Stained Glass / Витражи

Веки Чонина распахнулись, прежде чем снова закрыться — он еще не хотел просыпаться, понятия не имея, что его разбудило. Пальцы Кенсу успокаивающе поглаживали его затылок… снова и снова, и Чонин не хотел, чтобы это прекращалось. Он вдохнул запах свежевыстиранной одежды, который ему нравился. Это был аромат, который всегда навевал мысли о весне — особенно, когда он проводил много часов без сна, дыша менее приятным химическим запахом масляных красок. А когда запах порошка смешался с запахом Кенсу, Чонин понял, что ему никогда не будет этого достаточно. Он любил этот запах чистоты, маленьким ребенком проводя часы в прачечной. Раньше он пропадал, не заботясь о времени, лежа на животике, рисуя карандашами, в то время как аджумма усердно гладила одну за другой дорогую одежду. Возможно, он мог сосчитать по пальцам часы, проведенные в прачечной за последние несколько лет, но запах порошка, исходящий от чистой ткани, все еще окутывал Чонина уютом, где бы он ни находился. Своей щекой он ощутил бедра Кенсу, и странная мысль пронзила его словно молния. Раньше он в основном встречался с высокими, худыми парнями, которые были бесстрастны и самолюбивы. Чонин предпочитал их, потому что такие парни не задавали ему вопросов, на которые он не был заинтересован отвечать. Они не пытались узнать его, что идеально ему подходило. Кенсу задавал Чонину вопросы, и он не мог заставить себя остановиться, отвечая на них, и Кенсу пытался узнать его больше, чем кто-либо еще. Нельзя было отрицать, что Кенсу был настолько далек от его предпочтений в фигуре и типе личности, насколько это было возможно, и все же он был здесь, лежа на коленях Кенсу в тускло освещенном зале, слушая камерный концерт. — Почти закончилось? — прошептал Чонин, отказываясь покидать место, где он лежал, — его действительно не интересовало то, о чем думали люди вокруг них. Его пальцы сжали колено Кенсу, наслаждаясь ощущением гладкого коричневого хлопка под кончиками пальцев. Ему нравилось, как Кенсу смотрелся в классических штанах, темно-синем свитере и сером пиджаке, которые он надел на концерт. Сегодня он не выглядел как студент колледжа — совсем нет. — Почти, — мягко произнесенное слово скользнуло среди меланхоличных нот, льющихся в каждый из углов комнаты, и Чонин слегка повернулся, чтобы взглянуть на него. — Я храпел? — Нет, ты был совершенно спокоен, — снисходительно сказал Кенсу, когда его пальцы запутались в слегка растрепанных волосах. — Эти следы на твоих щеках действительно привлекательны. Кенсу усмехнулся, разглядывая глубокие линии, которые остались от его брюк на щеке Чонина. — Лучше остановись. Все бабушки и дедушки начнут скандалить, — осторожно предупредил Чонин, когда почувствовал на своей щеке ладонь Кенсу. — Они наслаждаются музыкой, они не заметят и не будут беспокоиться. И не все здесь — старики, боже ж ты мой, — рука Кенсу очерчивала сильную линию челюсти Чонина, и через несколько секунд он почувствовал, как пухлые губы слегка поцеловали внутреннюю часть его ладони… мягко, словно крылья лунной бабочки. Возможно, это было печальное, эфемерное адажио, возможно, это был пафос, который он чувствовал в ситуации семьи Чонина, возможно, это был его нежный поцелуй? Может быть, это было одно из трех, или все сразу, но сердце Кенсу вдруг сильно заболело. Он задумался о том, чтобы рассказать Чонину о своих чувствах, но не нашел слов, чтобы выразить все эти эмоции, подавляющие его. И, возможно, Чонин предпочел бы не знать. Поэтому, вместо того, чтобы неуклюже признаться, Кенсу убрал темную прядь со лба Чонина и ласково погладил его по волосам — со всей нежностью, с которой только мог. — Су, ты в порядке? — осторожно спросил Чонин, его взгляд помрачнел от беспокойства. — В порядке, — Кенсу выдавил то, что, как он надеялся, было обнадеживающей улыбкой, когда волна сострадания неуверенно поднялась в его груди, угрожая разбить его сердце на кусочки. — Я в порядке, — сказал он, переплетая пальцы левой руки с пальцами правой руки Чонина и крепко держась за них всю остальную часть выступления.

***

Была только половина четвертого, и солнечный свет еще не совсем ослабел, но в воздухе четко ощущалась уже ночная прохлада. К концу дня Кенсу и Чонин договорились встретиться в фойе Музыкального факультета. «Быть бойфрендом» все еще ощущалось Чонину чуждым — он так привык быть сам по себе, приходить и уходить, когда ему было угодно, поэтому он все еще учился ждать кого-то, кроме себя. Но с Кенсу все вещи давались легко. В Кенсу даже влюбиться было легко. Он с радостью отправился на камерный концерт. Никогда в течении ста прошлых жизней он не мог представить себя, наслаждающимся классической музыкой, и все же он пошел. Он проспал большую часть, и Кенсу немного позабавился, рассказывая, как его попытка «быть культурным» стала такой эпической неудачей, но все же он пошел. И он не ненавидел это. Было приятно… просто быть с Кенсу. Пробуждение из-за одеревеневших плеч и спины стоило того, чтобы щека его покоилась на бедре Кенсу, а рука его самого лежала на спине Чонина, слегка приобнимая того за плечо. И вот, в понедельник Чонин стоял, прислонившись к стене в фойе Музыкального факультета, накинув на одно плечо свой черный рюкзак, сжимая в руке два шлема… просто ожидая.

