Stained Glass / Витражи

Ноктюрн — фортепианная пьеса, имеющая мягкую и несколько печальную мелодию, на которую вдохновила ночь или же она сама навевает воспоминания о ней.

Кенсу с Чонином просидели в парке почти до часа ночи, прижатые друг к другу бедрами и плечами, переплетая пальцы между собой, заполняя некоторые пробелы из жизни друг друга. Было тихо, так тихо, что единственными звуками были лишь провалы, взлеты и падения их хриплых голосов да стрекотание последнего полевого сверчка. Скоро погода будет слишком холодной для любых насекомых. Левая рука Чонина лежала на плече Кенсу, и он убеждал себя, что она не притягивала его, но чувствовал нечто похожее. — Становится поздно. Полагаю, мне нужно вернуться домой, — проговорил Кенсу, а его голос был пронизан нотами сожаления. — Ты можешь остаться еще ненадолго? — Чонин не произнес: «со мной», но он чувствовал, как слова отдались больным эхом в груди. — Может быть, но лишь чуть-чуть, завтра суббота — у меня хоровая практика в девять, а мой голос портится, когда я сплю меньше семи часов. Я в хоровом клубе Гарнье, я говорил тебе? — Нет, но я должен был знать, что ты мальчик-хорист, — дразняще произнес Чонин. — Не говори так, будто это что-то плохое, — Кенсу посмотрел на него. — Я не это имел в виду, клянусь. Просто ты на вокальном отделении. Не нужно много ума, чтобы понять, что ты состоишь в клубе хора. — Мне не нравится слово «хорист». Это заставляет меня чувствовать, словно я должен быть одет в длинные белые одежды, а все мои действия обязательно чисты и невинны, и сам я с мерцающим нимбом над головой. Это не про меня. — Эм… Думаю, из того, сколько раз ты целовал меня, я хорошо понял это, — Чонин усмехнулся, его смех был таким глубоким и низким, что Кенсу почувствовал в своем животе сотни бабочек, разворачивающих свои крылья и порхающих. — Я не аморальный, — проворчал Кенсу, вытянув ноги и глядя на них. — А я никогда этого и не говорил, — лишь сказал Чонин, прежде чем нежно поцеловать Кенсу в том месте, где его челюсть встречалась с бледными и тонкими линиями шеи. Кенсу повернул к нему голову — выражение его лица резко изменилось, когда он наклонился вперед и поймал губы Чонина своими. Прохладный ночной воздух щекотал щеки и нос, однако все, что они замечали, было тепло, когда они исследовали рты друг друга; их языки флиртовали и дразнили, а руки притягивали друг друга еще ближе. В конце концов, именно Чонин был тем, кто отстранился. Если бы это был кто-то другой, то напряжение только нарастало и, возможно, закончилось бы стремительным поиском любой доступной кровати для бездушной связи на один раз. Но это был Кенсу, и Чонин не хотел, чтобы то же случилось и с ним. Он не знал, чего хотел от Кенсу, или же чего Кенсу хотел от него. Но Чонин был уверен, что тот заслуживал гораздо большего, чем то, что он делал в прошлом с другими. Каким-то образом он знал, что с Кенсу он не проснется в одиночестве на следующее утро, пустым и разбитым. — Так почему ты хотел меня видеть сегодняшней ночью, Чонин? — Я не хочу об этом говорить, Кенсу. Мне очень жаль, но… Я просто не хочу думать об этом снова. И вообще когда-либо. — Я имел в виду, почему я? Почему ты пришел ко мне? — Кенсу играл с пальцами Чонина, когда пристально посмотрел на него. — Я не знаю. Я просто хотел видеть тебя. Не кого-нибудь еще. Только тебя. — Мы едва знаем друг друга, — Кенсу очертил черную «Ы» на указательном пальце Чонина. — Речь не о том, как долго мы знакомы, Кенсу. Ты просто заставляешь меня чувствовать, словно все вокруг останавливается, и существуем только мы. И на некоторое время я могу забыть обо всем, что тревожит меня, — Чонин в отчаянии вздохнул. — Я нисколько не разъяснил ситуацию. — Я думаю, что понял тебя, — мягко произнес Кенсу, прежде чем уткнуться носом в шею Чонина и вздохнуть, когда рука того притянула его ближе. Они спокойно сидели там какое-то время, просто позволяя миру замереть, пока они вдыхали запах друг друга и запоминали ощущения от прижатых друг к другу ладоней. Так близко, как только возможно. Кенсу мог чувствовать пульс Чонина своей щекой, ритмично стучащий под загадочно изысканными черными линиями татуировки крыльев ангела. Он слышал мягкий свист воздуха, когда Чонин прижался щекой к его макушке и вздохнул вроде как с облегчением… или, возможно, даже с удовлетворением. 

