Фантазия.
4 января 2017 г., 18:57
Восторг — состояние или ощущение безграничного счастья, удовольствия, или влюбленность.
Доски были не самым удобным матрасом, но Кенсу с Чонином едва ли заметили это, лежа в объятиях друг друга, прижимаясь ближе в попытке согреть друг друга и защитить от ночной прохлады. Кажется, время подходило к полуночи, но никто за ним не следил — оба были слишком увлечены тихой беседой и поцелуями, чтобы заметить пролетающие минуты. Они были поглощены обсуждением любимых моментов из фильмов, когда телефон Кенсу начал настойчиво жужжать в его кармане. Он поднялся, чтобы достать его, потому что со стопроцентной уверенностью мог сказать, что это была его мама. М: Лучше бы тебе взять свой телефон с собой на этот раз >_< К: Да, мам, так и есть. И можешь ты не использовать смайлики, потому что тебе уже много лет — это странноооооо. М: Не дерзи мне, До Кенсу! О.о Когда ты вернешься домой? И лучше бы тебе не быть пьяным. К: Мам, мне 21. Я достаточно взрослый, чтобы иметь право голоса. Можно я не буду говорить тебе, когда вернусь домой? М: Ладно =_= Но если тебя стошнит в моем доме, убирать будешь сам. К: Я НЕ ПЬЮ! И ПРЕКРАТИ ИСПОЛЬЗОВАТЬ СМАЙЛИКИ! М: =Р К: Это как-то грубо, мам. Не жди меня, хорошо? М: Я и не собиралась. Не будь таким заносчивым. К: Спокооойнооой нооочиии, маааммм. М: Не наделай глупостей! К: Не буду! — Клянусь, она думает, что мне до сих пор шестнадцать, — Кенсу драматично утер слезу, вновь ложась на шероховатые доски. — Кенсу? — Чонин повернулся к нему, положив руку под голову. — Это прозвучит глупо, но могу я посмотреть? В смысле посмотреть вашу с мамой переписку. — И Чонин, крутой и равнодушный Чонин выглядел почти… неловким на какое-то мгновение. И юным, он выглядел таким юным и неуверенным в себе, что Кенсу не нашел сил отказать, открыл первое смс и отдал ему телефон. Лежа на боку, касаясь Чонина, Кенсу был полностью поглощен, наблюдая за гаммой эмоций, мимолетно мелькающих на лице Чонина. Веселость. Интерес. Тоска. — Почему ты не используешь смайлики, когда пишешь смс маме? Мне ты их постоянно шлешь, — наконец подал голос Чонин, передавая телефон обратно. — Ты с ума сошел? Я не хочу поощрять ее. Она вышла из-под контроля с этим. Лишь из-за того, что моя старшая сестра показала ей пару смайликов несколько лет назад, она думает, что должна использовать их в каждом посылаемом ею смс. — Я думаю, что… это мило, что твоя мама шлет тебе смайлы. Вряд ли моя мать вообще подозревает об их существовании. Но даже если и знает о них, она, вероятно, не сможет придумать, как их использовать. По крайней мере… Я никогда не видел, чтобы она пользовалась ими, — лицо Чонина было особенно невыразительным, когда он отвечал на вопрос Кенсу. — Так вы переписываетесь? — Кенсу подумывал о том, чтобы оставить его в покое, но чувствовал, что Чонин сам хочет поговорить об этом. Знал он об этом или нет. — Она посылает мне своего рода инструкции несколько раз в месяц. Это переписка — когда она говорит мне, что оставила 500 $ на столе на карманные расходы? Или когда она пишет, что они с отцом уезжают из города на несколько дней. Позвонить ей в случае чрезвычайной ситуации. Мои ответы на ее смс, как правило, «да» или «нет». Это считается за переписку? — Вот почему ты не посылаешь смайлики, Чонин? Из-за своей мамы? — Кенсу протянул руку и положил ее на щеку парня, надеясь, что это похоже на успокаивающее движение. — Я никогда об этом не думал… Я просто этого не делал. И, наверное, никогда не буду. И она моя мать, Кенсу. Она не похожа