Stained Glass / Витражи

7:24, крыльцо дома было залито латунным светом, отбрасываемым молочно-янтарной масляной лампой висящей на потолке. Стоя перед безупречной, изящной без излишеств белой дверью дома семьи До, Чонин слегка подрагивал от смеси ожидания и страха. С одной стороны, ему было интересно встретиться с мамой Кенсу и остальной его семьей, но с другой — он боялся, что они не примут его, не найдут его желанным. Однако Чонин никогда не уходил от проблем, пока что-то важное для него было поставлено на карту. И Кенсу, определенно, значил что-то для него. Чонин нажал на дверной звонок. Нервно он убрал упавшие на лоб волосы, расправил несуществующие складки на его черной, словно смола, кашемировой водолазке и поправил черную кожаную куртку. Прежде чем у него появился шанс покрутиться в своих джинсах, дверь широко распахнулась, Кенсу стоял за ней — немного запыхавшийся и красивый, одетый в белые джинсы и баклажанный свитер. Он улыбался, когда открывал дверь, но выражение его лица быстро сменилось на удивление, когда он увидел Чонина. — Чонин, что ты..? — Кенсу продолжал стоять в дверях, явно все еще пребывая в шоке и не отпуская дверную ручку. — Твоя мама не сходит с ума по тупым блондинистым азиатам, да и мои темные корни отрасли за несколько недель. Просто настало время, — Чонин криво усмехнулся. — Надеюсь, тебе нравится, потому что мне придется угощать обедом и ужином Криса с Тао в течение трех дней. Я должен был оставаться блондином как минимум шесть недель, так что мне пришлось подкупить их, чтобы сократить срок. Зло во плоти, — он застенчиво провел пальцами по своим темно-каштановым волосам. — Что ты наделал?! — Кенсу стоял со все еще широко раскрытыми глазами. — Тебе не нравится? Я могу перекраситься обратно, если ты захочешь, — рука Чонина медленно опустилась, пока он наблюдал за Кенсу, выражение лица парня металось между беспокойством и забавой. — НЕТ! Просто… мне нужно время, чтобы привыкнуть. Я не ожидал, что сегодня ты будешь не блондином. Чонин всегда был красивым для Кенсу, но этот прекрасный незнакомец перед ним почти поставил его на колени. Он снял черный пирсинг со своей верхней губы, а черная вязаная водолазка полностью скрывала крылья его ангельской татуировки, что в итоге заставляло его выглядеть почти вежливым и утонченным. Почти… потому что страсть Чонина не могла подавить даже дорогая и элегантная одежда. Кенсу не мог не восхищаться его красотой, но идея закрыть татуировки и снять пирсинг ему не понравилась. То, что Чонин думал, будто должен был скрывать такую существенную часть себя, расстраивало Кенсу. Он расскажет маме о татуировках и пирсинге в ближайшее время, и ей просто придется иметь дело с такой правдой, нравится ей это или нет. Но сегодня он не собирался разрушать усилия Чонина, который пытался выглядеть «респектабельным» в глазах его мамы. — Ты впустишь меня, Су? Эта куртка дорогая и теплая, но здесь становится прохладно. — Кенсу! Это твой друг? Впусти его! — донесся из дома женский голос. — Мам, мы сейчас! Мне нужно кое-что показать Чонину, хорошо? Десять минут! — крикнул Кенсу через плечо, не разрывая зрительного контакта с Чонином. — Надень куртку! — Ладно! — ответил Кенсу, прежде чем выйти в холодную ночь, твердо закрыв дверь за собой. — Ты не надел куртку, — констатировал очевидное Чонин, но парень проигнорировал его, схватив за руку и потянув за собой. — Что мы делаем? — спросил он тихо, когда они отошли от дороги и Кенсу отвел его в конец улицы. — Почему ты..? — кончики пальцев Кенсу коснулись губы Чонина, где обычно был пирсинг. — Я не хотел… Не знаю, не хотел волновать твою маму? — Забудь о моей маме! Тебе не нужно производить на нее впечатление! — серьезно сказал Кенсу, положив ладонь на щеку Чонина. — Но я хочу, Су! — сказал тот, и крошечный кусочек оторвался от сердца Кенсу, смываемый потоком необходимости, звучащей