***

— Я заеду за тобой в семь? — спросил Чонин, когда они остановились на краю лужайки перед домом Кенсу. Он припарковал свой мотоцикл в конце улицы, и они шли по улице так тихо, как только могли. Кенсу кивнул, улыбаясь, и они обменялись одним последним затяжным поцелуем, прежде чем он направился к своей входной двери. Быстро открыв дверь, Кенсу подошел к ближайшему окну и выглянул наружу: Чонин все еще стоял там как страж, почти как ангел-хранитель.  Татуированный ангел. Слова прошелестели в разуме Кенсу, и он поморщился от таких несуразных и дрянных мыслей. Он покачал головой — говорил же себе, что ему действительно нужно поспать. — До Кенсу, — парень напрягся, когда его правая нога только опустилась на первую ступеньку. — Мам, ты здесь? — потрясенный ее неожиданным присутствием в полутьме, Кенсу не смог придумать ничего получше. Как только она вышла из тени, Кенсу увидел ее морщинку на лбу и сжатые губы и понял, что сейчас произойдет. — Кто был этот мальчик, которого ты только что целовал? — Он… кое-кто из школы. С художественного направления, — осторожно сказал Кенсу и приготовился к долгой и громкой лекции о том, почему он не должен был целовать мальчика, покрытого татуировками. По крайней мере он знал, что это не будет лекция о поцелуях мальчиков в общем, так как он уже пережил ее на целых десять дней, когда ему было семнадцать. Прошло четыре года с тех пор, как мать обнаружила его ориентацию и уже давным-давно пришла с ним к соглашению. Она неохотно приняла это после того, как поняла, что никакое количество нытья не убедит ее сына любить девушек.  — Кто его родители? Чем они занимаются? — Понятия не имею! — Кенсу был смущен: где же лекция о татуировках? — Ты не имеешь ни малейшего представления о его происхождении, но целуешь его в темных углах улиц посреди ночи? — По всей справедливости, мам, это было довольно хорошо освещенное место, и это случилось перед нашим домом, а не в темной подворотне. — Не пререкайся со мной, Су! — она грозно взглянула на него, однако Кенсу почувствовал, как его мышцы стали постепенно расслабляться. Больше она не называла его полным именем. Видимо, у него еще есть надежда. — Почему у этого ребенка светлые волосы? Разве он не знает, что азиаты выглядят второсортными со светлыми волосами? — Но, мам, половина k-pop индустрии осветляет волосы. — Как я уже говорила, второй сорт, — она выразительно закатила глаза, прежде чем возобновить допрос: — Почему ты не сказал мне, когда ушел? — Было уже позже десяти, и ты спала. Я не хотел тебя беспокоить. — А заставить меня беспокоиться во время болезни в течение полутора часа было как-то лучше? — сарказм почти стекал с ее голоса, и Кенсу чувствовал себя Дюймовочкой. — Я думал, ты позвонишь мне, если тебе что-то будет нужно. — Я звонила четыре раза, Су. — Что? Звонила? Но мой телефон не звенел. — Ох, он звенел. В твой комнате. Я поняла, что слышу шум из твоей комнаты во время четвертого звонка. СКОЛЬКО РАЗ Я ПРОСИЛА НЕ ВЫХОДИТЬ ИЗ ДОМА БЕЗ ТЕЛЕФОНА?!  — Мне жаль, мам. Это вышло случайно. Я спешил, — Кенсу вспомнил неспокойное выражение лица Чонина и его просьбу о том, чтобы он быстро спустился, и Кенсу не жалеет о том, что забыл свой телефон. Он никогда не будет жалеть о чем-то, связанном с Чонином. Его уши уже горели от того, что еще собиралась сказать его мать. Но у них все будет хорошо.

