Stained Glass / Витражи

Я дую против ветра, Притворившись, что я невесом, И мне хорошо.*

Чонин смотрел то на записку на тумбочке, то на экран телефона. Он сохранил этот телефонный номер еще двадцать минут назад, и теперь его нахождение в телефоне беспрестанно мучило Чонина. Он больше всего на свете хотел позвонить Кенсу и выяснить, как этот хрипловатый голос будет звучать в непосредственной близости с его ухом. Он хотел хотя бы отправить сообщение, что-то обычное, вроде: «Привет, как прошел твой день?» Чонину нужно было лишь наладить контакт — просто каким-то образом быть рядом с Кенсу. Но если он использует этот номер из неаккуратных каракулей — это будет означать, что именно он сделал набросок этого ангела или, в самом худшем случае, Кенсу мог понять, что он наблюдал за ним, сидя в той комнате, подозрительно напоминая сталкера. Нет, это не сработает. Чонин не был готов признаваться в том, что был в комнате с Кенсу, у него все еще оставалась работа. Он не использовал свой Nikon DSLR в аудитории, потому что шум затвора был слишком громким, так что он сделал несколько снимков Кенсу рядом с витражом на свою бесшумную телефонную камеру. Он уже распечатал фотографии, и теперь они лежали аккуратным веером на его рабочем столе. Его родители были не очень-то заботливы, однако у них были деньги — вот почему у него был огромный архитекторский стол в его же спальне в 300 квадратных футов**. Они отдали в его распоряжение просто бескрайний океан личного пространства, таким образом почти сведя на нет возможность случайного столкновения друг с другом в доме элитного района в центре Спрингхэвен. Еще в детстве Чонин понял, что родители не были близки, ни друг с другом, ни с ним. Он не знал: было ли это правильным, но в конце концов после нескольких лет неловких приветствий и пожеланий спокойной ночи он привык намного чаще слышать: «У тебя достаточно денег для школы?» Отсутствие ожиданий помогло. Очень помогло. Они никогда не ссорились. Иногда Чонину казалось, что он хочет, чтобы это произошло, тогда бы это означало, что им, так или иначе, есть до него дело. Однако никто и никогда не повышал голос в семье Ким. Никто. Даже когда после первой сессии Чонин пришел с покрасневшей и болящей шеей от сложного эскиза ангельских крыльев на ней, единственной реакцией, которую он получил, было лишь спокойное замечание его матери о том, что если она ему разонравится, то ее можно будет свести лазером. Он поморщился от воспоминаний, а после боролся сам с собой в течение еще нескольких минут, прежде чем не пришел к выводу, что не умрет, если дождется ночи четверга и только тогда увидит Кенсу. Он решительно сложил записку Кенсу в четыре раза и уже собирался положить ее в ящик, как, передумав в последнюю минуту, засунул ее в свой бумажник. Чонин отказался думать о том, почему хотел носить этот клочок бумаги с собой. Он осторожно прикалывал картинки на пробковую доску и доставал рисунок, над которым работал все то время, что Кенсу пел о чьем-то притяжении. Включив песню из альбома Incubus — Morning View, Чонин почувствовал, как его руки расслабляются, а разум очищается, когда тяжелые гитарные аккорды и слегка хриплый вокал Брэндона Бойда заполнили тишину комнаты. Но как только песня дошла до части: Я дую против ветра, Притворившись, что я невесом, И мне хорошо. Я хотел бы, чтобы ты был рядом, Я хотел бы, чтобы ты был рядом...*** И словно чистый холст, разум Чонина был заполнен изображениями парня, окутанного багровыми, синими и золотыми тенями… Решив не сопротивляться внезапно нахлынувшему желанию, Чонин потянулся за карандашами и открыл скетчбук. Кончики его пальцев коснулись листа цвета слоновой кости, которые уже были заполнены карандашными набросками, напоминающими бесплотных ангелов и разноцветное, словно драгоценные камни, стекло. Закрыв глаза на несколько секунд, Чонин сосредоточился, прежде чем вновь открыть их. Он громко выдохнул и начал работу, пока Incubus продолжал играть на фоне…