в голосе Чонина. — Поэтому ты надел все это? Потому что хотел скрыть тату? — Кенсу мягко прикоснулся к воротнику водолазки, пропуская между кончиками пальцев ощущение маслянисто-мягкого кашемира. — Я не хотел, чтобы татуировки встали у нас на пути. — Такого не будет, Чонин. Я обещаю! — Кенсу взял его руки в свои. — Они заставляют людей смотреть на меня по-другому, заставляют осуждать меня. — Я разберусь со своей семьей, Чонин. Ты не должен менять себя из-за них. — Ты думал, что я собираюсь ограбить тебя, когда мы встретились в первый раз. И ты пытался сбежать, когда я впервые заговорил с тобой. Это случалось со мной много раз. Я не хочу видеть такой же взгляд на лице твоей мамы, когда познакомлюсь с ней. Я просто хочу… чтобы мне дали шанс. — Я… — Просто позволь мне сделать это. Всего лишь несколько раз. Пока она не узнает меня получше. Пожалуйста! — голос Чонина был тихим, тихим, словно притихший шепот снегопада. — Ох, Чонин! Только помни, что все это не имеет значения, хорошо? Татуировки не имеют значения для меня, и, в конечном счете, они не будут иметь никакого значения и для мамы. Иногда она чересчур опекает меня, может топать ногами и кричать, но она всегда заботится обо мне. Вот почему я сказал ей, что я гей, несколько лет назад. Она знает, что это важно. Она увидит тебя за татуировками, так что я не хочу, чтобы ты чувствовал, будто тебе нужно скрывать какую-то часть себя, — Кенсу печально вздохнул, подошел ближе к Чонину и обнял его. Чонин выдохнул, не осознавая, что держал в руках и с жадностью тонул в объятиях Кенсу. Тот потянулся, чтобы поцеловать его, наслаждаясь ощущением мягких губ, без холодного металла под его языком сегодня. Тонкие струйки белого пара вырвались от их губ, когда они оторвались друг от друга, и Кенсу прошептал имя Чонина, будто бы изучая его и очерчивая контуры. — Мы должны вернуться. Ты замерз, — Кенсу почувствовал теплое дыхание Чонина своим лбом, пока тот притянул его ближе. — На тебе нет куртки. Ты должен был прислушаться к своей маме, Су, — дразняще сказал Чонин до того, как Кенсу со стоном ударил его по руке. — Это не смешно, Чонин! — Кенсу посмотрел на него, прежде чем наклониться к его груди; улыбаясь, он почувствовал далекое биение сердце Чонина своей щекой. Вздохнув, Кенсу неохотно согласился: — Я не с таким нетерпением жажду шума, но ты прав, нам надо вернуться. Должен предупредить, моя семья очень громкая, хорошо? В смысле это почти что стена шума, так что мы с папой иногда просто сдаемся. Может быть, они будут вести себя по-другому, поскольку ты здесь, но я не уверен. — Ты преувеличиваешь, — издевался Чонин, когда они шли обратно вверх по дороге, переплетая пальцы. — Нет. Хотя хотелось бы, — тут Кенсу затормозил, когда его осенило, что он не видел белую Yamaha Чонина. — Я не вижу твой мотоцикл. Пожалуйста, скажи мне, что никто его не украл. — Сегодня, действительно, холодно, так что я взял машину. — У тебя есть машина? Тогда почему ты ездишь на мотоцикле? — Мне нравится он, Су. А машина… была чем-то, на чем родители настаивали, когда мне исполнилось восемнадцать. Я не хотел этого, но они никогда не заботились о том, что я думаю. Так что я не особо часто ее использую, только если холодно, или мокро, или идет снег. — Это она? — Кенсу повернулся и указал на гладкий серебристый внедорожник на стоянке. Он не заметил его раньше, будучи слишком занятым преображением Чонина. — Ага. Мои родители выбрали ее и просто отдали мне ключи на восемнадцатый день рождения. — Это Ауди? — Кенсу ничего не знал об автомобилях, но узнал четыре переплетенных кольца. — Q3. Хороший автомобиль, но… Я действительно не считаю его своим, — Чонин смотрел в землю, избегая зрительного контакта, и Кенсу принял это за намек о нежелании обсуждать это. — Хорошо. Пошли, нам лучше вернуться, — Кенсу потащил его по тускло освещенной дороге.

