Stained Glass / Витражи

Воскресенье выглядело тихим и доброжелательным, каким всегда было в резиденции семьи Ким. Обычно Чонин старался быть невидимым, чтобы не причинять себе боль отсутствием разговора с любым из родителей, встретившимся ему по пути. Сегодня не стало исключением. Он собирался встретиться с Крисом и Тао за обедом, поспешно одеваясь в зимнюю утепленную белую куртку Quiksilver, черную худи Abercrombie & Fitch и выцветшие синие джинсы, забрызганные бело-серыми пятнами акриловой краски, отказывавшиеся отстирываться. Когда Чонин впервые испачкал джинсы несколько месяцев назад, Минджун-аджумма потратила несколько минут на то, чтобы рассказать ему о фартуке, использование которого поможет ему не испортить всю одежду. Он спокойно выдержал всю лекцию, как делал на протяжении многих лет. И в конце, как и всегда, Минджун-аджумма похлопала его по затылку, успокаивая своей крошечной ладонью, и сейчас она говорила то же, что и всегда. — Чонин-а? — Да, аджумма? — Ты же знаешь, что я ругаюсь, потому что волнуюсь, правда? Потому что беспокоюсь о тебе? — Да, аджумма, знаю, — Чонин посмотрел на доброе лицо, сейчас омраченное легким волнением. — Я хочу, чтобы ты лучше заботился о себе, хорошо? — Хорошо, — с улыбкой согласился Чонин и позволил ей крепко сжать его руку. Он всегда позволял ей это делать, потому что это успокаивало его. Ее ладони в его детстве всегда свободно охватывали его руки, но вот уже много лет, как его собственная ладонь стала куда больше. Отбросив воспоминания, он надел красную кепку, козырьком назад, схватил ключи, куртку и вышел из комнаты. Дверь тихо захлопнулась за его спиной, он шагал почти беззвучно, проходя по кофейного цвета ковру с длинным ворсом в широком коридоре. Он не успел далеко уйти, столкнувшись лицом к лицу со своей матерью. Даже дома она всегда выглядела восхитительно. Сегодня она была одета в трикотажные штаны цвета золотого шампанского и тунику с длинными рукавами. Чонин догадался, что одежда была чисто домашней, но для него она выглядела стильной и дорогой — как и все, что носила его мать. Домашний макияж был легче и естественней, чем когда ей приходилось выходить на улицу, но этот слой «камуфляжа» был всегда. Чонин даже не мог вспомнить, когда в последний раз видел свою мать без все этой дымовой завесы пудры, оттеночных румян и мерцающих теней. Он задумался и понял, что в последний раз видел ее лицо «обнаженным», когда в двенадцать лет потерялся в горах, и она приехала в лагерь, чтобы увидеть его. Он не вспоминал это годами, но она приехала одна, бледная и расстроенная — ее глаза были пустыми, окруженные темными кругами. Она уже несколько часов ждала в офисе вожатого, когда Чонин наконец-то вернулся со спасателями. Лишь один раз произнесла она его имя и крепко обняла. Она не проронила ни слова, как и он, но это было последнее их настоящее объятие, которое когда-либо было. Холодный, дрожащий и все еще шокированный, он цеплялся за нее, надеясь в своем полуошеломленном состоянии, что его мать начнет относиться к нему по-другому… что она перестанет быть вежливой незнакомкой со своим сыном. Но после возвращения из лагеря, мать, ожидающая его, была такой же далекой, какой была всегда. — Доброе утро, Мама, — Чонин почтительно кивнул, опустив глаза в пол и надеясь, что это столкновение закончится быстро, без каких-либо упоминаний о вчерашней драме с Уммой Кенсу. Он отсчитал обычные четыре секунды, пока мать отвечала на приветствие, прежде чем начал движение к лестнице. — Чонин? Он остановился в замешательстве. Это не было их обычным способом общения друг с другом. Соблюдение приличий. Спокойный обмен приветствиями. Каждый член семьи расходился по своим делам. Это была сложившаяся закономерность. Его мать нарушила ее, и теперь Чонин чувствовал себя дезориентированным. — Да, Мама? — Я готовлю небольшой обед. Хочешь? — ее слова были осторожно отделены друг от друга — не было ни одного упоминания о совместном обеде. Но Чонин мог поклясться, что вокруг повисло напряжение. Разумеется, почти наступило время обеда, Чонин понял это, оцепенев. Вот почему Мать спрашивала его о еде. Минджун-аджумма всегда готовила достаточно еды по субботам, чтобы хватило на весь уик-энд, даже если бы Кимы решили есть дома все выходные. Она готовила как минимум четыре отдельных блюда, которые распределялись на три отдельных приема пищи, и они всегда хранились в герметичных контейнерах или цвета французского вина кастрюлях и оставлялись на полках их вместительного двухдверного холодильника. Чонин с родителями обычно ел в разное время, забирая желаемые порции, разогреваемые и съедаемые в одиночку. По крайней мере, он предполагал, что все они ели в одиночестве. Кто знает? Возможно, его родители действительно ели вместе по воскресеньям. Чонин не знал, обычно оставаясь в своей комнате или вообще не возвращаясь домой. По воскресеньям из дома Кимов пропадала драгоценная энергия, необходимая для жизни Чонина, поэтому практически его религией было нахождение вдали от дома в эти дни. — Хочешь поесть? — снова спросила она, так как он был настолько погружен в свои мысли, что забыл, что мать ждет ответа. — Я… Нет. Спасибо, Мама. Я обедаю с друзьями, — он сохранял выражение своего лица как можно более нейтральным, смотря на нее. Она кивнула, поджав губы. — Я… лучше пойду. Чонин вежливо кивнул и повернулся, чтобы возобновить свое прерванное путешествие. — Чонин? — ее голос был мягким и осторожным, непохожим на ее обычный. Чонин перестал двигаться, его глаза закрылись от ужаса. Он не хотел, чтобы она его воспитывала из-за вчерашнего. Он не знал, что сказать. — Да, Мама? — наконец, спросил он, не оборачиваясь. — Я просто подумала… неважно. Наслаждайся обедом. Соблюдение приличий. Спокойный обмен приветствиями. Каждый член семьи расходился по своим делам. Это была закономерность. Это был их путь.

