Stained Glass / Витражи

Кенсу утомленно прочистил горло и потянулся за прозрачной пластиковой бутылкой с водой. Он репетировал в течение сорока пяти минут и чувствовал, как его горло пересохло, а связки начали ныть от напряжения. Перед тем как его пальцы сомкнулись вокруг бутылки, Кенсу почувствовал, как сильные руки обвились вокруг его талии и нежные губы задели его затылок. Парень вздохнул и положил пальцы вокруг рук Чонина — бутылка воды была позабыта. — Твой голос охрип, а мои пальцы устали. Время отдохнуть, — хрипловатый голос Чонина и теплое дыхание щекотали ухо Кенсу. — Когда ты собираешься показать мне над чем работаешь? — с любопытством спросил Кенсу. Ответа не последовало, зато тонкие пальцы Чонина слегка оттянули воротник, получая доступ к чувствительной коже у основания шеи. Кенсу ахнул, когда язык парня прокладывал путь по его коже. — Чонин! — Кенсу пытался говорить в предупреждающем тоне, но имя Чонина прозвучало лишь как плохо скрываемое шипение от удовольствия. — Да? — лениво спросил тот, пока его руки блуждали внутри широкого шерстяного свитера по груди Кенсу. — Кто-то может зайти и увидеть нас, — произнес тот вполголоса, потому что на самом деле последнее, чего он хотел, чтобы Чонин остановился. Парень слегка развернул его, и сейчас они были обращены лицом к лицу. Властные, страстные глаза смотрели лишь на губы Кенсу, прежде чем рот Чонина накрыл их. Встреча их губ была похожа на возвращение домой, и язык Чонина проскользнул в рот Кенсу с отчаянием утопающего человека. Это и значило принадлежать. Целовать Кенсу означало принадлежать ему, ведь так? А Чонин хотел этого больше всего на свете. — Меня больше не волнует, даже если кто-то зайдет, — сказал Кенсу, отказываясь от сопротивления. Он флиртовал, пытаясь избегать поцелуев Чонина. Руки его обхватили Чонина вокруг талии и слегка поглаживали ее, их грудные клетки и бедра были прижаты так сильно друг к другу, когда Кенсу углубил поцелуй, их губы и языки боролись с нетерпением. В момент особенной страсти губы Кенсу пропутешествовали через крылья ангела и бледно-фиолетовый символ на гладкой темной коже Чонина, когда тот мягко простонал от неожиданной боли и удовольствия. Он был едва заметным среди расписных линий, но парни точно знали, где стоял знак обладания и что он означал. — Ты только что поставил мне засос? — спросил Чонин, когда они, наконец, оторвались друг от друга через несколько минут лихорадочных поцелуев. Его пальцы осторожно коснулись пятнышка, как будто это было немного больно. — Да, так и есть, — на улыбке Кенсу проскользнула тень бунтарства, когда он подтвердил это. — Зачем? — спросил Чонин, его пальцы рисовали круги на затылке Кенсу, заставляя того чувствовать абсолютное мысленное опустошение. — Я не знаю. Потому что я не могу сопротивляться этой татуировке и потому что я хотел оставить что-то от себя на тебе — даже если это просто синяк. Ты взбешен этим? — Нет, — ответил Чонин, прежде чем вновь поцеловать его. — Больно? — Кенсу мягко коснулся лиловой отметки. — Была резкая боль во время укуса, вот и все. Но удовольствия было намного больше, чем неудобств, — полуулыбка Чонина заставила его выглядеть… молодым, в нем не было ничего похожего на усталого, пугающего молодого человека, которого Кенсу встретил на автобусной остановке в тот первый раз. — Звучит так, словно кто-то в первый раз поставил тебе засос, — Кенсу усмехнулся. — На шее — да. Я никогда никому не позволял прикасаться к ней, помнишь? — сказал Чонин, прежде чем прижать Кенсу покрепче к своей груди, эффективно отсекая зрительный контакт, будто бы он и так показал слишком много. Кенсу погрузился в его объятия и прижался щекой к его плечу. Вдохнув притягательный аромат