Улыбка северного неба

***

      Что-то оборвалось в сердце старинных часов, веками отмерявших время в Малфой-Мэноре. И изменилось внутри меня. Несколько ночей подряд — бессонница. Сражаюсь с усталостью короткими промежутками полудремы и ударными дозами снотворного. Министерская работа навалилась, придавив к надгробию стола томами древних фолиантов. Мне необходимо отыскать несколько очень редких заклинаний и контр-заклятий, без которых планируемая операция Аврората могла бы сорваться. Я часами просиживал в библиотеке, терпеливо изучая документы, по моему мнению подходящие, а на проверку не содержавшие в себе ничего.       Разочарование. Сухая тишина.       В один из серых, будних дней, который я вновь проводил в вынужденном заточении библиотеки, на пороге читального зала появилась Грейнджер.       Мгновенно заметив меня, она сделала шаг назад, но, поймав мой взгляд, замерла в дверном проеме. Ее фигура, обрамленная облезлым деревянным косяком, — ожившая картина, которой идеально подходит название: «Вот так встреча».       Я подчеркнуто энергично машу ей рукой, и Грейнджер приходится войти. Продефилировав мимо, девушка бросает через плечо: «Привет, Малфой».       Легкий запах чего-то знакомого стелется за ней, и через миг я понимаю — это сладкий аромат ликера или какого-то другого алкоголя, которым дамы любят тушить внутренние пожары. Однако, рановато. Стрелки часов едва преодолели отметку полудня. По моим совиным меркам — рань несусветная.       — Что отмечала, Грейнджер? — громко вопрошаю я.       — День независимости, — глухо раздается из-за полки с «Прецедентами».       — И давно это с тобой?       Выглядывает, чтобы метнуть в меня две карие молнии:       — Тебе-то какая разница?       Рванув книгу за корешок, топает мимо, шурша плоскими подошвами старых лодочек. Какая же она отвратительно-жалкая! И где ее шарм? Верно, мне приснились все эти поцелуи. Слава Мерлину — это ночной кошмар.       Но тревога разрасталась в груди, когда я видел Грейнджер в коридоре Министерства, и это становилось загадкой, ведь я и раньше часто встречал ее на работе. Отделы, в которых мы служили, располагались на одном этаже. Но раньше я не акцентировал внимание на том, что уже до обеда от нее несет, как из винной лавки, а это верный путь на вылет.       Борясь с жалостью к девице, я взывал себя к разуму. Однако происки ума уступали воспитанию.       В воображении ярко рисовался образ Гермионы-алкоголички. Вот она, со множеством дисциплинарных взысканий, покачиваясь вышагивает к выходу — свежеуволенный сотрудник Министерства. Лицо ее — желтая луна посреди спутанной пакли волос. Под глазами такие логичные синяки. Да, я забыл про вонь давно немытого тела.       Дергаюсь, срываясь с места, выбегаю прочь из кабинета. Нахожу себя у ее дверей с занесенным кулаком. Что же делать? Фразы: «Эй, ну ты, давай уже, хорош пить», — явно будет недостаточно, а на что-то большее я, увы, не способен. Ведь это же Грейнджер, чего это я взялся ее опекать? Вообще, какое мне дело?       Разворачиваюсь, чтобы уйти, и вновь цветная картинка перед вздрогнувшими веками. Пьяная в свинью Гермиона лежит на мостовой, полоща волосы в луже собственной рвоты. Взвыв, я разворачиваюсь, а в голове стоит только эта картинка, в виски стучит собственный голос: «Тебе нужен план. Хороший, продуманный до мелочей».       Но за секунду его не придумаешь, а больше у меня времени нет, ибо на пороге своего кабинета появляется Главная Героиня моих кошмаров. Она выглядит не так уж плохо, если не считать все того же легкого запаха алкоголя, смешанного сегодня с чем-то шоколадно-кондитерским. О да, она пахнет как лежалый десерт. И я невольно втягиваю этот аромат чуть глубже. Замечает и, сморщившись, отстраняется.       — Что ты тут делаешь, Малфой?       