Рапсодия.
7 октября 2016 г., 13:30
Рапсодия — часть пьесы, предназначенная, для выражения сильных эмоций, не имеет строгой формы.
Мягко говоря, лучший друг Кенсу — Минсок — выглядел недружелюбным, думал Чонин, пожимая руку, которую парень ему нехотя предложил. Если бы он мог быть более драматичным, то сказал бы, что взглядом тот буквально враждебно метал в него ножи. Рукопожатие Минсока тоже было чрезмерно крепким, словно он испытывал отвагу Чонина. Хорошо, что сам Чонин тоже не был большим поклонником вялых рукопожатий, поэтому сам вцепился в протянутую ладонь. Во время разговора по телефону Кенсу застенчиво сказал ему, что их место встречи переносится и, как в детском саду, «родители» хотят встретиться с Чонином. — Минсок может быть немного хм… пугающим. Но не обращай на это внимания, он просто думает, что я чересчур наивен и доверчив, мы были лучшими друзьями с начальной школы, так что он немного перегибает палку. — Но, Кенсу, ты действительно чересчур наивен и доверчив, — забавляясь, вздыхает Чонин, хватает карандаш и бумагу, которую он всегда хранит на тумбочке, и начинает эскиз. Он всегда держит их там, потому что иногда вдохновение нагоняет его в то время, когда он засыпает или, наоборот, пытается избавиться ото сна, проснувшись утром. Туманные идеи, плавающие в его сознании — это вдохновляющие пылинки, иногда перерастающие в каракули, эскизы или даже полномасштабные рисунки. Он не был уверен в том, что именно рисовал, но он поймет это в ближайшее время. — Хей! — Кенсу аж взвизгнул от возмущения. — Ты поехал со мной ночью на мотоцикле от автобусной остановки, где не было никаких свидетелей. Я мог бы тебя похитить, убить и бросить тело на заброшенном складе… Как ты и сказал, — Чонин получил свои очки, и Кенсу вздохнул. — Ладно, это было не самое обдуманное решение, которое я когда-либо принимал. Но ты бы никогда не сделал ничего подобного со мной, Чонин. Я знаю, что ты бы не смог. — Именно так, — карандаш Чонина на секунду замер, прежде чем вновь начать двигаться. — Чонин? — М? — он заполнял бумагу оттенка слоновой кости мелкими завитушками, мысленно прокручивая то, как Кенсу произнес его имя. Чон ин. Кенсу всегда делал эти два слога такими нежными, как никто другой. Чонин любил, когда Кенсу называл его по имени. — Ты когда-нибудь сделаешь мне больно? — Что?! — рука Чонина перестала двигаться по бумаге — он был ошеломлен вопросом Кенсу. — Ты когда-нибудь сделаешь мне больно? — Сознательно — никогда не хотел бы, но не думаю, что кто-то может обещать такое. Просто… никто не может сделать это, — Чонин мягко положил карандаш. — Но все же, ты меня обидишь? Ты собираешься ранить меня? — голос Кенсу был тихим и любопытствующим, но никак не цепляющимся. — Я никогда не наврежу тебе, если смогу этого избежать… Вот почему я должен держаться от тебя подальше. — Но я не хочу, чтобы ты держался подальше, — сказал Кенсу и после небольшой паузы со стороны Чонина добавил: — Чонин? Я кажусь тебе помешанным? Не считай меня таким… пожалуйста. Я знаю, что ты не можешь обещать не причинять мне боль, и я не требую этого от тебя. Но можешь ты по крайней мере пообещать мне не сторониться меня лишь потому, что ты не желаешь навредить мне? Потому что я лучше буду терпеть боль, чем не иметь возможности видеть тебя. — О, Кенсу, неудивительно, что Минсок так беспокоится о тебе. Ты не можешь говорить такое людям: они будут использовать тебя. — Но ты бы никогда не воспользовался мной, не так ли? — не сдавался Кенсу, и Чонин испустил протяжный вздох. — Нет, я не стал бы. — Вот и я так считаю. — Но ты не можешь просто так заявлять такое людям. — Тебе можно, — Кенсу рассмеялся, а Чонин застонал от отчаяния. Затем Кенсу быстро привел разговор обратно к своему лучшему другу, прежде чем между ними возникла бы неловкость. — Так вот, Минсок такой единственный, так что тебе не придется беспокоиться об этом. Он немного жесткий… как питбуль. Но как только он решит, что ты один из нас, будет