***

  Когда мотоцикл Чонина несся по пустынным улицам, его мысли вращались с постоянной скоростью, и все круги приводили его обратно к парню с ангельским голосом. Кенсу был воплощением всего, что Чонин обычно избегал при рассмотрении вопроса о редком «подцеплении парней». Он не был таким изнуренным, как Чонин. Он не избегал связи с другими людьми и их жизнями, он не отказывался от близости, как это обычно делал Чонин. И в то время, когда Чонин был завален случайными связями, которые он разрывал без каких-либо угрызений совести, он знал, что, без сомнения, Кенсу был не тем человеком, от которого кто-то мог бы просто уйти без оглядки. Он всегда был осторожен, выбирал людей, столь же эмоционально отстраненных, как и он сам, так что Чонин не мог понять, почему он так обращается с Кенсу. Все в нем излучало ожидания. Обязательства. Привязанность. Всего этого Чонин боялся и старался не иметь ничего общего все эти годы. Но несмотря на то, что его разум говорил ему бежать от Кенсу так быстро, как он только мог, сердце Чонина категорически отказывалось слушать, а продолжало таять и все больше и больше привязываться.  Чонин словно шел по канату между полной бесчувственностью и чувствованием всего. Он громко и разочарованно вздохнул и ускорился…

***

 — Что, черт возьми, не так с твоим голосом? — спросил Минсок, когда они вместе вышли из комнаты практики. Они только что час прорепетировали «Прощай, моя сладкая Амариллис». Это было акапельное произведение с участием нескольких певцов, и они с Минсоком, как тенора, стояли рядом друг с другом при обычном построении. — Долгая история, но тебе достаточно знать, что я спал лишь пять часов. А ты знаешь, что это значит для моих связок, — Минсок молча и укоризненно посмотрел. — Не начинай! Мама уже назвала меня моим полным именем не менее одиннадцати раз, пока читала мне длинную лекцию в два часа ночи. Я не хочу, чтобы и ты проделал то же самое, Ким Минсок. — Где, черт возьми, тебя носило, что в итоге твоя мать кричала на тебя в два часа ночи? Это как-то связано с тем татуированным художником? — Минсок сузил умные глаза. — Неважно, — а потом Минсок на мгновение отвлекся, когда Лухан появился из ниоткуда и обнял его сзади, руками сжимая его плечи. — Прекрати! — зашипел Минсок. — Люди могут увидеть. Его голос звучал возмущенно, однако Кенсу не пропустил ту искру удовольствия в его глазах, как раз перед тем, как он выпутался из хватки Лухана. — Как прошла практика? — бодро спросил тот, когда вновь обнял Минсока за плечи и быстро зашагал рядом с ними. — Беспрецедентно, — бросил Кенсу. — Как обычно, кроме разрушенного голоса Су. А ты знаешь, Су никогда не позволяет своему голосу расстроиться во время практики, — поддразнивающе произнес Минсок.   — Интересно! Расскажи подробнее! — пытливо сказал Лухан, как вдруг его живот начал громко урчать. — Тьфу, у меня не было времени поесть перед тем, как выйти из дома. Кто-нибудь хочет чокопай? Нет? — оба — и Кенсу, и Минсок — жестом отказались. — Так, ребята, сделаете мне одолжение? Но мне нужно, чтобы вы не осуждали, — ляпнул Кенсу. — Это звучит… зловеще, — Лухан задумчиво сложил губы, прежде чем запихнуть весь чокопай в рот, маленькие крошки шоколада и бисквит свободно падали из его набитого рта, пока он жевал. — Я хочу, чтобы вы, ребята, забрали меня из дома сегодня и высадили в другом месте. — Ну, это, конечно же, не звучит подозрительно, — Минсок недоуменно покачал головой.  — Мама была немного взбудоражена этим утром, так что, наверное, будет лучше, если она увидит, что я ухожу с вами. Я имею в виду, что она знает вас, а что еще более важно — у вас не светлые волосы. — Огооооо! Светлые волосы! Подожди, у кого светлые волосы? Я думал, прошлой ночью ты уходил с парнем с татуировками, — растерянно размышлял вслух Лухан, пока вскрывал обертку следующего чокопая. — Именно с ним. Думаю, что уличные фонари были слишком тусклыми, а мы стояли слишком далеко от окна гостиной. Мама никогда не воспринимала татуировки, так что я надеюсь, что она не узнает о них в ближайшее время. — Хорошо, мы согласны. Но при одном условии: мы встретимся с тем парнем, — бескомпромиссно заявил Минсок.  — Это шантаж! — Ты хочешь нашей помощи или нет? Я хочу проверить его для себя и убедиться в том, что мой лучший друг не встречается с гангстером, или с наркоманом, или с кем-то со скрытым психическим расстройством. — Прежде всего, мы не встречаемся… Хотя я работаю над этим. А во-вторых, он не бандит, не наркоман, и он совершенно нормален. И даже если бы у него были расстройства, ХОТЯ У НЕГО ИХ АБСОЛЮТНО ТОЧНО НЕТ, ты на факультете ДРАМЫ, Сок, а НЕ психологии! — Хорошо, возможно, я не компетентен в вопросах вменяемости или наркомании, однако я все равно хочу убедиться в том, что у него нет вшей или чего-то подобного, — губы Минсока сжались в прямую линию. — Хей! — Кенсу хлопнул Минсока по руке свернутой стопкой музыкальных листов. — Что-о-о-о? Чувак покрыт татуировками, я бы ожидал, что его личная гигиена окажется сомнительной в лучшем случае. — С его гигиеной все в порядке! И у него нет вшей! — почти свирепствовал Кенсу. — И откуда ты это знаешь? — Минсок приподнял бровь и посмотрел на него, почти как ястреб, стерегущий добычу. — Я просто знаю, — упрямо сказал Кенсу. И он стойко держал зрительный контакт с Минсоком вместо того, чтобы отвести взгляд в сторону, как обычно делал. — «Я просто знаю»? Это твой ответ? Ты издеваешься надо мной, Су! Это самое бредовое, что я когда-либо… Подожди! Вы, ребята, целовались? Вот почему ты знаешь, что он чист? ВЫ ЦЕЛОВАЛИСЬ, ДА? ДА?! — Лухан, пожалуйста, — Минсок схватил его за плечи и слегка встряхнул. — Держи. Себя. В руках, — затем он обратил внимание на непоколебимого Кенсу и спокойно спросил: — Ну? Так вы целовались? — Это не твое… дело. — Ты только что огрызнулся на Минсока? Чувак, я хочу встретить твоего татуированного друга. Если он смог заставить тебя восстать против Ким Минсока, я определенно должен с ним познакомиться. Я даже проверю его на вшей в качестве бонуса. — ДА НЕТ У НЕГО ВШЕЙ! — Ты только что вновь огрызнулся, — пропел Лухан, в то время как Минсок оставался спокойным, лишь сохраняя озабоченное выражение лица. — Так вы, ребята, зайдете за мной в шесть или что? — Кенсу устало вздохнул.