***

Гостиная была сделана в теплых цветах: красноватые, медные, бежевые и коричневые тона — и Чонину нравилось, как это смотрелось все вместе. Он обратился к своему художническому зрению. Уютный и гостеприимный дом семьи До был полной противоположностью резиденции семьи Ким, украшенной в элегантных, но неприступно холодных оттенках черного, белого и серебристого. — Ты, должно быть, Чонин, — протянула руку миниатюрная женщина средних лет с проницательными глазами. Она была хороша в таком мягком, пусть и слегка потускневшем плане, в котором женщины определенного возраста были привлекательны. И она улыбалась ему, любопытно поглядывая. — Здравствуйте, тетушка! — Чонин слегка поклонился и пожал ей руку. Он был достаточно осторожен и протянул свою правую руку — ту, на пальцах которой не было татуировок. Кенсу почувствовал себя немного уязвленным, видя, что Чонин должен был их скрывать, но он же подозревал, что и сами татуировки были лишь способом скрыть самого себя. К его большому облегчению, мама продолжала пытливо наблюдать за Чонином, не проявляя никаких внешних признаков агрессии вообще. После того, как Чонин познакомился с мамой Кенсу, он поприветствовал ее мужа. Его папа был красивым сдержанным и довольно отвлеченным мужчиной. С первого же взгляда Чонин понял: Кенсу получил свою страсть от матери, а спокойствие — от отца. — Так значит это ты тот мальчик, в которого мой брат безумно влюблен, — высокая стройная женщина лет двадцати появилась в дверях. Она носила очки в роговой оправе, а ее умный взгляд заставил Чонина почувствовать, что его сейчас изучают и оценивают. — Нуна! — громко запротестовал Кенсу, а Чонин не смог сдержать смешок. — Надеюсь, что так, — он подарил ей обезоруживающую улыбку, в то время как Кенсу бросил на него злобный взгляд. — Я НЕ безумно влюблен, — категорично сказал он, а его нуна недоверчиво фыркнула. — Это Хевон, средняя сестра Кенсу. Она изучает право в Карлайле, — вставила мама Кенсу, прежде чем ситуация дошла до драки между братом и сестрой. — А я Хеён, — слегка пухлая старшая сестра Су поддерживала на своем колене розовощекого малыша, выглядящего усталым и раздражительным. Чонин смотрел на него с опаской в надежде, что тот не начнет массовую истерику в ближайшее время. Неделю назад Кенсу рассказал ему, что муж Хеён был ирригационным инженером и его назначили на проект в Уганде на шесть месяцев. Не было смысла везти маленького Сондже в страну третьего мира, поэтому Хеён переехала обратно к своей семье до возвращения мужа. «Так что теперь в моем доме еще шумнее!» — застонал Кенсу. Однако добавил, что иногда приятно видеть ребенка рядом, по крайней мере, пока он не плачет. — Хорошо, теперь, когда мы все встретились с Чонином, давайте просто начнем ужин, — бодро произнесла мама Кенсу. Чонин немного подотстал и прошептал парню: — Они не кажутся слишком шумными… — на что Кенсу зловеще ответил:— Подожди. Вот увидишь…

***

Мама Кенсу и его сестры много говорили и делали это громко и оживленно, очень громко. Они спорили по каждой мелочи, в то время как Кенсу закатывал глаза, а Чонин заинтересованно слушал. Он никогда не был в эпицентре такого разговорного хаоса и не был уверен, как ему нужно реагировать, но после первого шока обнаружил, что почти наслаждается шумом. Это освежало по сравнению с мрачной тишиной его дома. Во время ужина Чонин был полностью допрошен, где он учится, чем занимаются его родители, как они с Кенсу познакомились. Прежде чем он ответил на последний вопрос, Кенсу прервал их и сказал, что это на самом деле не их дело, но раз уж все хотели знать, они встретились на автобусной остановке, и это все, что он собирался сказать по этому вопросу. Хевон глубоко вздохнула, словно собираясь продолжить свои изыскания, однако ее старшая сестра уловила защитное выражение лица Чонина и смущенное — Кенсу и сменила тему. В какой-то момент Хевон сообщила всем, что в ее классе конституционных законов есть симпатичный парень, продолжающий смотреть на нее. Мама Кенсу жаловалась, что новый кухонный комбайн стал самой бесполезной вещью в ее жизни. Хеён бодро объявила, что у Сондже прорезался новый зуб. Мама отметила, что Паки, живущие через дорогу, собирались вернуться в Корею на рождественские праздники. Бесконечный поток данных продолжал литься, а Чонин был очарован всем этим. И последним, но не по важности, был агрессивный спор между тремя женщинами о какой-то корейской драме под названием Наследники. Чонин не имел ни малейшего понятия о том, что происходит, и спокойно ел рис с пулькоги и кимчи-чиге, в то время как женщины не могли согласиться с развитием сюжета и анализировали действия персонажей. Как и Чонин, Кенсу с отцом просто ели и не принимали в разговоре никакого участия. Когда Чонин сделал глоток воды, он почувствовал руку Кенсу, мягко опустившуюся на его бедро. Затем Кенсу наклонился ближе и шепотом спросил: — Ты как? И Чонин кивнул, словно говоря: «Я в порядке». И он был в порядке, на самом деле был.