защищать тебя до конца веков. — Питбуль?! То есть чертов питбуль — прости, я не хотел выражаться. — Я уже говорил тебе, что ругательства не беспокоят меня! Мои друзья постоянно используют их. Единственная причина, почему я часто не использую некультурную речь, так это потому, что если привыкну к этому, то однажды обязательно забудусь и, словно разрывную гранату, ляпну что-нибудь рядом с мамой. В результате последует лекция, которой все это просто не стоит. — Ну, если ты так говоришь, — Чонин усмехнулся. — Если бы ты встретил мою маму, ты бы так не смеялся. Итак, Минсок — питбуль, но он будет лучшим другом из всех, серьезно, и Лухан — просто забавный парень, который любит всех и вся, так что не выводи Минсока из себя, и ты не увидишь его стального стержня. — Стального стержня?! Это просто слишком банально. — Лишь потому, что ты не видел его стального стержня. — ПРЕКРАТИ! — Я. Серьезно. Стержень. Из. Стали. — Я сказал прекратить. — А я. Не. Хочу, — упрямо произнес Кенсу, и оба они начали смеяться, даже если это было самой глупой причиной для смеха в мире. А потом они болтали о разных вещах, словно забыли, что Кенсу спросил Чонина, собирается ли тот когда-нибудь разбить его сердце.***
К счастью для Чонина, дружелюбие Лухана компенсировало отсутствие цивилизованности Минсока. У парня Минсока было жилистое, спортивное телосложение, прямые темно-каштановые волосы и огромные карие глаза, излучающие дух озорства. Смутно вспоминая семестр в средней школе, когда его класс английского ставил «Сон в летнюю ночь», Чонин не мог отделаться от мысли, что Лухан был бы идеальным Паком. Он с энтузиазмом пожал руку Чонина и спросил, где тот делал татуировки. Чонин ответил на все его вопросы с серьезным выражением лица, поскольку он вообще не был тем, кто часто улыбается и смеется, даже с теми немногими людьми, которых он хорошо знал. В то же время Минсок продолжал излучать враждебность. — Чего ты хочешь от Кенсу? — наконец в упор спросил его Минсок с грозным блеском в глазах. — Ким Минсок, это просто грубо! — Кенсу ударил его в плечо. — Поиграться с ним? Планируешь забрать его невинность? — Играть со мной? Забрать невинность? Никто больше не говорит так, Сок, и я вряд ли невинен, — теперь Кенсу закатил глаза. — Почему ты возишься с Кенсу? — Минсок полностью проигнорировал Кенсу и сосредоточил взгляд на Чонине. — Я не вожусь с ним, — тон Чонина был нейтральным, но в его глазах разгорался огонь упрямства. — Ну, что бы ты ни думал, что делаешь с ним, можешь остановиться прямо сейчас. Он уходит с нами. — Минсок, — тихо произнес Лухан, бросая бойфренду предупреждающий взгляд. — Я не пытаюсь причинить ему боль и считаю, что Кенсу может уйти с тем, с кем хочет. Если он хочет уйти с вами, я не буду стоять на его пути. Но я надеюсь, что он останется, — непроизнесенными даже для самого себя остались слова «со мной». — Откуда мне знать, что ты не бросишь его? — Ты не можешь этого знать, но это мой риск, Сок. Спасибо, что приглядываешь за мной, но… это что-то, с чем я должен разобраться сам. Я буду в порядке. — Но... — начал Минсок, по-прежнему пытаясь защитить его от любой потенциальной боли. — Пошли, Сок, — Лухан обнял своего парня за талию, твердо направляя его к голубой Honda Jazz, припаркованной через дорогу. — Но, Су! — запротестовал Минсок. — Довольно взрослый. Он будет в порядке. И к тому же, у парня нет вшей — я проверил. С Кенсу будет все хорошо, — объяснил Лухан, словно это была самая логичная вещь в мире. Кенсу не был удивлен, когда Минсок щелкнул Лухана по лбу и сделал это не слишком мягко, называя его дурачком. Так же он не был удивлен, когда Лухан только усмехнулся и поцеловал Минсока в щеку, несмотря на жалобы последнего о том, что они находились в общественном месте и их кто-то мог увидеть. Несмотря на попытки Лухана отвлечь его, Минсок обернулся, чтобы в последний раз с беспокойством взглянуть на Кенсу, однако тот лишь помахал ему с ободряющим кивком, когда Лухан