***

— Ты собираешься доедать это? — Тао многозначительно указал на недоеденную часть картофеля фри Чонина. — Забирай, я наелся, — Чонин положил наполовину съеденный гамбургер. Его глаза незаметно скользнули по непривлекательной части бургера, прежде чем переместиться на высокий белый стакан в нескольких дюймах от него. Клюквенные розовые буквы задорно гласили LONG TALL & COOl, и, честно говоря, Кола выглядела для него гораздо более привлекательной, чем перспектива доедать жирный гамбургер, поэтому он потянулся к ней и сделал глоток. — Может, тебе стоит заказать что-то другое, вместо Quarter Pounder с сыром, когда мы придем в McDonald’s в следующий раз? Ты даже не считаешь его вкусным, чувак, — Тао задумчиво нахмурился, прежде чем закинуть в рот кусочек картошки. — В меню есть 30 гамбургеров и 15 закусок, и это еще без блюд с курицей и рыбой, а ты всегда заказываешь Quarter Pounder с сыром или Биг Мак. Ты делаешь это со средней школы! Я не осуждаю, но разве ты никогда не хотел попробовать другие гамбургеры? Я имею в виду, что есть еще как минимум 28 вариантов. Зачем ограничивать себя только двумя? — Крис откинулся на спинку кресла, что вытянуть непропорционально длинные конечности в ограниченном помещении. Тао всегда умел компактно и элегантно умещать свои ноги, но Крис просто… Крис просто занимал много места. Его левое плечо покоилось на спинке стула Тао, и его рука касалась самого Тао по крайней мере в двух местах. — Я знаю, что мне нравятся именно эти гамбургеры, — пожал плечами Чонин. — Я не люблю перемен. — Но ты съел только половину. Похоже, тебе не сильно-то они и нравятся, — Крис проницательно взглянул на него. — Нет аппетита, — Чонин наблюдал, как крошечные хрустальные бусы конденсата медленно скатывались по бумажному стакану. — Что-то случилось с хористом? — Тао откинулся назад, натыкаясь на плечо Криса, но тот не двигался и не убирал руку. Издав многострадальный вздох, Тао наконец оперся на левую руку Криса, и Чонин поймал довольную усмешку, которую Крис не смог скрыть. — Кенсу? Черт, нет. Нет, с ним все хорошо. — Тогда? — Моя мать ведет себя странно. — Как именно? — уточнил Крис. — Она спросила, не хочу ли я пообедать с ней, — неохотно объяснил Чонин, и Тао усмехнулся. — Она твоя мама, разве это не то, что делают мамы? Они тебя кормят? Я имею в виду, что мы с моими родителями сейчас не совсем ладим, но моя мама все еще спрашивает меня, хорошо ли я питаюсь, и просит вернуться домой, если это не так. — Моя мать не похожа на большинство мам, Тао, и никогда не была. Мы действительно не говорим и ничего не делаем вместе. У нас никогда этого не было. — Это… Я никогда не знал. Ты никогда не говорил. — Полагаю, здесь не о чем говорить. Мы немного общаемся, на бытовом уровне, но ничего личного. С отцом и вовсе почти не говорим. — И тебе так нормально? — спросил Тао, прежде чем откусить крупный кусок яблочного пирога. — В любом случае, я не особо болтлив, — Чонин стер сотню крошечных капель воды, проведя указательным пальцем по стакану, прежде чем пожать плечами. Тао и Крис знали, что лучше не задавать вопросов, потому что Чонин был самым тихим и самым скрытным из всех — он всегда таким был. Поэтому они начали разговор о том, как их старый школьный друг, женившийся всего два месяца назад, стал отцом…