***

В итоге Чонин проснулся лишь в полдень. Пока он лежал, ожидая свое тело, смахивающее остатки сна, он вспомнил время, проведенное с Кенсу прошлой ночью, и улыбнулся. Добредя до своей спальни около половины третьего ночи, Чонин был настолько истощен, что лишь спешно умылся, переоделся в пижаму и рухнул в постель. И только теперь он понял, что надел полосатые пижамные штаны. Чонин изучал узкие черные и серебряные полосы на сапфировой ткани и задался вопросом: как выглядят полосатые пижамные штаны Кенсу? Похожи ли они на эти? А затем он снова улыбнулся. Он становился глупым из-за Кенсу. Опять. Что он вообще пытается сделать? Кто-то вроде Кенсу не подходит кому-то вроде Чонина, и он действительно должен оставить парня в покое. Однако как бы то ни было он потянулся к телефону. Чонин: Эй, где ты? Кенсу: Вернулся домой несколько минут назад — как раз собирался написать тебе. Сегодня планы поменяются. Чонин: Хочешь сказать, что ты не сможешь? Если бы Чонин использовал смайлики, он бы поставил грустное лицо в конце своего вопроса. Но он обходился без них, поэтому просто с опаской ждал ответа Кенсу в надежде, что тот не собирается отменять их свидание. Кенсу: Нет, я смогу! Я просто хочу, чтобы ты забрал меня не от моего дома. Чонин: Ты в порядке? Что-то случилось после того, как я оставил тебя прошлой ночью? Кенсу: Можно сказать и так. Мама увидела нас и провела часовую лекцию о том, почему целовать блондинистого второсортного азиата в темных переулках не то, что нужно делать. Целый! Час! ~~(>_<)~~ Чонин: Блондинистого второсортного азиата? Страшно даже спросить. Кенсу: Ты занят? Я могу позвонить тебе прямо сейчас? Чонин: Конечно! И пока Чонин ждал звонка Кенсу, он мог чувствовать, что его губы растягиваются в улыбке. Он становился глупым из-за Кенсу. Опять и снова…