усаживал его в автомобиль. — Питбуль… Думаю, что я почти увидел это, — Чонин почесал скулу. — Ну, уверен, что я чувствовал себя словно в сцене одной из корейских дорам моей мамы, — Кенсу вздохнул. — Мне жаль, что тебе пришлось пройти через это. — Нет, все в порядке. Я не могу винить твоего друга за беспокойство. Я совсем не подарок. На его месте, я бы тоже волновался, — Чонин указал на свои татуировки. — Мне очень нравятся твои татуировки, — Кенсу взял его за руку. — Ну, куда мы пойдем? — Думаю, мы могли бы сходить в ресторан Гунг в корейском райончике. — Звучит хорошо. В конце концов, из-за волнения я могу съесть корову, — заявил Кенсу. Чонин закинул руку на его плечо, и тот расслабился от тепла Чонина, пока они шли к мотоциклу.***
— Я думаю, что я, действительно, съел целую корову, — жаловался Кенсу, когда они покинули веселое и шумное тепло ресторана. Вокруг был лишь металлический звон столовых приборов и низкое жужжание громкого разговора в корейской закусочной, звук проносящихся мимо автомобилей и страстные крики уличных продавцов хлеба, карпов и картофеля. Кенсу всегда любил прогулки по этому району. Он постоянно был таким ярким. Уши парня впитывали звуки шагов и обрывки подслушанных разговоров проходящих мимо людей. Несколько корейцев среднего возраста спускались вниз по улице и, вымазанные в красном кимчи и насквозь пропахшие алкоголем, невнятно напевали старую песню Super Junior. В корейском районе вечно было что-то интересное. — Чем хочешь заняться теперь? — Чонин откинул руку на шею Кенсу так небрежно, словно это было что-то, что он делал всегда. Кожа Кенсу сразу же покраснела в тех местах, где пальцы Чонина касались ее, однако парень изо всех сил старался вести себя естественно. — Можем мы просто побродить? Я не был здесь в течение нескольких недель. Я забыл, насколько сильно скучаю по этому месту. Чонин ничего не сказал, лишь надежно приобнял Кенсу за его небольшие плечи. Через некоторое время Чонин спросил, как все прошло с мамой Кенсу после их телефонного разговора. — Она выглядела достаточно спокойной. Ничего не сказала, когда я сообщил, что ухожу с Минсоком и Луханом. До сих пор не могу поверить, что она кричала целый час прошлой ночью! — Ну знаешь ли… Я хочу, чтобы моя мать накричала на меня хотя бы один раз. Это было бы лучше, чем молчание и деньги, которые она дает мне. Тебе повезло, что твоя мама заботится о тебе и беспокоится, когда ты не рядом. И она настолько обеспокоена, что провела целый час за нравоучениями вместо того, чтобы лечь спать. Было достаточно поздно. Я уверен, что она очень устала. Понимаешь, о чем я? — Я… никогда не думал об этом в таком ключе. Просто она так часто ворчит, но, думаю, я уже вижу, что ей больно. — Думаю, я готов рассказать тебе свой следующий секрет, — тихо произнес Чонин, когда они продолжили прогулку вдоль тротуара. — Дело в том, что мы с родителями словно бумажные порезы, которые не заживают. Знаешь, когда ты забываешь о своем порезе, пока не пойдешь мыть руки или принимать душ. Тогда ты чувствуешь жалящую боль снова и снова. Я имею в виду, что обычно забываю, что они не заботятся обо мне, пока они вновь не покажут мне это. И тогда мое сердце болит как в первый раз. Как бумажные порезы под водой. — Я… Мне так жаль, Чонин. — Почему? Не твоя вина, что мои родители не думают обо мне. Помнишь, когда я сказал тебе, что сделал татуировки, потому что мои друзья делали их? Ну, это не совсем ложь. У Тао есть барс на плече, а у Криса — дракон на левой руке. Все мы сделали их в одном месте, я, действительно, хотел тату, но в основном сделал это, чтобы родители сошли с ума, хотел, чтобы они отреагировали. Но они даже не заметили этого. Когда меня выгнали из частной школы-интерната из-за «постоянного вандализма и прогулов», они едва ли что-то сказали. Просто перевели меня в среднюю школу неподалеку от дома. Там я и встретил Криса и Тао, — Чонину, после того, как он расшевелил старые раны, казалось, нужно