***

Был почти час дня, когда синяя Acura Криса сорвалась с места и оставила после себя низкое, грохочущее облако шума. Чонин беспокойно стоял рядом со своей Yamaha, постукивая пальцами по гладкой черной коже седла. Он думал о том, чтобы отправиться домой и порисовать — ведь у него было всего восемь дней, чтобы закончить рисунок. Но риск столкнуться с одним из его родителей был слишком высок для его уровня комфорта, поэтому он вытащил из заднего кармана телефон и набрал Кенсу. Все застывало, когда он был с ним. — Су? — Хэй, — глубокий бархатный голос Кенсу омыл сознание Чонина, и он почувствовал, как мышцы в его плечах и спине начинают расслабляться. — Прогуляешься со мной? — Чонин пытался вырвать жалобную нотку из своего голоса, но Кенсу все равно уловил ее. — Ненадолго. В три часа дня начнется концерт камерной музыки, и у меня уже куплен билет. Это входит в программу моего курса, так что я не могу пропустить его. — Могу я… прийти? — медленно, почти с опаской спросил Чонин, как будто не был полностью уверен, что хочет узнать, что такое камерная музыка. — Тебе будет скучно! — смех Кенсу был еще более низким и хриплым по телефону, и Чонин не мог не улыбнуться. Ему так нравился этот смех. — Я не хочу домой, Су. — С твоей мамой все в порядке? Она же не отчитала тебя за вчерашнее? — теперь речь, доносившаяся из динамика, была скорее растерянной, чем радостной. — Нет… Нет. Я же сказал, что она не захочет. Она просто спросила меня, хочу ли я поесть то, что она приготовила, но это не то, что она когда-либо делала. Но я сказал ей, что ухожу. Думаю, может… Ну, она казалась разочарованной. — Может, она пыталась наладить с тобой контакт? — Я действительно не хочу разбираться с этим прямо сейчас. Или когда-либо, если честно, — пренебрежительно сказал Чонин, затем повисла короткая пауза, пока Кенсу взвешивал его слова. — Хорошо. Итак… Ты уверен, что хочешь пойти на этот концерт? — казалось, он успокоился, и Чонин был благодарен за то, что он решил не задавать больше никаких вопросов — все равно у него самого не было ни единого ответа. — Покупать билеты слишком поздно? — Чонин, это КАМЕРНАЯ. МУЗЫКА. Я чертовски уверен, что они не будут распроданы вовсе, — прозвучал горячий смешок, подогревший холодные внутренности Чонина. — Звучит так, словно я засну, прежде чем успею сесть, — проворчал Чонин. — Я могу быть культурным. Так до скольки я могу забрать тебя? — Мы должны быть там к 14:30, чтобы успеть купить тебе билет. Ты можешь приехать к двум? — А можно приехать раньше? — Было бы неплохо, Чонин. Кстати, тебе придется надеть что-то более классическое. Это нормально? Они не особо приветствуют джинсы и футболки. — Я поеду домой и переоденусь. Лучше поехать на машине, или тебя устроит и байк? — Я… скучаю по мотоциклу, — Кенсу не сказал, что он скучал по моменту, когда его руки удобно обхватывают тело Чонина, касаясь его талии и живота, такими твердыми под его ладонями. Он скучал по возможности прижиматься щекой к спине Чонина, когда холодный кусачий ветер хлещет по коже и волосам. Но, возможно, больше всего он скучал по уникальному, дразнящему его ноздри, опьяняющему аромату Чонина, Bvlgari Black, и хрустящему зимнему воздуху. — Я съезжу домой и переоденусь, и сразу приеду, хорошо? Но деловой стиль на моем мотоцикле… Наша одежда немного помнется, Су. — Мне все равно. Я хочу байк, — Кенсу был непреклонен. — Хорошо, ты хочешь байк! Я понял. — Скоро увидимся. Береги себя. — Конечно. Только после того, как Чонин отключился, его осенило… он так и не узнал, что такое камерная музыка. — Лучше бы ей не быть оперой, — пробормотал Чонин, засовывая свою кепку в передний карман своей куртки и натягивая шлем. Осторожно он гуглил «камерную музыку». Когда результаты поиска загрузились, он громко и красноречиво ругался в течение десяти секунд. Это звучало почти так же плохо, если не хуже, как и опера! То, что он делал ради Кенсу… Чонин покачал головой, перекидывая ногу над цвета слоновой кости Yamaha.