парня и Bvlgari Black, он прошептал: «Спасибо, Чонин, что позволил мне». И парень просто сжал его крепче, и ни один из них не упомянул тот факт, что Кенсу не просто дотронулся до шеи Чонина — он оставил на нем метку принадлежности. — Ты звучишь очень сексуально, когда произносишь шипящие, — хихикнул Чонин после того, как истекли несколько мгновений тишины; глубокий хрипловатый голос вывел Кенсу из равновесия. — Но я не пытался говорить это сексуально! — запротестовал он в плечо Чонина, даже когда услышал вибрирующий смех в его груди. — В этом-то и штука, — Чонин прижался лбом к его лбу — очередной жест, который он видел в фильмах и который хотел совершить вместе с Кенсу. Прислониться лбами было бы мило, подумал он и закинул это во все увеличивающуюся воображаемую папку вещей, которые он хотел сделать с Кенсу. Морщинки смеха вокруг его глаз по-прежнему светились весельем, когда он наклонился ближе, и лицо Чонина было самой красивой вещью, что Кенсу когда-либо видел. Парень просто не мог не улыбнуться в ответ, прежде чем поймать губы Чонина в нежнейшем из поцелуев. — Это было просто мастерское использование дезориентации, и тебе удалось отвлечь меня почти на шесть минут, но я все еще хочу знать, над чем ты работаешь, — сказал Кенсу, отстранившись, а Чонин вновь хихикнул, потому что у Кенсу был самый неугомонный способ задавать самые непредсказуемые вопросы в самые неожиданные моменты. И он не думал, что это ему когда-нибудь надоест. — Секрет. — Ну-уу же! — Я покажу тебе, когда закончу. Обещаю. — Там есть ангелы? — Прекрати гадать. — Значит там есть ангелы? Потому что в тот день ты нарисовал мне одного. — Может быть. Несколько… или типа того. Может быть. Пальцы Кенсу двигались вдоль запутанных темных линий, выгравированных на шее Чонина. Ему никогда не было достаточно прикосновений к этим изящным крыльям ангела, украшавших карамельного цвета кожу. Чонин закрыл глаза и впитал в себя дразнящие движения пальцев Кенсу. Сам того не осознавая, он очнулся, поняв, что сам подставляется под прикосновения Кенсу, когда в прошлом он отшатывался от любого, кто пытался дотронуться до его шеи. — Что ты фотографировал сейчас, когда я пел? — голос Кенсу разогнал почти ощущаемый туман, окутавший Чонина, и он медленно поднял подрагивающие веки. — Витражное окно, — с готовностью ответил Чонин, но в его взгляде была некоторая уклончивость, зародившая в Кенсу подозрения. — И все? Ты фотографировал только витраж? — Я… сделал еще несколько твоих фотографий, — неохотно признался Чонин, а его щеки слегка покраснели. Он был готов признать, что хотел сохранить образ Кенсу, но время показать то, для чего ему нужны были фото, еще не пришло. — Зачем ты это сделал? — беспощадно спросил Кенсу. — Могу я не отвечать на этот вопрос? — Ну пожалуйста! — Потому что ты красивый, окей? Потому что, когда я вижу твое лицо, терпеть жизнь становится немного легче. Прости, я просто… провалился во фразах, — пробормотал Чонин, опуская взгляд в пол, покоряясь проявлению застенчивости. — Ты не провалился во фразах, — покачал головой Кенсу, обхватив его правую щеку. — Ты вообще не провалился. Но уже поздно… нам нужно вернуться к работе. У меня не так много времени, чтобы попрактиковаться в большой комнате с высоким потолком, в моем доме атмосфера и акустика вообще не те. Тихо кивнув, Чонин подвел его к столу, покрытому ровными стопками листов с нотами, на котором стояла и бутылка Кенсу. После того, как Кенсу выпил достаточно воды, он начал разогревать свои связки заново, пока Чонин смотрел и слушал со своего места. Его художественные принадлежности были аккуратно разложены, готовые к использованию. И лишь на мгновение Чонин наблюдал, как Кенсу начал выводить слова.