на маму, — тихо сказал Чонин, прежде чем закрыть глаза, положив голову на предплечье Кенсу. Это была одна из его привычек, Кенсу понял. Она появлялась, когда он был растерян. Кенсу хотел сказать что-нибудь смешное, чтобы подбодрить его, но знал, что это не то, что нужно Чонину прямо сейчас. Иногда слова были просто не нужны. Так что Кенсу медленно придвигался ближе к Чонину, остановившись, лишь когда их грудные клетки соприкоснулись. Он нежно поцеловал Чонина в скулу, а затем опустился к его сильному угловатому подбородку. Чонин позволил ему убрать руку от лица, прежде чем притянуть Кенсу за плечо. Улыбаясь, Кенсу продолжил цепочку поцелуев по завиткам черных линий, текущих по коже Чонина, по линиям, рассказывающим истории ангелов, умеющих летать. Он закрыл глаза, когда почувствовал теплые губы на своем лбу и уютную тяжесть рук Чонина, крепко обвивающих его стройную спину и талию. Они обменялись нежными взглядами, прежде чем прикрыть веки и повернуть лица. Их губы мягко встретились, и порванное сердце Чонина словно бы снова сшивалось, пока Кенсу был переполнен своими чувствами, а их языки быстро находили друг друга в отчаянном, сковывающем душу поцелуе. И когда пальцы Кенсу прослеживали тонкие темные линии крыльев серафима, правая рука Чонина мягко лежала на его затылке, а левая — переместилась под узкий свитер, исследуя очертания его спины. Когда же они, наконец, отстранились друг от друга несколько минут спустя, Кенсу продолжал ласкать узорную кожу на шее Чонина, пока тот полностью обхватил спину Кенсу, так, что он не мог двигаться и просто тихо лежал. — Никто никогда их не трогал. — Ты имеешь в виду татуировки? Никто не трогал их? — Никто и никогда, действительно, не прикасался к ним. В смысле есть официантка в баре брата Криса, которая постоянно пытается это сделать, но мне не нравятся подобные особы. Ну и татуировщик не считается. — Но у тебя же были парни в прошлом? Девушки? Разве они не хотели коснуться их? — Девушек не было. Просто парни. И они хотели, но я им не позволял. Я… не люблю, когда люди касаются моей шеи, — взгляд Чонина был таким напряженным, когда он говорил это, поэтому что-то внутри Кенсу — что-то очень похожее на надежды — медленно раскрылось и начало расти. — Но ты никогда ничего не говорил. Я бы не трогал твою шею, если бы знал, что тебе это не понравится. Мне очень жаль, Чонин, — голос Кенсу был полон раскаяния, однако надежда плавала на поверхности его души. — Я сказал, что не люблю, когда люди касаются моей шеи, — Чонин играл с чернильно-черными прядями, неаккуратно падающими на лоб Кенсу. — Ты никогда не был для меня «людьми», Кенсу. — Тогда кто я? — Я не могу выразить это словами, но… Я всегда знал, что расскажу тебе о себе все — все то, что я бы хотел навсегда скрыть ото всех. — Я рад, что ты доверяешь мне. — Я думаю, это немного большее, чем доверие, — Чонин усмехнулся. — В первый раз я увидел тебя за два дня до разговора на автобусной остановке. В комнате для практики. Я сказал себе держаться от тебя подальше, потому что ты выглядел опасным. — Я?! Опасным? Никто не говорил такого обо мне. Серьезный, ответственный, внимательный — да, но никто в истории никогда не называл меня опасным, до тебя. И, боже мой, каким скучным и неинтересным я звучу? Серьезный? Внимательный? Ответственный? — простонал Кенсу и уткнулся лицом в сгиб между шеей и плечом Чонина, а тот положил свою руку на голову Кенсу и это… было почти нерешительно, потому что он никогда не использовал этот жест. Но, кажется, люди в кино постоянно делали