***

— Кто это был? — спросила Умма, поворачивая ручку и зажигая плиту. Затем она убедилась, что крышка надежно закреплена на пароварке, чтобы сладкий картофель готовился равномерно. — Чонин. — Он в порядке? Что-то произошло с его матерью? — Он сказал, что ничего не случилось. Но Умма, ты слишком любопытна, — Кенсу поднял брови в насмешливом порицании. Естественно, она полностью проигнорировала его. — Он в порядке? Не говори со мной в таком тоне, Су, просто ответь. — Он говорит, что он в порядке, но думаю, что он достаточно врет себе. Он присоединится ко мне на концерте камерной музыки во второй половине дня. — Господи боже, знает ли этот бедный мальчик, во что ввязывается? — Эй, я люблю камерную музыку. — Ты студент-вокалист, у тебя нет выбора. Ты встретишься с ним там? — Нет, он заедет за мной около двух часов. — Я готовлю немного сладкой картошки, и хочу, чтобы вы, мальчики, тоже поели, хорошо? Сегодня очень холодно. Еще, выпейте горячего чая перед тем, как пойти. Мы с отцом забираем твою нуну и племянника. Ты должен убедиться, что Чонин съел что-то горячее, прежде чем уйдешь. — Хорошо, — Кенсу кивнул. Его все еще изумляло то, как быстро Умма «усыновила» Чонина. Она знала его чуть более двух дней, обычно она долго сближалась с людьми — предпочитая наблюдать и формировать мнение о ком-то, прежде чем принять его. Этот процесс занимал недели, даже месяцы. Кенсу просто не понимал. — Мое сердце просто разбивается из-за этого мальчика, — задумчиво произнесла Умма, стоя на кухне и глядя в окно. — Почему ты так говоришь? — Из-за того, что он сказал мне, — загадочно улыбнулась она. — Что сказал? — спросил Кенсу со смесью любопытства и беспокойства. — Это между мной и Чонином, — и этим Умма поменялась ролями с Кенсу, который обычно был единственным, хранящим секреты. — Умма. Какого черта?! — шумно возразил Кенсу. — Ешь свою лапшу, — спокойно сказал она, прежде чем уйти с кухни, крича Хеён, чтобы она собирала Сондже. — Теперь она хранит от меня секреты? Что, черт возьми, ты сказал ей, Ким Чонин? — спросил Кенсу вслух, погружая металлические палочки для еды в бульон темного цвета и вытаскивая лапшу.