***

Он ждал почти десять минут, но холод не беспокоил его как неделей ранее. Чонин надел свободную черную худи и черные джинсы, плотная ткань облегала его мускулистые бедра. Также на нем была новая черная кожаная куртка, чтобы не пускать осенний холод, вместо изношенной коричневой, которую он надевал в прохладные ночи. Чонин проверил свой телефон: 21:18. Где он? Мышцы Чонина беспокойно заныли, однако он заставил себя вернуться в обычную неподвижность и прислониться к стене. Чонин смотрел на размытые фигуры в окне бара Эйса, когда услышал мягкое покашливание. — Хэй! — Чонин забыл о том, что должен быть крутым, и просто улыбнулся, его глаза жадно осматривали парня, которого он не видел два дня.  — Хэй! — в уголках глаз Кенсу появились морщинки, когда он подарил Чонину теплую улыбку. — Ты здесь. — Да. Да, здесь…  — Ты ждешь автобус, да? — Вау! Кенсу ругал себя за очевидный и совершенно ненужный вопрос. Почему он просто не мог быть нормальным? И почему Чонин такой привлекательный в черном? Мрачный цвет только выделял его красивые черты, а татуировки еще больше поражали, и он выглядел таким горячим, и… и теперь Кенсу едва ли мог составлять предложения. — Эм, по поводу этого… Вообще-то, я не жду автобус, потому что в принципе не езжу на автобусах. Я соврал тебе на прошлой неделе. Я просто хотел подольше поговорить с тобой, вот и поехал. Моему другу пришлось забрать меня из Эппертона тогда.   — Я… Я не знаю, что и сказать, — и Кенсу, действительно, не знал. Но его сердце, словно привязанный воздушный шар, вдруг освободилось. Стало невесомым.  — Скажи, ты позволишь мне подвезти тебя до дома? Крис меня убьет, если я попрошу его снова вытащить меня из Эппертона.  — Ты водишь? — брови Кенсу поднялись вверх от удивления.  — Не совсем, — Чонин застенчиво провел пальцами по своим бакенбардам, прежде чем продолжить. — Я приехал на мотоцикле.  — Я никогда не ездил на нем, — Кенсу, действительно, хотел задушить себя в этот момент за то, что был наиболее неловким человеком во всем мире.  — Это значит да? — Чонин послал ему вопросительный взгляд. Даже в тусклом свете лампы Кенсу выглядел взволнованным: тревожные большие глаза на его бледном красивом лице выдавали его. Его пальцы беспокойно сжимали лямки рюкзака. — Это зависит… — От?  — Являешься ли ты убийцей, который собирается прикончить меня и оставить мое тело на каком-то заброшенном складе. Я не могу поверить, что только что сказал это. Просто. Убей. Меня. Теперь, — Кенсу застонал и сжался от своей способности всегда говорить что-то худшее в самый неподходящий момент. — Я не сделаю этого, — Чонин рассмеялся. — И не каждый, кто имеет татуировки, является смертоносным убийцей, я обещаю. — Хорошо. Я поеду с тобой. И прости, что я был груб, — застенчиво пробормотал Кенсу. Он выключил голос матери, который приказывал ему на высоких тонах в его голове: «Не смотри на незнакомцев! Не разговаривай с незнакомцами! И, ТОЧНО, Я ПОВТОРЮ: не соглашайся на предложение подвезти от незнакомцев!»  — Тебе сразу нужно домой? Там есть местечко, куда я иногда захожу. Кафе Ориоле. У них отличный кофе и пироги.  — На самом деле, я… безумно голоден.  Чонин продолжал спокойно наблюдать за ним с полуулыбкой, появившейся на его загорелом лице. Затем он завел Кенсу за автобусную остановку, где припарковал свой блестящий жемчужно-белый байк 2012 Yamaha EZ1. — На мотоцикле может быть холодно, — просто сказал он, передавая ветровку с капюшоном цвета морской волны Кенсу, который лишь что-то благодарно пробормотал и начал снимать свой рюкзак. Чонин забрал его, чтобы тот смог одеться. — Она немного… большая, — усмехнулся Кенсу, его пальцы едва были видны из-под манжет, когда он закинул рюкзак на плечи.   — Это самая маленькая вещь в моем шкафу, — виновато проговорил Чонин, поднося черный шлем к Кенсу. Пока младший изо всех сил пытался подтянуть рукава, Чонин осторожно надел шлем на его голову и потянулся за ремешком. Его пальцы быстро коснулись гладкой кожи на подбородке Кенсу, когда он затягивал его, и глаза того слегка расширились при контакте от шока. Он наблюдал за Чонином сквозь стекло, как мотылек за пламенем свечи. В первый раз, когда Чонин увидел эти глаза, он знал, что не сможет выдержать взгляд Кенсу. Он только надеялся, что тот никогда не поймет, что должен был лишь спросить, чтобы Чонин обнажил для него всю свою душу. Быстро разрывая зрительный контакт, Чонин надел свой шлем и элегантно перекинул длинные ноги, удобно усаживаясь. После того, как Кенсу устроился позади него, Чонин включил зажигание, и двигатель взревел. Испугавшись, когда мотоцикл рванул вперед, Кенсу инстинктивно обнял Чонина за талию, пытаясь поймать равновесие. В смущении он почти сразу же убрал руки, но потом Чонин повернул за угол, и мотоцикл наклонился очень близко к земле. Потрясенный ощущением падения, Кенсу вновь схватился за Чонина, чтобы не упасть. Он не годился к поездкам на мотоцикле и мысленно стонал, когда отпускал Чонина, стараясь не думать о том, насколько приятно ему было держаться за него.  — Оставь их! — Чонин перекрикивал ветер, все громче свистящий в ушах, когда они ускорялись. — Что?  — Руки! Оставь их! — крикнул Чонин и положил прохладную левую руку на такие же холодные руки Кенсу, заставляя их плотно прижаться к животу Чонина. Кенсу не ответил. Он просто прижался щекой к кожаной куртке на спине Чонина и крепко схватился за него, беззастенчиво наслаждаясь его теплом.