что-то подобное, подумал Чонин и зарылся в густые черные волосы Кенсу. И ему было хорошо, пока Кенсу был в его руках. Волосы парня были шелковистыми, лишь с небольшим оттенком на грубость. Ему нравилось гладить волосы Кенсу своей рукой, и ему нравилась эта утешительная тяжесть его головы на своем плече, и вес его руки на своей ключице. Ему просто… нравился Кенсу. — Ты опасен для меня. — Я не понимаю, Чонин. — Ты заставляешь меня рассказывать тебе то, что я хочу держать взаперти, так что я никогда и не подумал бы об этом. Я не люблю вытаскивать это из своей головы и говорить об этом. — Ты не обязан рассказывать мне все, Чонин. Я не жду этого от тебя. Я надеюсь, ты скажешь мне, если я пересеку границу. — Но это происходит само собой. И слова просто слетают с моего языка прежде, чем я мог бы остановить их, — Чонин вздохнул, но несчастно. Обрадовавшись, Кенсу придвинулся ближе и вдохнул приглушенный запахом досок аромат Чонина, парфюм из дыма его сигарет. — Ты хочешь, чтобы я перестал спрашивать тебя? — Нет, — пальцы Чонина прокладывали паучьи тропы на затылке Кенсу, а сам он положил голову поверх его головы. — Я тоже подумал, что ты опасен, когда увидел тебя в первый раз, — усмехнулся Кенсу. — Я боялся, что ты ограбишь меня или оставишь умирать, поэтому был готов бежать в тот бар через дорогу, так как там было полно людей. Теперь настала очередь Чонина смеяться, его широкая грудь и плечи сотрясались от накатившего веселья. — Не смейся! Я трусишка, ладно? Было темно. Твои руки и шея были покрыты татуировками, и все мои мысли были о том, собираешься ли ты напасть на меня. — Я смеюсь потому, что на самом деле я как раз и пришел из бара. Он принадлежит брату Криса — Эйсу. Ребята играли в пул, а я сидел у окна и видел, как ты бежал к автобусной остановке, пока твой автобус уезжал. Я вспомнил, как видел тебя за два дня до этого в комнате для практики. — И..? — Кенсу нашел руку Чонина и сложил их ладони вместе. Они были почти одного размера, однако изящные пальцы художника были длиннее. Кенсу играл с пальцами Чонина, когда вдруг посмотрел на него. — Я никогда не благодарил тебя, Чонин, за тот рисунок ангела с витража, что ты мне дал. Он очень красивый. Твои руки могут создавать такую красоту, — произнес Кенсу, переплетая свои пальцы с пальцами Чонина. — Это ничего. Я просто хотел дать тебе что-то вроде благодарности. Потому что я слышал, как ты поешь, за неделю до этого, и твой голос просто… Вот почему я нарисовал ангела. Твой голос… — Чонин неловко пожал плечами, изо всех сил пытаясь найти нужные слова. Он крепко сжал руку Кенсу, будто бы говоря: «У меня нет слов, чтобы выразить это, но для меня много значит возможность слышать, как ты поешь». — Это не ничего, Чонин! Это было восхитительно! И я забыл, что ты слышал мое пение, — теперь сам Кенсу пытался побороть сознание, так что он поспешно перевел разговор на встречу у автобусной остановки. — Так ты увидел меня через окно бара, а потом..? — Я полагаю, что меня влечет опасность, потому что я бросил своих друзей и сел на автобус, следующий в никуда, посреди ночи. С певцом, — дразняще произнес Чонин, как будто бы «певец» приравнивалось к «серийному убийце». — Это не смешно! — Кенсу тяжело ткнул Чонина в грудь. Тогда они оба посмотрели друг на друга, улыбнулись и заговорщицки засмеялись. Чонин чувствовал, что не смеялся так много за последние пять лет, сколько делал это за последние десять дней, — так, что его живот начинало колоть, а в уголках глаз появлялись морщинки. Этого не было так долго. Но