***

— Привет, Чонин, — сестра Кенсу открыла ему дверь, она пронзительно смотрела на него из-за линз своих очков в роговой оправе. Ее волосы были собраны в неряшливом пучке, прядь выбилась и обрамляло ее чистое лицо эстетически приятным образом. Иногда Чонин жалел, что не может просто взглянуть на человека и ничего не замечать, но его глаза были натренированы вынимать все ощущения, не отфильтровывая ничего: цвета, детали, формы… все. Большую часть времени он не мог избавиться от этого, поэтому он избегал взглядов на людей. Ему не нужен был их эмоциональный багаж. Особенно он избегал взгляда в глаза своих родителей. Он не хотел их видеть, ни одну их часть. — Здравствуй, нуна, Кенсу?.. — он вежливо улыбнулся, надеясь, что она не заметит, что он не назвал ее по имени. Была ли она Хевон или Хеён? Он просто не знал. Он никогда не использовал ни одно из имен. Он просто знал, что эта сестра не была матерью Сондже. — Он в своей комнате, ты знаешь, где это, — отвлекшись, Хевон бросила это через плечо и плюхнулась на диван. Затем она вытащила огромную закладку из своей книги и продолжила чтение, фактически оставив Чонина предоставленным самому себе. Осознав это, он, не говоря ни слова, сбежал, ища путь в комнату, где он провел ночь всего два дня назад. Сначала он пытался заставить себя идти медленно, но, в конце концов, быстро подошел к двери и постучал. — Не заперто! — слова прозвучали необычно приглушенными. Нетерпеливо Чонин повернул медную ручку и вошел, найдя Кенсу запутавшимся в каком-то вязаном свитере. Чонин улыбнулся, остановившись перед ним и обвил руками эту тонкую талию. — Чонин? — его руки перестали двигаться, оставляя голову в ловушке внутри темных шерстяных тканей. — Выглядишь так, будто тебе нужна помощь, — жестко озвученные слова оттенились забавой, когда Чонин схватил грубые края свитера и осторожно потянул, дюйм за дюймом освобождая лицо Кенсу. Наконец, Чонин положил свои ладони на плечи Кенсу, а его взгляд смягчился при виде его. — Ты так рано, — Кенсу поднял на него глаза — удивление и восторг появились в них, когда он обвил руки вокруг талии Чонина и притянул его ближе. — Пробок совсем не было, — тихо сказал Чонин, прежде чем наклониться и нежно поцеловать губы Кенсу. Тем временем, правая ладонь Кенсу обхватила затылок мальчика, когда он отвечал на поцелуй — их языки были теплыми, гибкими и дразнящими. — Хэй, — сказал Чонин, когда они наконец остановились, чтобы отдышаться. Он вздохнул, удерживая Кенсу в своих руках, и просто наслаждался теплым ощущением… — Ты снова скрываешь их, — Кенсу нахмурился, потянувшись к воротнику водолазки Чонина, чтобы увидеть тату ангельских крыльев. — Я гуглил камерную музыку и посчитал, что мы будем там самыми молодыми слушателями. Не хотел шокировать бабушек и дедушек. — Ты назвал меня дедушкой? Ты смеешься над моим музыкальным вкусом, Ким Чонин? — Я бы никогда, — отрицал тот, но не прилагал никаких усилий, чтобы замаскировать насмешку в голосе. — Ты! — зарычал Кенсу и сильно ударил его в плечо. Затем после внезапной смены настроения, кончики пальцев Кенсу аккуратно коснулись губ Чонина, и он закрыл глаза на смелое прикосновение своего парня. — Ты еще и штангу вытащил. Кенсу казался почти разочарованным. — Так легче целоваться? — улыбнулся Чонин, ловя губы Кенсу своими. Их дыхания смешались, когда они исследовали рты друг друга, а их языки переплетались. И какое-то время они просто стояли, обняв друг друга, и в первый раз за тот день грудь Чонина не ощущала никакого груза на себе.