Пошлый, прямой вопрос, требующий конкретного и незаготовленного заранее ответа. Грейнджер выжидает, враждебно разграничив расстояние между нами скрещенными на груди руками. Ноги ее широко расставлены, сужены глаза. Ни капли изящества, грации или сексуальности. Мне становится смешно.       Улыбка упрямо растягивает губы, деликатно давлюсь смешком.       — Что с тобой? — начинает сердиться Гермиона, — Что ты принял?       — Не занимаюсь подобными вещами на работе, — отвечаю я, смеясь уже в голос, — а вот тебе нужно завязывать с празднованиями.       — Так ведь день независимости, — пожимает плечами Грейнджер, — сегодня и всегда.       Ловлю тонкое запястье и развожу руки в стороны.       — Ты худая, как Дзикининки, и примерно столь же привлекательная.       — А ты, ты! — руки девушки непроизвольно сжались в кулачки. — А ты просто мерзкая трусливая мартышка, Малфой.       — Да, утихни, Грейнджер, не трать силы. Я к тебе с миром пришел. Можем сходить куда-нибудь в обед или вечером. Так и быть, угощу тебя приличной едой.       — Те места, которые ты посещаешь, мне не по карману, — отозвалась Грейнджер.       — А где ужинаешь ты?       — Дома.       — Тогда я навещу тебя сегодня.       — Я не умею готовить.       — Что ж, кулинаром буду я, только уж будь добра, не поленись прогуляться за продуктами, — с этими словами я извлек самопишущее перо из-за уха и под удивленным взглядом девушки нацарапал список необходимого прямо на ее запястье, добавив вслух. — Чтобы не забыла и не потеряла!       Дом, в котором жила она, та еще дыра. Два этажа: внизу крошечная кухня и едва втиснутый диван, представляющий, видимо, гостиную. Наверх ведет полуразваленная, жуткая лестница, и я ни за какие сокровища мира не решился бы по ней подняться. Судя по всему, там спальня по площади больше подходящая енотам или куницам, нежели даже такой крохе, как Грейнджер. Перехватив взгляд, она будто читает мои мысли:       — Меня все устраивает, в гости ко мне никто не ходит.       — Даже твои дружки? — ухмыляюсь я и тут же, спохватившись, роняю взгляд на носы своих туфель.       — Если ты про Гарри и Джинни, то там скоро родится ребенок, и у ребят другие заботы, нежели развлекать меня.       — О, Уизли быстро размножаются, — снова не держу в себе неприязнь к рыжему семейству. Гермиона логично заключает: «Они, вообще-то, Поттеры».       — Что не делает их краше.       Все еще сомневаясь, я стаскиваю туфли и ступаю на ковер.       Гермиона разворачивается ко мне спиной и ныряет в холодильник. Пока она вынимает оттуда продукты, мысленно отмечаю, что у нее недурной зад и ей следует чаще радовать коллег более обтягивающей одеждой.       Гермиона венчает натюрморт на столе огромной чугунной сковородкой и такой же, впечатляющих размеров, кастрюлей.       — Зелья в них же варишь? — я не упустил возможности поддеть ее.       — Давно ничего не варю. Покупаю готовое противопохмельное. А ты поменьше болтай. Что там у меня сегодня на ужин? Я потратила на продукты целое состояние. Надеюсь, ты удивишь меня кулинарным шедевром?       — Все хорошее стоит дорого, — мрачнею я, — а будет обыкновенная лазанья. Тебе нужно есть калорийные блюда, в противном случае ты сопьешься гораздо быстрее.       — А ты, значит, хочешь продлить мне это удовольствие? — едко отозвалась Гермиона. Она расположилась на диване, прикрыв ноги вытянутым синтетическим пледом.       Я управился довольно быстро, попутно отскоблив половину кухни от жира. Что поделать, некоторая педантичность заложена во мне с рождения. Ничего не могу с собой поделать — синдром отличника во всем. Расстелив на столе условно чистую скатерть, я старался прилично сервировать стол. И только закрыв пятна на полосатом холстине тарелками, вспомнил об одной детали. От мантии, болтавшейся на вешалке у входа, я вернулся к столу с букетиком желтых нарциссов. К удивлению, в бешенорасцвеченном доме Гермионы не нашлось места желтому, и мой букет выглядел на столе весьма нелепо. Но эти простые цветы привели Гермиону в необъяснимое состояние. Она поднялась с дивана и, шагнув к столу, долго рассматривала его, словно это не букет, а золотой слиток.       — Уизли не дарил тебе цветы?       — Как-то не случалось, — нехотя призналась Гермиона.       — А вообще... Кто-то дарил?       — Папа, мама… Гарри на прошлый День Рождения.       — С ума сойти, — чувство жалости к ней вновь предательски царапает по сердцу, и чтобы не показывать это, я отодвигаю стул, жестом приглашая свою даму.       Улыбаясь, она садится и даже правильно выбирает приборы. Располагаюсь напротив нее, спиной к еще не остывшей плите. Здесь даже теснее, чем кажется. Спохватившись, Грейнджер достает из кармана палочку и, направив ее на буфет, произносит: «Акцио». Тут же между нами возникает бутылка паршивого виски.       — Аперитив, — ухмыляется Грейнджер.       Я, кисло улыбнувшись, расплескиваю выпивку по разномастным бокалам.       — Ну, за встречу в моем доме, — торжественно произносит Грейнджер, но в глазах пляшет озорство.       — Поганый скворечник, этот твой дом, — мирно заключаю я и, подняв бокал, залпом осушаю его.       Ест элегантно, совсем не так, как можно было предположить. И я ловлю себя на мысли о том, что быстро осушаемая нами бутылка под закуску вскоре развяжет язык. Так и происходит, мы погружаемся в общие школьные воспоминания, среди которых так мало подходящих для милой болтовни за столом.       Но Грейнджер легко, алкоголь действует на нее не так, как на меня. И как подушка безопасности — между нами недопитая бутылка. Самое время свалить, ибо мой план по трезвому ужину с треском провалился. Но сегодня я первым ловлю равнодушную ладонь и стремлюсь узнать, каковы теперь ее губы на вкус.       Немного горчат, как поражение, которое я терплю в этот вечер. Появляется чуть сладковатая нотка ее капитуляции — дрожащие пальцы Гермионы проникают под мою рубашку. Отчаянно сводит скулы, когда я признаюсь себе, сколь велико мое желание. Она не похожа ни на одну из прежних моих весьма однотипных любовниц. Жарко и глубоко дышит: «Пойдем наверх».       Как хорошо, что я не произносил страшных клятв по поводу жуткой лестницы вслух — старушка с честью выдерживает нас обоих. Снимаю спиной Грейнджер со стен несколько старых колдографий, с которых недоуменно взирают ее псевдо-друзья. Они падают на пол, трескаются стекла в дешевых рамках.       Спальня тесна, и почти все пространство занимает платяной шкаф. В нем, совершенно точно, несколько одинаковых серо-голубых мантий. Узкая, похожая на тюремные нары кровать — келья одинокой монахини Грейнджер. Я недоумеваю, как мы уместимся на ней вдвоем, но становящиеся слишком глубокими поцелуи делают это несущественной деталью. Я ударяюсь локтем о шкаф, спинку кровати и даже подоконник, пока она пытается устроиться подо мной. Мерлин, я даже не смог до конца ее раздеть. Мне предоставляются маленькие островки горячего женского тела, все остальное рисует фантазия.       Мерно покачивается корабль на легких волнах. Златовласый ребенок Драко проносится по выскобленной добела деревянной палубе. Доски сыры и приятно холодят ступни. Над головой яркое июльское солнце и паруса пузатых облаков. Пахнет солью, морем, детством, что-то отчаянно, навязчиво задевает лицо.       Открываю глаза. Спальня Грейнджер. Замусоленная занавеска, развевающаяся на ветру, как пиратский флаг, касается моего лица. Тяжесть в голове — последствия вчерашних излишеств. Но почему боль разливается в каждом участке тела? Ко мне применили заклятие Круциатус? Пытаюсь пошевелиться, жалобным скрипом взвизгивает кровать подо мной. О, как же мы тут вдвоем спали? Взгляду предстают собственные коленки, не вписавшиеся в узкий матрас.       Сажусь.       