у него отсутствовали поводы для смеха до Кенсу. Он даже не понял, как сильно скучал по этому болезненному веселью в мышцах его живота и адреналиновому кайфу от напряжения мышц, когда он смеялся от души. — Чонин, ты не жалеешь, что перешел дорогу, что встретил меня? — лицо Кенсу сейчас было серьезным, а его взгляд — тяжелым, когда он положил подбородок на грудь Чонина, глядя ему в глаза. Задавать трудные вопросы было сильной стороной До Кенсу, однако этот вопрос, вообще-то, не был трудным, и ответ пришел к Чонину легко, без усилий и колебаний. — Я не думаю, что смогу когда-нибудь пожалеть о тебе, Кенсу, — просто сказал Чонин, прежде чем схватить парня в свои объятия и поцеловать, исцеляя еще больше трещин своего опустошенного сердца. В течение многих лет, Чонин хранил хрупкие кусочки, пряча их за холодной стеной, чтобы закрыться от людей. Но теперь он полностью сдался на милость Кенсу, а затвердевшие слои, защищающие его сердце, продолжали отпадать, когда два парня находили утешение и сгорали от страсти в объятиях друг друга.***
Весной Тао с Чонином обычно сидели под деревом жакаранды, окутанные изобилием лавандовых лепестков. Однако теперь дерево пылало оттенками осени, а листья выглядели окрашенными золотисто-желтой краской. Чонин моргнул, прикрывая глаза от ранних дневных лучей, проглядывающих через листья жакаранды. Независимо от того, насколько ярким было солнце, Чонин никогда не носил очки. У него даже не было ни пары. Иногда казалось, что он настолько закрыт, что добавлять еще одну завесу не представлялось необходимым. Поэтому, вместо того чтобы скрыть глаза, Чонин постоянно щурился от бликов солнца все лето, а также на протяжении других времен года. Крис считал это смешным и периодически дразнил его, заставляя пойти и купить себе пару Oakley, потому как его постоянное косоглазие раздражало. Но обычно Чонин просто пожимал плечами, а Крис закатывал глаза, прежде чем оставить его в покое еще на несколько месяцев. — Как дела, Тао? Дома я имею в виду. — Если ты имеешь в виду Криса, то… очень хорошо, Чонин. Он иногда слишком суетится, но я могу справляться с этим, — если Тао и был удивлен нехарактерным для Чонина личным вопросом, то не подал виду, спокойно хлебнув кофе со льдом. Он почти всегда брал холодные напитки, даже в середине зимы. Чонин часто шутил, что внутри у него собственная система отопления, потому что это было единственной причиной добровольно пить холодный кофе при минусовых температурах. Обычным ответом Тао было, что «горячие напитки для стариков». Как правило, это позволяло ему получать резкий удар в лодыжку или в плечо от Криса, который обычно пил много горячего эспрессо в холодную погоду. Чонин задавался вопросом: увидит ли он еще эти удары в лодыжку, с тех пор как их отношения так резко поменялись. — Я не суечусь, — твердо сказал Крис, неожиданно подходя к дереву. Высокий, одетый в бросающиеся в глаза черные джинсы, застегнутую наглухо белую рубашку и черную кожаную куртку. Они были довольно повседневными для рекламной фирмы, где он работал в качестве графического дизайнера, так что Крис носил на работу в основном джинсы. Как правило, он предпочитал черный цвет, который урезал выбор одежды с утра, потому что, как он выразился: «черный идет ко всему». — Почему ты здесь? Я не знал, что у тебя выходной? И, конечно же, ты суетишься. Ты ужасен, — пренебрежительно отмахнулся Тао. Крис проигнорировал его насмешку и осторожно сел на траву, прислоняясь к спине парня, и Чонину пришлось сдерживаться, чтобы не фыркнуть. — Тебя