Что-то всегда возвращает меня к тебе. Не проходит и дня. И не важно, что я говорю или делаю, Я всё равно буду чувствовать твоё присутствие до последнего момента.*

И если Кенсу был слегка отвлечен скрытым присутствием Чонина неделей раньше, то, по иронии судьбы, сегодня это лишь помогало ему сконцентрироваться. Может быть, из-за того, что ему больше не нужно было притворяться, будто Чонина не было в комнате, или, может, он пытался произвести впечатление. В любом случае, парень помогал Кенсу работать. Сам Чонин тем временем сидел на скамье за столом неподалеку и постоянно работал над своим карандашным наброском; на протяжении первых сорока пяти минут — абсолютно бесшумно, не считая нескольких щелчков, когда он делал фотографии на своей зеркальной камере. Они оба проделали большую работу, и им было приятно делать что-то вместе — «мило» было слабым словом, чтобы описать ту теплоту и дружеские чувства, которыми было сейчас пронизано все его естество, но это было единственным, что пришло Кенсу на ум. Теперь, когда их перерыв был окончен, они лишь возобновили ранее начатую работу, иногда останавливаясь, чтобы украдкой посмотреть друг на друга.

***

Кенсу нетерпеливо посмотрел на часы. Было 6:15, улица была окутана слоем мрака и холода уже час. Обычно по вторникам в 6:10 он встречался с Минсоком и Луханом. Время встречи иногда отличалось, но место всегда было одним и тем же — фойе факультета исполнительных искусств. Он написал им, чтобы сказать, что не останется сегодня с ними, но ни один из них не отвечал. Где же они, черт возьми? Наконец, в 6:18 появился Лухан. — Хей! Извини за опоздание, я должен был забрать несколько книг из библиотеки. Групповой проект. Ненавижу это! Всегда найдется кто-то, кто подведет нас. — Ну, что ж, Лу, сегодня меня не нужно отвозить. На самом деле, меня не нужно будет подбрасывать до дома до конца недели, — объявил Кенсу как ни в чем не бывало, прежде чем спросить: — Где Сок? — Он дома. Расстройство желудка или типа того. Ты же знаешь, как он не любит пропускать лекции — должно быть, там совсем все плохо, если он взял выходной. — Я не знал, что он болен. Эм… Лу? Он все еще расстроен тем, что я встречаюсь с Чонином? — Ну-у-у-уу, ты же знаешь упорного Ким Минсока. Даже если он больше этим не расстроен, он будет делать вид, что это так, потому что не хочет признавать, что допустил ошибку. — Так он привыкнет к этому? — Он… приходит в себя. Я так думаю. По крайней мере, он перестал проклинать этого парня. — Что?! — Я шучу, шучу! Возможно, он сказал, что собирается разорвать в клочья «того татуированного парня», если он причинит тебе боль. Возможно, он говорил это пару раз в день. Но он не вспоминал о желании покалечить Чонина целых два дня. Уже лучше, не так ли? — Лухан слегка маниакально улыбнулся, и Кенсу рассмеялся над поразительной способностью друга к преувеличению. — Это было перебором, — Кенсу толкнул его плечом. — Ну, ладно, может быть. Совсем немного. Но Сок честно был слишком взволнован твоими отношениями с этим парнем. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Су, — и только на мгновение тревога затронула беззаботность Лухана. — Я знаю, что делаю. В смысле думаю, что знаю. Ох, кого я пытаюсь обмануть? Я понятия не имею, что делаю. Я просто знаю, что должен попробовать… с Чонином. Должен попытаться, Лу! И что самое ужасное — я не думаю, что он сможет причинить мне боль. По крайней мере, специально. — Будь осторожен! — Лухан сжал плечо Кенсу. — Я буду, Лу, и... спасибо! — Хей! — Чонин встретил Лухана полуулыбкой, толкая стеклянную дверь и входя в холл с двумя шлемами в руке. — Мой водитель здесь. Ты увидишь Сока? Передай ему, что я сказал пить много жидкости и не налегать на туалетную бумагу. — Последнее можешь сказать сам, чувак. Я похож на самоубийцу? — усмехнулся Лухан, помахав им рукой и направившись на почти опустевшую стоянку. — Ты готов? — Чонин стоял достаточно близко, чтобы их плечи соприкасались. — Почти. Мне нужно сделать еще одну вещь, — Кенсу усмехнулся и достал телефон. КС: Слышал, ты сегодня прямо-таки горишь МС: ЗАТКНИСЬ! КС: Не забывай пить много жидкости МС: ... КС: И не налегай на туалетную бумагу, потому что ты просто огоооооонь! МС: ЗАТКНИСЬ! КС: Вода должна тебя потушить МС: Ты в моем списке, До Кенсу! КС: Тоже люблю тебя! МС: >_< — Окей, теперь я готов, — засмеялся Кенсу, взяв у Чонина шлем. Через две минуты они, обмениваясь теплом друг с другом, неслись сквозь холодную ночь. Лицо покалывало от мороза, и Кенсу бесстыдно прильнул к сильному и стройному телу Чонина.