На прикроватной тумбочке, размером с обувную коробку, залапанный кусочек пергамента:       «С добрым утром, Драко. На кухонном столе противопохмельное, ключи у входа. Желаю хорошего дня».       Грейнджер! Я опоздал на работу из-за твоей долбанной деликатности. Отчего так сладко спалось в твоей конуре? Что я сделал с тобой? Сегодня ты самая красивая во всем Министерстве. Глаза твои будто солнца лучи, голос, слышу, звенит где-то поблизости. Волосы аккуратно расчесаны и собраны в прическу, обнажена тонкая белая шея.       Свернуть бы тебе эту шею.       Чтобы не пришлось вновь с надеждой появиться к вечеру у порога твоего Грейнджречника. Чтобы не видеть, как ты в простом махровом халатике открываешь тонкую фанерную дверь. Чтобы не чувствовать твоих пальцев, по-хозяйски затаскивающих меня за порог, и больше не ведать твоих губ, сладко высасывающих из меня надежды вернуться в близкое прошлое, когда тебя в нем еще не было.       Поцелуй затянулся на месяцы, рисковал продолжаться годами, и Грейнджер старалась, как могла. Она приводила свой домик в порядок, вычищая и вымывая безобразную грязь. Я предлагал Гермионе снять для нее жилье просторнее, но она с улыбкой твердо отказывала мне: «Этот дом заработала я сама, значит этого и заслуживаю». Не разрешала даже сменить кровать, и мы продолжали ютиться на трехфутовом острове Похоти. После первой же трезвой ночи мне стало понятно, как мы на ней умещались. Секрет заклинания, делающего эту кровать просторной вовсе не волшебный. Крепкие объятья. И всю ночь наградой за затекшие руки и ноги — нега ее кожи, ее бесстыдная нагота. Пошевелившись во сне, я набредаю на Грейнджеровские сокровища и не в силах заснуть вновь. Мы занимаемся любовью порой несколько раз за ночь. Иногда продолжаем днем. И, кажется, я перестал замечать убогость обстановки, плотно окружившей, затянувшей меня.       Грейнджер никак не могла повзрослеть и избавиться от себяразрушающих мыслей и алкоголя. Вся ее жизнь осталась где-то в довоенном еще прошлом. У нее оставалось только два состояния — пьяная и веселая Гермиона, увлекающая меня за собой, все реже и реже превращающаяся в ту девушку, которую я знал в школе. В такие дни я находил ее в глубокой задумчивости. Она что-то писала в своей записной книжке с дешевой клеенчатой обложкой, которую всегда от меня прятала.       Облаченная в клетчатую юбку, сидела, уставившись в окно, абсолютно трезвая, печальная. Я становился лишним в ее доме теми вечерами. Она намекала, и если я отказывался, прямо просила оставить ее на время.       Время. Вокруг меня постоянно выходили из строя часы. Старинные часы дома, затем мой наручный хронометр. Взамен мама подарила мне новые, современные, но я утопил их в туалете. Браслет расстегнулся, и они золотой змейкой ускользнули в нужник.       Остановились часы в доме Грейнджер. Не звонил будильник. Время пыталось оставить здесь и сейчас, мы разрывали его мгновенья на прошлое и будущее. Так не могло продолжаться. Треснул холст настоящего.       Я навсегда запомню тот вечер.       Мы не виделись неделю или около того, и я успел хорошенько соскучиться по ее тесной спальне. Гермиона пригласила меня на чай, шутливо мотивируя свой поступок отсутствием денег до зарплаты. А ей страсть как хочется пирожных. Она всегда находила причины, не желая признаваться в своих слабостях и позвать просто так. На горячие бедра.       Дом не заперт, я без стука вошел. Застал ее с молотком и деревянным клином в руках. Что-то там окончательно сломалось в ее лестнице, и она, выбиваясь из сил, колотя молотком то мимо, то по пальцам, никак не могла устроить все, как надо. На ней моя рубашка, которую я прожег сигаретой, но она не разрешила выбросить и теперь таскает сама. На ней мои сломанные часы и босоножье. На цыпочках поднимается, короткий вдох вечности, замирает и вновь возвращается к начатому. На лбу упрямицы выступили бусинки пота. Я подхожу к ней и забираю клин и молоток. Двумя точными ударами ставлю его на место.       — Спасибо, — шепчет она, щекочет раздраженную недавним бритьем щеку волосами, ресницами, поцелуем.       — Ты же волшебница, к чему тебе это? — кошусь недоуменно на молоток.       — Не все можно исправить при помощи волшебства!       — Я о том же говорю. Давай, бросай эту развалюху, я помогу тебе купить новый дом.       — Зачем мне новый? — смеясь, танцует плечами она. — На мой век хватит, а там, сделаешь с ним, что захочешь! Вот умру и оставлю тебе его в наследство, Драко!       —Что?! О чем ты, идиотка, говоришь? Какая смерть? Тебе двадцать пять! И что я буду делать с твоим наследством? Продам и куплю бутылку виски? Мороки больше, так что живи, — пытаюсь отшутиться я.       На глаза ее наворачиваются слезы, и она неловко пытается уткнуться мне в плечо. Я удерживаю ее, отталкивая. А она продолжает начатый уже диалог. Сирену в Грейнджер не заткнуть сейчас ничем.       — Скажи, Драко, а зачем мне новый дом?       — Чтобы я был уверен, что ты не свернешь себе шею, когда будешь пьяная спускаться по лестнице.       — Какая веская причина, — горько замечает Гермиона, — скажи, на к-о-й м-н-е х-р-е-н-о-в н-о-в-ы-й д-о-м?       — Чтобы жить в нем, чтобы встречать гостей, не знаю… не знаю…. — я действительно не мог найти доводов, хотя, клянусь, до этого в голове роилась тысяча причин.       —А я знаю… Знаю, что ты хотел бы откупиться от меня.       — Чего?       — Ну, сказать таким образом свое сраное благородное спасибо за все, что было между нами. Потому что вы, аристократы сраные, не можете взять и просто так сказать, что все было отлично, но дальше нам не по пути. Тебе надо оставить на память о своей бледнокожей жопе несколько рвущих сердце воспоминаний. Благородная ты тварь, Малфой. Ты ведь кинуть меня пришел? Так?       Мой взгляд падает на кухонный стол. На нем хорошо початая бутылка коньяка, что на порядок дороже ее обычного пойла. Рядом с бутылкой «Пророк», в котором на первой, блин, полосе новость о моей свадьбе с Асторией Гринграсс. Ну, конечно же, моя мать не смогла обойтись без помпы. Ей необходимо сделать из венчания любимого сынули событие века в магическом мире. Первая полоса ежедневной газеты? Да, странно, что по улицам еще не летают громкоговорители.       — Ты не так все поняла. Я останусь с тобой.       И, Мерлин, лучше бы уж я заткнулся и оставил ее на какое-то время. Ведь в следующий миг она налетает на меня. Маленькие кулаки колотят в грудь, в бессилии надеясь причинить хоть какую-то боль. Она визжит неразборчиво и плачет горько.       — Я недостаточно хороша, чтобы привести меня в свой дом?       — Гермиона, — ловлю в воздухе слабые руки, прижимаю к губам, — ты так ничего и не поняла. Пройдя войну и сражаясь, не поняла, за что боролась. И что есть вещи, которых не изменишь, даже добившись полной капитуляции. И одна из этих данностей — моя семья. Которые всегда, чего бы им это ни стоило, будут верны себе. И пусть они признаны неверными большинством, и даже если они будут объявлены вне закона, Малфои останутся Малфоями, хочешь ты того или нет.       — То есть тебе нужны чистокровные отпрыски и Гермиона Грейнджер не подходит для производства таких? — в самую точку попадает она.       — Именно, — соглашаюсь я, как бы ни жестоко это прозвучало, — но Гермиона Грейнджер подходит для всего остального. Функция Астории — деторождение. Когда она подарит роду наследника, я смогу оставить ее, дав все для того образа жизни, к которому она привыкла. И тогда… тогда рядом будешь ты.       Не помню, как я оказался под дождем, стоя на собственном плаще и обнимая картонку с пирожными. Повернулся ключ в замке, за дверью заскрипела проклятая лестница. Я ухмылялся тогда… Упрямая девица. Но ничего, мы и раньше не всегда ладили, надуется на недельку, и все снова вернется на прежние места.       Я был далек от истины.