что-то беспокоит, Ким Чонин? — Крис вопросительно приподнял бровь. — У тебя будут пятна от травы, — невозмутимо объявил тот, заранее зная, что Крис не поверил этому ответу ни на секунду. Он смотрел на него, явно собираясь сказать что-то язвительное, но, к счастью, Тао опередил его: — Почему ты снова здесь? Разве ты не должен работать? — Я должен был завезти пару папок от компании неподалеку, так что я подумал просто заскочить и да… — Крис оборвал свою речь на полуфразе и откинулся на колени к Тао, успевшему произнести только что-то вроде «оу». В этот момент Чонин медленно встал и стряхнул со своих джинс несколько влажных мелких травинок. — Мне нужно идти, ребята. Есть еще пара занятий. Увидимся позже. Чонин схватил свой рюкзак и подарил им тень от улыбки, когда побрел прочь. Парень шел все дальше и дальше, когда Крис подтолкнул Тао своим плечом: — Что с ним? — Думаю, это хорист. Чонину, кажется, он действительно нравится, и ты же знаешь: чувак никогда никого не любил. — Хах! Ну, если он заставляет Чонина улыбаться, я за него. — Я тоже. А теперь, почему ты здесь на самом деле? — Тао повернулся и одарил Криса своим самым проницательным взглядом. — Я просто хотел посмотреть как ты, — пробормотал под нос Крис. Отец Тао позвонил ему ночью и сказал, что тот может вернуться домой, если перестанет видеться с Крисом и с парнями в целом. Это не закончилось хорошо. — Не суетись! — Я не суечусь! Тао громко фыркнул. Однако на самом деле ему нравилось, что Крис беспокоился за него, хотя Крису бы он признался в этом только через свой собственный труп.***
Чонин знал, что ему не нужно так спешить к комнате с витражом, потому как больше не было никакой необходимости скрываться. Кенсу знал, что он дважды был в этой комнате, так что ему не нужно было приходить раньше, но это не останавливало его длинные ноги, быстро шагающие по коридорам. Потребовался весь его самоконтроль, дабы не прорваться нетерпеливо через медленные толпы студентов, чтобы добраться до того места, где он впервые увидел парня. На последнем лестничном пролете Чонин больше не смог себя сдерживать и побежал вверх по лестнице, рывками просачиваясь через толпу, пересекая остальную часть пути. Он резко притормозил перед дверью, но в отличие от прошлой недели не остановился, чтобы отдышаться, а просто прошел через нее, немного запыхавшись. Пораженный внезапным шумом, парень обернулся и столкнулся с ним. — Чонин? Ты здесь! — черты лица Кенсу смягчились в теплой улыбке. — Но ты никогда не приходил сюда раньше меня, — Чонин, кажется, все еще не мог поверить, что Кенсу на самом деле стоит перед ним. — Ну, я заканчиваю у себя в четыре и обычно хожу выпить чаю или перекусить в кафе, но сегодня не хотел тратить время, — объяснял Кенсу, сокращая расстояние до Чонина, пока, наконец, не оказался прямо перед ним. В конце концов, Чонин мог только сказать «хей», делая несколько шагов и хватая Кенсу в объятия. — Хей! — ответил Кенсу, прежде чем положить ладонь на затылок Чонина и прижаться губами к его губам. Чонин никогда по-настоящему не понимал, что это значит — принадлежать кому-то. Его родители никогда не заставляли его чувствовать себя нужным им, и он не хотел принадлежать всем тем безымянным, безликим людям, с которыми он спал. Но теперь был Кенсу, и Чонин больше всего на свете хотел принадлежать ему. «Так вот на что это похоже — принадлежать кому-то», — подумал Чонин, углубляя поцелуй и притягивая Кенсу ближе в свои объятия. Их тела были залиты синим, зеленым, золотистым светом, струящимся через витражи…