***

В конце концов они вновь оказались в Ориол Кафе, куда Чонин привел его во вторую их встречу. Желудок Кенсу довольно урчал, а на его языке все еще оставался пикантный привкус лингвини аглио олио, с которым он только что расправился. Теперь он наслаждался первым глотком пенистого ванильного латте, который официант только что поставил на стол. Все официанты носили чистые белые рубашки с длинным рукавами и изящные длинные темно-синие полосатые передники, завязанные вокруг узких бедер, облаченных в черные брюки. И мужской, и женский персонал перемещались по кафе с горящей энергией, быстро и эффективно, и Кенсу любил наблюдать за их работой. Он любил смотреть и на Чонина, но совершенно по-другому. Светлые волосы Чонина сейчас отрасли и почти закрывали глаза. Кенсу думал, что длинные волосы делают его еще привлекательнее, но в то же время ему не нравилось, как Чонин иногда скрывал свои пленительные темно-коричневые ирисы за этой золотой длиной. — Ты просто берешь куриный пирог, как и несколько дней назад, Чонин. Разве в этом меню нет чего-нибудь еще? — с любопытством спросил Кенсу. — Думаю, я здесь не ради еды. Если я нахожу что-то, что мне нравится, я стараюсь придерживаться этого, потому что знаю, чего ожидать. Если я закажу что-то новое, я могу возненавидеть это, — объяснил Чонин в своей обычной небольшой неловкости, но, как ни странно, емко. Когда он озвучивал для Кенсу причину, он понял, что предпочитает в своей жизни безопасные и предсказуемые вещи. Как то, что он всегда брал здесь пирог и эспрессо, когда приходил. То, как он всегда сидел с «Короной» и сигаретой у Эйса каждую ночь четверга, несмотря на то, что не всегда нуждался в этом. То, как он курил, когда был расстроен, потому что делал это в течение долгих лет. То, как он обычно расстраивался, потому что его родители сказали или сделали что-то, только чтобы разозлить его. То, как он никогда не подпускал к себе людей, потому что он не хотел разбираться в этом хаосе эмоций. Он даже не был уверен, почему так одержимо цеплялся за эти привычки, но, возможно, думал он, смотря на темноволосого парня, сидящего по ту сторону стола, пришло время ослабить тиски и просто сделать несколько шагов из своей зоны комфорта. — Кенсу? Расскажи мне секрет. Ты должен мне их так много, — Чонин резко сменил тему, делая глоток эспрессо. Было ли это лишь причудливым воображением или его кофе сегодня, действительно, был более горьким? Должно быть, он поморщился, когда пил, потому что Кенсу протянул ему свою чашку. — Попробуй мой латте? Тебе должно понравиться. — Нет. Мне нравится мой эспрессо, все хорошо, — сказал Чонин, словно оправдываясь, но в его голосе не было осуждения. — Только один глоток, — настаивал Кенсу, и Чонин в конце концов сдался. Держа тяжелый бокал, он не охотно сделал глоток сладкого молочного цвета кофе, пронизанного ванилью. У него не было надежного приземистого вкуса эспрессо, но латте Кенсу утешал, и Чонин не мог этого объяснить. Когда его вкусовые рецепторы чувствовали тонкие нотки ванили, он ощутил, что, возможно, в один прекрасный день он сможет выйти из своего привычного круга и заказать что-то, кроме эспрессо. — И? — выжидающе смотрел на него Кенсу. — В основном, это эспрессо. С молоком, — Чонин пожал плечами, а Кенсу недоверчиво закатил глаза, забирая свой кофе, но не продолжая допрос. — Секрет, Кенсу. Ты обещал, что расскажешь мне о себе такие секреты, которых не знает ни одна живая душа, — напомнил ему Чонин. — Ну, я в ужасе теряюсь, когда пою перед аудиторией, и это худшее, что может случиться, когда ты на вокальном направлении. О чем я думал, поступая на этот курс? Я просто надеялся, что смогу найти способ преодолеть мой страх сцены. — Но ты в хоре? — Это другое. В хоре я просто безликий голос в море голосов, так что это не страшно. Меня пугают сольные выступления. Я никому не говорил, даже Минсоку. Мне удавалось избегать сольного пения на протяжении многих лет, но через две недели я должен буду петь Gravity в комнате, полной незнакомых людей. Я надеюсь, что не испугаюсь настолько, что буду просто парализовано смотреть на всех, — произнес Кенсу, выглядя волнующимся и немного отчаянным, когда его ладонь легла на бежевую скатерть стола. — Ты не застынешь, Кенсу. Нет, — тихо сказал Чонин, медленно накрывая своей рукой ладонь парня, совершенно не заботясь о переполненном ресторане. Теплые пальцы успокаивающе сжали тонкие пальцы Кенсу и мягко погладили их. Все прошлые отношения Чонина были чисто физическими, не имели ничего общего с этим порывом. Там не было места и необходимости в эмоциональной связи. Но с Кенсу ему было достаточно просто быть рядом. Или, может, не было. Чонин просто знал, что нуждался в нем во всех видах отношений. И в жесте, чуждом ему, Чонин предлагал Кенсу слова утешения.