***

— Я едва могу пошевелиться, — крошечные облака пара от зимнего дыхания вылетали изо рта Чонина, стоящего на дорожке, ожидая, пока Кенсу закроет входную дверь. — Это не помогло бы. Умма побила бы меня, если бы я не заставил тебя съесть сладкий картофель и выпить чай. Она напомнила мне шесть раз, чтобы я покормил тебя, прежде чем уехать, потому что внимание у меня размером с блоху! Чонин слушал разглагольствования Кенсу о непрестанном ворчании Уммы, не проронив ни слова. Все, что он знал, так это то, что ему нравилась Умма. Он действительно считал мировой эту женщину, которая безоговорочно приняла его, несмотря на то, как он выглядел. Кенсу забрался на сиденье и обнял его за талию. Когда парень удобно расположил свою щеку на его левом плече, а живот Чонина был наполнен теплом, домашней приготовленной едой и чаем, он понял, что принял правильное решение, приехав сюда.

***

— Ты можешь использовать свой iPod, ты же знаешь. Я не буду осуждать тебя, обещаю, — поддразнил его Кенсу, когда они сели на отведенные места. Как и было предсказано, на концерте камерной музыки не было полного зала, и по обе стороны от них пустовали два-три места. — Я могу быть культурным, — упорно настаивал Чонин, крепко держа руку Кенсу в своей. Но Кенсу поклялся бы, что видел, как он несколько раз съеживался, хотя музыканты лишь настраивали свои инструменты. — Не говори, что я тебя не предупреждал, — фыркнул Кенсу, но втайне был рад, что Чонин был здесь с ним. Освещение было приглушено, и на мгновение воцарилась тишина, чтобы затем мелодии скрипок, альтов и виолончелей заполнили аудиторию. Это был секстет Брамса №1 в си-бемоль мажоре — одно из любимых произведений Кенсу. Когда он позволил музыке растворяться в нем, он взглянул на Чонина, так тихо сидящем рядом с ним. Он выглядел так, словно слушал лекцию, пытаясь определить ключевые темы и идеи, из-за чего Кенсу пришлось сдерживать желание засмеяться. — Чонин, это музыка. Тебе не нужно работать над ней. Просто слушай. Можешь закрыть глаза. И ты все еще можешь использовать свой iPod. Я не буду тебя этим попрекать. Не очень сильно, в любом случае, — прошептал Кенсу в ухо Чонина, обнадеживающе сжимая его руку. — Я в порядке. В защиту Чонина — он прослушал все первое произведение, но на него нападал сон, и он не мог этого скрывать, поэтому потер глаза. — Ты умираешь? — озорно спросил Кенсу на мягких, низких тонах. Чонин потянулся и прошептал ему на ухо точно так же. — Тихо, Су. Я пытаюсь быть культурным. И на этот раз Кенсу не мог перестать смеяться, так что несколько человек, сидевших перед ними, обернулись, чтобы строго посмотреть на них. Кенсу поспешно склонил голову в извинении, прежде чем ущипнуть бедро Чонина в отместку. Ауч, Чонин устал, но, по крайней мере, он выглядел достаточно бодрым, чтобы послушать вторую пьесу. Примерно через пять минут во время Струнного квинтета Шуберта в до мажоре Кенсу почувствовал вес на своем правом плече и ослабление хватки на своей руке. Он скорее ощутил тяжелое ритмичное дыхание, чем услышал — музыка была слишком громкой. Вздохнув, левая рука Кенсу в полумраке погладила Чонина по волосам, его сердце переполняло столько эмоций из-за этого брошенного мальчика, что он боялся, что оно разорвется…