Stained Glass / Витражи

Если бы Чонин носил часы, то проверял бы время каждые несколько минут. Но он не носил их, так что вместо этого ему приходилось поглядывать на настенные часы. И он не мог позволить себе проспать всю эту лекцию, как предыдущие, потому что должен был вылететь из аудитории, как только занятие закончится. Не то чтобы он вообще мог спать сейчас — его мышцы зудели, а чувства были живы. Чонин не мог вспомнить, когда в последний раз был так заинтересован кем-то или чем-то. Может быть, первогодкой в средней школе? И как это произошло, что он так расклеился за последние несколько дней из-за невинного певца? Это было немного слишком для понимания Чонина, однако, как бы то ни было, ему нужно увидеться с ним еще хоть раз. Когда преподаватель закончил лекцию, Чонин был одним из первых, кто сорвался со своего места, толкая людей, чтобы добраться до двери. Не заботясь о ком-либо, Чонин пробирался через море недовольных «Эй!», когда натыкался на людей, не заботясь об извинениях. Он почти беззвучно бросал: «извини», пытаясь попасть к лестнице на первом этаже. Пробежав следующие четыре лестничных пролета, уворачиваясь от людей так, как только мог, Чонин убеждал себя, что он успеет. Стоя за дверью, он согнулся и поставил руки на колени, пытаясь отдышаться в течение нескольких секунд. Когда дыхание, наконец, выровнялось, Чонин тихо приоткрыл дверь, и, к его облегчению, в комнате было еще пусто. Лишь несколько стульев, поставленных рядом с витражом. Во второй половине дня солнце окрасило пол погруженной в тишину комнаты в смелые яркие цвета. Чонин быстро нашел убежище в задней части комнаты, где он был спрятан от чужих глаз, и стал ждать. За неделю до этого Кенсу пришел в 4:30, а сам Чонин тогда пришел на десять минут раньше. Согласно часам на стене, у него было еще двадцать минут. «Этого времени как раз достаточно», — подумал Чонин, вытаскивая свой скетчбук и медленно скользя кончиками пальцев по бледно-ванильной бумаге. Это было то, что он делал, прежде чем начать новую работу — маленький ритуал. Чонин любил плавную, еще немного зернистую текстуру толстой бумаги для рисования. И прикоснувшись к чистому листу, сосредоточившись, он мог уже работать на нем карандашом, чернилами или кистью. Сняв свою шапку и положив ее на колено, Чонин долго изучал взглядом окно, прежде чем его карандаш запорхал над бумагой…

***

Это был длинный день, и Кенсу просто хотелось уйти домой и залезть в постель, никуда больше не выходя. Однако у него была лекция в шесть вечера и пробел в полтора часа до нее, так что он отложил свои мечты о мягком матрасе и подушке и направился на третий этаж в комнату практики, чтобы продолжить репетицию выступления в драмкружке. Если ему действительно повезет, то она окажется свободной. Кенсу осторожно толкнул дверь и был рад никого не обнаружить внутри. Он раскладывал нотные листы на столе у окна, когда увидел кусочек бумаги глубокого кремового цвета, лежащий на поверхности одной из складных парт. Заинтригованный, он бережно поднял его двумя руками, так, чтобы листок не помялся в центре. Это был изящный карандашный эскиз ангела с витража. А над ним было написано простыми жирными черными штрихами: «Для парня, который поет». Кенсу почувствовал, как его пульс ускорился. Он здесь? Человек, создавший это прекрасное творение в его руках? Кенсу обвел глазами комнату, однако никого не увидел. Только когда его глаза скользили по спинкам стульев в задней части комнаты, он заметил носок темно-синих кед. Вероятно, на территории кампуса сотни людей разгуливали в темно-синих кедах, но единственная пара, которую он когда-либо замечал, принадлежала Чонину. Кенсу думал о том, должен ли он пойти и увидеть его, потому что он действительно этого хотел. Ох, как же он хотел увидеть Чонина! Однако Чонин — даже если это был он — решил оставить ему рисунок, вместо того чтобы сказать «привет», так что, возможно, он не хотел, чтобы Кенсу знал о его присутствии. Кенсу просто должен был верить, что Чонин окажется на автобусной остановке вечером четверга. Таким образом, он только укрепил свое желание увидеть парня. Насильно сконцентрировавшись, Кенсу вылил все свои эмоции в этот час пения, который у него был. Может быть, из-за мысли, что Чонин был там и наблюдал за ним, но Кенсу больше не делал ошибок в тот день, и даже в его голосе появилось больше эмоций, чем обычно; когда он закрыл глаза и начал мечтать о татуировках и светлых волосах, и о парне в окне автобуса… Через несколько минут после того, как Кенсу вышел из комнаты, Чонин вышел из своего укрытия. Он отложил свои художественные принадлежности и теперь встряхивал пальцы и запястье правой руки, затекшие от полутора часов почти беспрерывной работы. Когда он проходил мимо стульев, где Кенсу так красиво пел, Чонин замер на ходу, увидев лист сине-разлинованной нотной бумаги на одной из складных парт. Его желудок перевернулся, когда Чонин поднял его и прочитал слова, написанные удивительно неопрятными каракулями: «Для парня, который рисует. Спасибо. (617) 418-1418». А потом тишина комнаты наполнилась хриплыми, но теплыми смешками Чонина.

***

Кенсу не видел никаких признаков присутствия Чонина с прошлого четверга, и он так и не получил каких-либо сообщений. У Чонина был его номер в течение уже двух дней — почему же он не написал или не позвонил ему? Быть может, Чонина и не было во вторник в той комнате? Кенсу сокрушенно вздохнул. Или, может, он не видел оставленную записку? Что делать, если он не придет на остановку? Что делать, если Кенсу никогда не увидит его вновь? И, о Боже, почему он ведет себя словно влюбленная школьница? Несмотря на свои разболтанные мысли и неуверенность, Кенсу придерживался заданного курса и продолжал свой путь. Когда автобусная остановка показалась в поле зрения, он тихо ахнул, увидев высокую худую фигуру, прислонившуюся к прозрачной стеклянной стене остановки. Уличное освещение было тусклым, но Кенсу легко мог разглядеть светлые волосы и витиеватые узоры на шее парня. — Хей! — Чонин улыбнулся. — Хей! — улыбнулся Кенсу в ответ.