***

После ужина Чонин сидел в гостиной с мамой и Хевон-нуной, пока Кенсу помогал отцу готовить кофе. Он попытался присоединиться к другим мужчинам на кухне, но мама настояла, чтобы он остался здесь, будучи гостем. Обеденный стол удобно маскировал татуировки на левой руке, в которой парень держал палочки для еды. Но теперь Чонин чувствовал себя разоблаченным, неловко сидя на красноватом диване. Он нервно согнул пальцы и уперся кулаком в бедро, скрывая буквы так, как только мог. — Итак, Чонин, как вы с моим братом встретились? — спросила Хевон. — Эм, как Кенсу и сказал, мы встретились на автобусной остановке. Рядом с общественным центром, где он преподает. — Ты тоже преподаешь там, Чонин? — спросила Умма, кормя раздраженного Сондже. Хеён, видимо, ушла наверх по какому-то таинственному поручению и оставила ребенка с ней. — Нет-нет, тетушка. Я просто оказался в том районе, — Чонин подумал, что не было бы хорошей идеей сказать, что он болтался в баре неподалеку. Тогда, прежде чем женщины успели задать ему более жесткие вопросы, Сондже начал кричать и плакать. Бабушка ребенка быстро встала и попыталась его успокоить. Воркуя и напевая завывающему Сондже, она шла по кругу в гостиной, укачивая его, однако вопли становились все более громкими. Через несколько минут Хевон попытала удачу. Чонин молча наблюдал, как и она не смогла успокоить ребенка. Наконец, устав наблюдать за двумя женщинами, борющимися с ребенком, он произнес: — Могу я попробовать? — У тебя есть опыт работы с детьми? — недоверчиво спросила Хевон. — Небольшой. — Просто отдай ему ребенка, Хевон. Он не сможет сделать Сондже хуже, чем мы уже сделали, — нетерпеливо приказала Умма, и Хевон неохотно вручила покрасневшего ревущего Сондже Чонину, который уверенно взял его в свои объятия. — Тише, детка, тише, — медленно и мягко сказал он своим тихим, хриплым голосом, пока Сондже выл, высоко поднимая свои маленькие кулачки. Прижимая его к груди, Чонин степенно шел к окну, утешительно поглаживая ребенка по спине. Остановившись перед самым окном, он начал покачивать его и петь почти шепотом так, что только Сондже мог услышать.

Когда пробьёт мой час, Забудь о зле, которое я совершил. Даже во мне есть то, по чему будешь тосковать. Не держи на меня зла. Если вдруг ты почувствуешь пустоту внутри, Вспомни обо мне, Вычеркнув из памяти всё плохое, Вычеркнув из памяти всё плохое.*