***

Прошла еще одна неделя, что составило в сумме двадцать один день со дня, как Чонин впервые увидел Кенсу в комнате с витражом. Эти двое проводили вместе почти каждый день, и даже Минсок перестал третировать Чонина полным презрением, нехотя признавая, что тот, кажется, действительно искренне хочет быть с Кенсу. Он продолжал стоять в стороне от Чонина, несмотря на усилия Кенсу сломать этот лед между ними. Чонин не был особенно склонен помогать ему, так что они оба просто игнорировали друг друга почти полностью, к бесконечному огорчению Кенсу и вечному развлечению Лухана. К счастью, встреча Кенсу с Тао и Крисом прошла намного лучше. Чонин привез Кенсу для встречи с ними после его класса по четвергам в Общественном центре. Крис заявил, что было бы смешным, если бы взрослый парень вроде Кенсу никогда в своей жизни не поиграл в бильярд, так что они с Тао решили исправить эту ужасную ошибку. На одном уроке игры в пул они обнаружили, что, во-первых, ангельски милый хорист не был слабовольным, во-вторых, он заставлял Чонина улыбаться и, в-третьих, он был создан для пула. Однако второй факт был решающим для них. И последнее, но, конечно, не по значению, это не ускользнуло от внимания проницательной мамы Кенсу: ее сын с кем-то встречался. Он начал чаще петь дома, явно летал в облаках, когда занимался своими делами, и, наиболее красноречивая деталь: он все реже спорил с ней, когда она начинала его пилить. Кенсу был таким в начале двух своих серьезных отношений после того, как признался ей в своей ориентации. Через неделю наблюдения за сыном, она усадила его за кухонным столом. — Приведи его на ужин в пятницу вечером. — Что? Я что-то пропустил, мам? Ты что-то путаешь. — Твой друг, тот, в кого ты влюблен, приведи его на ужин в пятницу. Я хочу встретиться с ним, — мама Кенсу была маленькой женщиной с добрым лицом и проницательным взглядом. Никто в семье не был обманут ее небольшим ростом; если мама сказала прыгать, ты спросишь: «Как высоко?», потому как знаешь, что так будет лучше. — Я. Не. Влюблен, — упорно протестовал Кенсу. — Я тебя умоля-я-я-яю! — громко фыркнула она. — Лучше понизь тон, прежде чем это услышат твои сестры, или ты будешь рассказывать о своей влюбленности еще следующие два года. — Я же сказал, что я не… — Половина восьмого. Вечер пятницы. Не спорь, До Кенсу! — сказала мама, прежде чем выйти из комнаты. — Что, черт возьми, только что произошло? — Кенсу остался в оцепенении сидеть за кухонным столом.