выговориться; Кенсу никогда не видел, чтобы он сразу говорил так много. Чонин всегда говорил столько, чтобы потом это могло сойти ему с рук, теперь Кенсу знал, что тот должен был сдерживать себя, чтобы остановить это буйство внутри. — Почему же тебя исключили? — Школа была полна богатых сопливых уродов. Но к тому же… Я пропускал готовку аджуммы, — Чонин выглядел немного смущенным, когда признал это, и Кенсу знал, что скучал он по женщине, а не по ее кулинарным навыкам. — Аджуммы? — Минчун-аджумма. Она убирает в нашем доме уже двенадцать лет. Она приходит утром, убирает и готовит обед, прежде чем вновь уходит. Она… хорошая, — объяснил Чонин как ни в чем не бывало, и сердце Кенсу заболело от того, что мамой для Чонина была не его собственная мать, а женщина, приходящая для уборки. — Постоянный вандализм? — спросил Кенсу, решив, что не будет слишком далеко заходить в теме про аджумму. Он не хотел напугать Чонина. — Я, хм, раскрасил граффити стены в спортзале. И не один раз. — Надеюсь, что, по крайней мере, это было художественно. — Конечно же! — рассмеялся Чонин, вспоминая о том периоде своей жизни, над которым у него никогда не было причин смеяться прежде. — Так что же случилось с татуировкой? — Ну, я расписал часть шеи за первый сеанс, и когда вернулся домой, мой отец даже не поднял головы от своей газеты, чтобы что-то сказать. Он никогда и ничего об этом не говорил. Моя мать просто посмотрела на нее и сказала, что позже мы можем удалить ее, если она мне «разонравится». Я просто… что за черт? Но я ничего не сказал им. Если честно, в моем доме никто ни с кем почти ни о чем не говорит. И это было все: моя мать тоже больше ничего не говорила о тату. — А что сказала аджумма? — Она так разозлилась, оттаскала меня за уши и кричала в течение получаса. Обозвала идиотом и дурачком. Три раза подряд. И она кричала каждый раз, когда тату становилась больше. Это было потрясающе, — не имея слов, Кенсу просто улыбнулся и прижался ближе — ему было безразлично, что другие люди могут подумать о них. — Так что, думаю, это мой секрет. Я хочу, чтобы мои родители видели меня. Я имею в виду, на самом деле видели. Но не думаю, что это когда-нибудь произойдет. — Я вижу тебя, Чонин. — Ага. Я вроде понял это из того, как ты целовал меня, — Чонин усмехнулся, пытаясь разрядить атмосферу. Но в его глазах Кенсу мог увидеть, что все было далеко не так хорошо. — Я серьезно, Чонин. — Я знаю, — и он, действительно, знал. Он знал, что Кенсу заботится о нем больше, чем должен, даже при том, что они никогда об этом не говорили. — Отведи меня в какое-нибудь тихое место, — глаза Кенсу загорались огоньками, когда встречались с глазами Чонина, в которых сейчас плескалась боль. Он хотел прижаться к его щеке, держать его так близко и сказать, что он видит его, именно его. Но это было не то место. К его облегчению, Чонин не спорил. Он лишь кивнул, и через несколько минут они мчались сквозь прохладный октябрьский воздух, когда мотоцикл уносил их все дальше от корейского района.***
Освещенная луной поверхность воды выглядела словно с прожилками ртути, и Чонин не мог оторвать глаз — так это было красиво. Ветер был не совсем ледяной, однако достаточно холодный, и Чонин прижал Кенсу ближе к себе, когда почувствовал, что парень дрожит. Они лежали на спине на деревянных досках небольшой пристани над спокойными водами озера Клейтон. Было около десяти, но каким-то чудом все это уединенное местечко принадлежало им, а не было поделено с несколькими любовными парочками. — Почему мы здесь? — Потому что тихие места — это хорошо, — загадочно сказал Кенсу, когда взял правую руку Чонина и положил себе на левую щеку. Чуть повернув лицо, он вдыхал запах ладони Чонина. — Сегодня они пахнут иначе: не так сильно чувствуется никотин. — Ах, это... Я должен бросить. Это плохая привычка, которую я перенял в средней школе. Мы с Тао и Крисом думали, что это круто. Они бросили курить год назад. Я тоже должен. Иногда я хожу весь день, не