Чонин повторил это второй раз, и на середине тельце в его руках перестало сердито суетиться, а рыдания затихали. К концу третьего раунда маленький Сондже крепко спал в руках Чонина, когда тот прижал его к груди и вдыхал чистый, сладкий аромат детского мыла для ванны. — Спасибо, Чонин! Ты прекрасно справился с ним. Я его сейчас заберу, — Хеён взяла ребенка на руки, и парень почувствовал некую неловкость, передавая спящего ребенка матери. Затем Чонин поднял голову и увидел всю семью До, благоговейно смотрящую на него, включая Кенсу. — У тебя есть младший брат или сестра, Чонин? — в упор спросила Умма. — Я… Нет, я единственный ребенок. — Тогда почему ты так комфортно чувствовал себя с плачущим ребенком? — У Минчжун-аджуммы, убирающейся у меня в доме, есть двое внуков. Ее дочь оставляет их два раза в неделю у нас из-за работы. Одному три, а другому — пять, но они появились у нас, еще когда были младенцами. Я помогал аджумме успокаивать их, обычно, когда она готовила. — Ясно, — задумчиво кивнула Умма. — Но твои родители спокойно относятся к тому, что домработница приводит внуков в их дом? Это не совсем, ну, профессионально. — Минджун-аджумма работает у нас с тех пор, как мне исполнилось девять. И моя мать не хотела видеть дом грязным два дня из шести, так что она согласилась на это. В любом случае, она никогда не бывает днем дома, так что ее это не волнует. — Понятно. Кенсу мысленно покачал головой — не самый лучший знак, если его мама сказала «ясно» дважды в течение пяти минут. Но он отбросил волнение, возвращаясь к размышлению о способности Чонина управляться с малышами. Это была еще одна часть головоломки под названием Ким Чонин. Было интересно: чем же он удивит его в следующий раз. Тук. Тук-тук-тук. Тук. — Да ладно! — Кенсу схватил Чонина за руку и потащил к входной двери. — Это же град! — исступленно крикнул Кенсу, поднимая руки ладонями вверх. Чонин никогда в своей жизни не был возбужден из-за погоды, но тоже поднял руки, немного поморщившись, когда замороженные капли дождя падали на его лицо и ладони. Они смотрели на крошечные хрустальные сферы на своей ладони те несколько секунд, которые требовались, чтобы жар кожи расплавил их. — МАЛЬЧИКИ, ВАМ ЛУЧШЕ ВЕРНУТЬСЯ, ПОКА ВЫ НЕ ПРОСТУДИЛИСЬ! НЕ БУДЬТЕ ИДИОТАМИ! — крикнула Умма с порога, Кенсу весело махнул ей, а она взволнованно погрозила кулаком в ответ. — Нам лучше зайти внутрь прямо сейчас, пока она не пришла в ярость. В любом случае, потом нам станет больно, — рассмеялся Кенсу и повернулся, чтобы посмотреть на Чонина, его глаза светились и улыбались так лучезарно, что сердце Чонина забыло, как билось минуту назад. Если бы кто-то три недели назад сказал ему, что он будет ужинать с семьей своего парня и ловить мокрый снег ладонью перед его домом, он бы посмеялся над этим человеком и прогнал прочь. И все же он был здесь, и, что важнее, это не обижало его. Чонин не заводил парней и не заводил семью. Что же происходит с ним? Мама Кенсу все еще стояла в дверях, когда они вошли в дом. Она неодобрительно посмотрела на сына, сказав, что он выскочил из дома как маньяк, рискуя заработать себе и Чонину воспаление легких. — Вы даже не накинули куртки! — добавила она к своей тираде. — Но мы были там всего две минуты, что могло случиться? — Не дерзи мне, Су! В любом случае, ездить по дорогам с мокрым снегом небезопасно, так что Чонин остается у нас на ночь, — твердо объявила Умма, не оставляя места для протеста. — Кенсу даст тебе какую-нибудь одежду для сна, хотя она может быть немного маловата тебе. Ты намного выше, чем он. Думаю, штаны будут очень короткими. Мой сын перестал расти с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать... — Мам, прекрати, пожалуйста! Без подробностей! Чонину необязательно слышать о моих стадиях роста. И если бы ты могла оставить мне несколько обрывков моего достоинства, не посвящая Чонина в какие-либо неловкие детали моей жизни, я был бы счастлив. Пожалуйста! После сегодняшнего ужина я и так почти растерял всю свою гордость, так как вы, словно дырявое ведро, пропускали каждую неловкую вещь, случившуюся со мной с тех пор, как мне исполнилось два года, — съязвил Кенсу. — Я почти ничего не говорила Чонину, ради Бога. Мне нужно сохранить пару историй для следующего ужина. — Да ты шутишь?! — неверяще закричал Кенсу. — Когда я вообще шутила? — приподняла бровь Умма.