***

Чонин долго подбирал одежду, что было, в общем-то, не тем, что он когда-либо делал. Парень упрекнул себя в этом, поскольку его никогда не заботило то, что думали о нем другие. Но, как оказалось, заботило. Когда дело дошло до Кенсу и его семьи, его много что заботило. Покопавшись в шкафу, в конце концов он вытащил две вешалки с вещами, которые Минчун-аджумма выглаживала до совершенства. Когда Чонин снял первый предмет одежды с деревянной вешалки, он вспомнил, как любил смотреть на то, как Минчун-аджумма гладила. Родители Чонина записали его в школу-интернат для мальчиков в год, когда ему исполнилось десять. Академия Севенокс была расположена в изолированной части штата Вермонт. Там были стены, опутанные плющом, вокруг окружал кленовый лес, стоявшим приглушенно-зеленым летом и горевшим красным и золотым цветом осенью. Несмотря на всю эту потрясающую красоту, Севенокс был холодным и недружелюбным местом, и Чонин ненавидел его всем своим сердцем. Так что, возвращаясь летом домой, когда его не отправляли в летний лагерь, Чонин любил проводить время в теплой прачечной с Минчун-аджуммой. — Чонинни, почему ты здесь? Разве у тебя нет дел поинтереснее? — спрашивала его всегда Минчун-аджумма. Ее руки никогда не останавливались, выпрямляя серую тонкую полоску ткани левой рукой и направляя дымящийся Tefal на дорогой деловой рубашке его отца — правой. Минчун-аджумма всегда спрашивала его, почему он любил сидеть рядом, когда она гладила, и он никогда не отвечал ей полностью. По правде говоря, он и сам не был уверен почему. Он просто знал, что находит приятным наблюдать за выходом пара и его небольшой задержкой на поверхности одежды, прежде чем тот улетит вверх, превратившись в почти невидимый туман. Чонин находил приятным наблюдать за неутомимыми и уверенными движениями Минчун-аджуммы, когда она гладила одежду для Кимов. Ее волосы всегда были коротко подстрижены под каре, мягко качающегося у ее доброго лица. Неважно, как долго мать Чонина постоянно меняла сложные прически. Округлые и простые черты лица Минчун-аджуммы без какого-либо макияжа — лишь иногда она наносила немного помады на свои губы. Ему нравилось ее выразительное лицо, когда она улыбалась ему, нравилось, как была добра с ним и как ругала его, когда он не слушался, когда ел рисовые лепешки, не помыв руки, или оставлял на полу кухни грязные следы после игры на заднем дворе. Чонин просто любил Минчун-аджумму, любил так сильно. Макияж его матери всегда был безупречным, и она всегда выглядела красивой, но Чонин никогда не знал, о чем она думает или что чувствует. Он не знал, любил ли он ее. Отгоняя воспоминания, Чонин надел черную кашемировую водолазку, которую обычно носил для официальных обедов, и заправил ее в черные джинсы. Стоя перед зеркалом в ванной, он осторожно вытащил тонкий кусок металла из своей нижней губы. Парень не хотел, чтобы мама Кенсу возненавидела его с первого взгляда, так что он решил, что было бы лучше выглядеть ему настолько обычным, насколько это возможно. Он посмотрелся в зеркало и дважды моргнул — еще не привык к своему отражению. Но это нужно было сделать.

***

В 7:24 раздался звонок, и Кенсу практически побежал к двери, потому что, не дай Бог, одна из его сестер успела бы первой и начала допрашивать Чонина в наиболее травмирующей манере. Разум Кенсу был занят всеми этими образами, поэтому он не был готов к тому, что ожидало его за дверью. Это был Чонин, и все же это был не он. Парень за дверью был прекрасен как Чонин, однако волосы у него теперь имели богатый оттенок темно-красного дерева. Кенсу ожидал Чонина-блондина, а не этого, который был еще более красив, чем прежде, если это вообще было возможно. — Чонин, что ты..? — Твоя мама не была бы без ума от тупого блондинистого азиата, да и мои темные корни уже стали видны на прошлой неделе. Пришло время. — Что ты наделал?!