беря в рот сигареты, но я все еще не могу отказаться от них. Я должен бросить. Это сделает тебя счастливым? — Это сделает меня счастливым, но, Чонин, я не возражаю против этого. — Я знаю. — Так чем еще пахнет твоя рука? Я клянусь, что она пахнет краской и немного ребенком. Не знаю, почему, но твоя рука пахнет как мой маленький племянник Сончхе, — Кенсу выглядел абсолютно сбитым с толку, и Чонин рассмеялся. — Я работал с масляными красками после обеда и использовал детское масло, чтобы оттереть пятна с пальцев, — лицо Чонина выглядело расслабленным, его позабавило то, как он раскрыл мистику этих ароматов для Кенсу. — Ты рисовал! Это то, над чем ты работал в комнате для практики? — Я… что? — теперь настала очередь Чонина выглядеть смущенным. — Комната для практики с витражами. Это твою обувь я увидел там в прошлый вторник, не так ли? Ты нарисовал того ангела для меня, да? Внезапный приглушенный стон раздался со стороны Чонина, и он закрыл лицо своими руками, видимо, ему было очень неловко. Это было что-то, что Кенсу никогда не ожидал увидеть. — Ты не должен был знать, что я там. Это так унизительно. И теперь я чувствую себя сталкером. Я даже не осмелился использовать номер телефона, потому что не хотел, чтобы ты думал, что я какой-то больной. — Я уверен, что ты не сталкер. И я уверен, что у тебя были свои причины не раскрывать мне свое местонахождение. И конечно же я знал, что ты там. У меня нет привычки раздавать свой номер телефона случайным незнакомцам, Ким Чонин, — Кенсу усмехнулся и оседлал Чонина, пытаясь оторвать его руки от лица. — Почему ты ничего не сказал? — наконец робко спросил Чонин, смотря на Кенсу, чье лицо соблазнительно парило прямо над ним. — Похоже, ты не хотел, чтобы я знал, что ты там, так что я позволил тебе быть незамеченным. И к тому же, я не так хорошо знал тебя… Если бы я позвал тебя по имени, это могло бы быть неловко, — просто сказал Кенсу, прежде чем опустить голову и поцеловать Чонина. Губы парня были дразнящими и податливыми, когда они мягко касались других губ. Его язык играл с титановым пирсингом на нижней губе Чонина, перед тем как вторгнуться и исследовать внутреннюю часть его рта. Сильные руки обхватили спину Кенсу и прижали его так, чтобы он лежал прямо на твердой груди Чонина. Кенсу смахнул несколько светлых прядей со лба Чонина, перед тем как подарить ему несколько нежных поцелуев-бабочек в закрытые веки. За весь свой плотский опыт Чонин никогда не испытывал такого рода сжигающей душу нежности: он никогда не позволял никому подходить к нему достаточно близко. И он не мог объяснить, почему позволяет Кенсу, но, на самом деле, прямо сейчас ему было все равно, когда он потянулся и прижался губами к шее Кенсу, попробовал там его бледную кожу. Язык Чонина прошелся по всем красивым родинкам, украшающим гладкую поверхность. Парень простонал, прежде чем поймать мочку Чонина зубами, а кожа Чонина вспыхнула со скоростью лесного пожара. Без особых усилий он изменил позицию так, что это Кенсу стал лежать под ним; Чонин смотрел вниз, в его глаза, зная, что так раскроет ему всю свою душу и те ее части, которые, он бы хотел, мир никогда не увидел. — Чонин? — Ты хочешь остановиться? — парень буквально заставил себя спросить это спокойно. — Нет, я не об этом, — Кенсу покачал головой, а его взгляд был непоколебимым. — Что тогда? — спросил Чонин, опираясь на локти, почти касаясь груди Кенсу, а их губы были в нескольких дюймах друг от друга. — Я вижу тебя, Чонин. Я вижу настоящего тебя, — сказал тот, и его рука коснулась щеки парня, где кожа была медового цвета, и его губ оттенка сливы, прежде чем он вытянул голову для поцелуя, добившего уже разрушенные остатки обороны Чонина. — Я вижу тебя, — снова позже произнес Кенсу между длинными поцелуями. И темные ресницы Чонина влажно мерцали в лунном свете, когда он касался и ласкал парня, показывая, что таким образом он заботится о нем так, как нельзя выразить словами. — Я вижу тебя, Чонин.