***

Было уже за полночь, когда они наконец попрощались с остальной частью семьи До. Чонин сидел на краю аккуратно застеленной королевской кровати Кенсу и наблюдал, как тот рылся в шкафу в поисках подходящей одежды для сна. Почти машинально Чонин послал краткую смс своей матери, прежде чем положить телефон на голубое покрывало: «Останусь у друга. На дорогах скользко». — Это должно быть достаточно большим, — произнес Кенсу, кусая губы и протягивая голубую ткань из хлопка. Чонин наблюдал за выразительным лицом Кенсу и тем, как тот прикусил нижнюю губу, и улыбнулся тому, насколько серьезен Кенсу был во всем, что делал. Он должен был остановить себя в этом созерцании заманчивой нижней губы, но это совсем другая история. — И это будет тебе немного мало, но должно подойти, — Кенсу поднял темно-синие клетчатые фланелевые пижамные штаны на шнурках. Не говоря ни слова, руки Чонина скользнули вокруг талии Кенсу, и он притянул его ближе, устраивая его между коленями, прежде чем уткнуться лицом в его грудь и вдыхая его запах, поглощая тепло. — Су? — Ммм? — прогудел тот в затылок Чонина. — Как думаешь, я понравился твоей маме? — слова парня были слегка приглушены баклажанным шерстяным свитером Кенсу. — Конечно же понравился! Она упомянула «следующий ужин». Мама довольно прямолинейна. Кроме того, если бы ты ей не понравился, она бы не рассказала тебе так много смущающих вещей обо мне, которые ты мог бы использовать в качестве шантажа. Она ужасна. Не могу поверить, что она рассказала так много! — ворчал Кенсу, пока его рука поглаживала затылок Чонина. — Ну, я думаю, что она классная, — тихо сказал тот. — На самом деле так и есть. Но если ты скажешь ей, что я это признал, я буду все отрицать, — усмехнулся Кенсу. Телефон Чонина загудел. Смс от матери: «Ясно». Сердце Кенсу упало от безразличного ответа. Чонин посмотрел на экран пустым взглядом и промолчал, предпочитая спрятать лицо обратно на груди Кенсу. Тот волновался за него, но не спрашивал об этом, потому как не думал, что парень хочет говорить. — Чонин? — пальцы Кенсу все еще проводили успокаивающие круги. — Хм? — пробормотал Чонин, касаясь чувствительной шеи Кенсу. — Я скучаю по твоим татуировкам. Настало время примерить мою футболку. — Су, ты только что… попросил меня раздеться? — Кенсу мог чувствовать улыбку Чонина своей кожей. — Конечно же нет! Я попросил тебя примерить мою футболку для сна. — Ну, если ты так говоришь, — хмыкнул Чонин, готовый снять свою водолазку. Он остановился, когда понял, что Кенсу никогда не видел его без рубашки, и внезапно почувствовал себя застенчивым. — Чего ты ждешь, Чонин? — Кенсу услужливо приподнял водолазку за низ, Чонин закрыл глаза и снял ее прочь. Он услышал резкий вдох, прежде чем увидеть выражение полнейшей очарованности на лице Кенсу. И в следующий же миг он почувствовал одну руку парня на татуировке на руке, а другую — на шее. — Ты такой красивый, — просто сказал Кенсу, прежде чем поцеловать сначала разукрашенную кожу на шее Чонина, а затем руку. Чонин задохнулся от нежного прикосновения губ Кенсу, и его языка к своей коже, и рук, изучающих его грудь. — Обещай мне, что ты больше никогда не будешь прятать свои тату, Чонин, — торжественно произнес Кенсу. — Я не могу, — тот тихо покачал головой. — Обещай мне! — Я подумаю об этом. — Хорошо, сейчас я сдамся. Но тебе лучше надеть это, пока ты не простудился, и что еще важнее — пока я не набросился на тебя под крышей у своих родителей, потому что это звучит неправильно во многих смыслах, — осторожно вздохнул Кенсу, помогая Чонину надевать футболку. Она всегда была слишком велика для него, но Чонину подошла идеально. — Спасибо, — вздохнул парень и плотно сжал Кенсу в своих руках, и тот знал, что Чонин благодарил его не только за футболку. — Тогда нам лучше готовиться ко сну. Я пойду умываться первым и оставлю для тебя новую зубную щетку на раковине, хорошо? — Хорошо.

***

Они провели следующий час, лежа в постели, переплетая руки и ноги и обмениваясь ленивыми поцелуями. Может быть потому, что оба знали, что Умма была всего в пятнадцати футах, но они не могли заставить себя сделать что-то большее, чем поцелуи и объятия. Прежде чем окунуться в дрему, Кенсу спросил Чонина, какую песню он спел маленькому Сондже, успокаивая его, и разразился безудержным хохотом, когда Чонин признался, что это была акапелльная версия песни Linkin Park — Leave Out All the Rest. — Боже мой, мой парень пел рок моему племяннику! — Кенсу, не задумываясь, использовал слово «парень», но затем поправил себя, потому что фактически они никогда не говорили о таких вещах: — Мне жаль, Чонин, я не это имел в ви… — Парень? Почему бы и нет? В конце концов это правда. Теперь спать, — сказал Чонин, прежде чем поцеловать его в последний раз и откинуться назад. Кенсу ныл от невысказанной радости, говоря «спокойной ночи» и прижимаясь спиной ближе к теплу Чонина. И когда веки Кенсу медленно закрылись, он поблагодарил богов за отправленный ими мокрый снег…