***

Мотоцикл выехал со стоянки у кампуса, когда Чонин прокричал через плечо, что ему нужно будет заехать в одно место с корейской едой. Кенсу не задал ни единого вопроса, но, когда они притормозили около небольшого ресторанчика, он позвонил домой, чтобы сказать маме, что они с Чонином в (грандиозно названном) Хан Палас, и спросить, не хочет ли она чего-нибудь оттуда. В конце концов, они остановились на мэран гари и жареных манду — которые, на самом деле, купил Чонин. Кенсу думал о борьбе за оплату чека, но решил не дразнить Чонина — что-то подсказывало ему, что Чонин нуждается в том, чтобы отплатить чем-то Умме. Так что он оставил это. Когда они стояли у кассы, брови Кенсу взлетели, едва он услышал заказ Чонина, но ему удалось воздержаться от каких-либо комментариев. — Это… чертовски много токпокки, Чонин. Я даже не знал, что они тебе нравятся, — Кенсу осторожно посмотрел на два контейнера с вязким, оранжево-красным соусом. К его облегчению, он не видел мерзкие, резиновые белые трубки риса, потому что ничто так не возмущало его, как токпокки. — Ненавижу их. — Тогда кому ты их покупаешь? — недоверчиво спросил Кенсу, когда они вышли из закусочной на автостоянку. — Двум весьма особенным девушкам, — загадочно ответил Чонин, таинственно улыбнувшись. — Что это за ответ? — запротестовал Кенсу, чье лицо и голос были переполнены негодованием. — Правдивый? — пожал плечами Чонин. — Кто они? — Кенсу настойчиво продолжал свой допрос. — Это долгая история, — неуверенно сказал Чонин, упаковывая пакет с контейнерами в багажник мотоцикла. — Окей, до моего дома двадцать минут и мне нравятся долгие истории, — Кенсу положил руку между лопаток Чонина. — Клянусь, никто не умеет так заставлять меня рассказывать что-то, как это делаешь ты, — Чонин усмехнулся, перекидывая правую ногу. — Это официальная жалоба? — Кенсу ткнул его под ребра, но в ответ Чонин лишь быстро взглянул на него. Его сдержанность сразу исчезла, как только холодные руки Кенсу скользнули под три слоя одежды и дотронулись до теплой и гладкой кожи его живота. — У тебя руки холодные, — рассеянно произнес Чонин, закрывая слишком маленькие руки Кенсу слоями одежды. — Зато ты теплый, — усмехнулся Кенсу, сжимая талию Чонина и прижимаясь к нему бедрами. — Хорошо, думаю, мы поняли, что это безумно скучная беседа, не нуждающаяся в дальнейшем развитии, так что теперь ты можешь рассказать мне, кто эти две очень особенные девушки. Подожди, ты же не тайный натурал? — Что… Су? Нет! — за этим последовал низкий и тихий взрыв хохота — Чонин никогда не был громким. На самом деле, Кенсу не знал никого такого же спокойного, как Чонин. — Всего лишь уточнил, — Кенсу прижался щекой к плечу Чонина. — Итак, две очень особенные девушки… Рассказывай, или я тебя защекочу. Руки Кенсу поползли дальше, останавливаясь на ребрах, готовые нанести удар. — Ты безжалостен, — Чонин покачал головой и, к своему ужасу, ему пришлось выкрикивать историю под шум двигателя и рев ветра…

***

Два быстро движущихся цветных шара закружились вокруг Чонина и начали быстро дергать его во все стороны под нетерпеливые крики «Оппа, не двигайся! Я не могу ухватиться!» и «Оппа, ты купил токпокки?» — Я всегда покупаю их для вас, почему ты все еще спрашиваешь, Дабин? — Чонин стряхнул трехлетнюю девочку с ноги и без усилий подхватил на руки, держа за талию. Ее блестящие черные волосы были пострижены под каре, которые качнулись у ее херувимского личика. — Может, на этой неделе ты забыл, — Даын, старшая сестра Дабин, сейчас висела на спине у Чонина и объясняла все так, будто это было глобальной проблемой. Даын была стара душой. Ей было пять лет, но она никогда не была ребенком в реальном смысле этого слова, и Чонин надеялся, что она не вырастет циником, потому что последнее, что нужно было этому миру — больше таких людей, как он. — Ну, я сказал бы вашей бабушке, что не смогу купить токпокки для тебя и Дабин, не так ли? — попытался образумить ее Чонин. — Но ты можешь забыть сказать и ей! — пожаловалась Даын, надув крошечные губы, как раз перед тем, как ее руки обвились вокруг шеи Чонина. — Да! Я сделала это! — кричала она, поднимая руки. Ей не всегда удавалось забраться на вершину горы под названием Чонин, так что подобное всегда было поводом для праздника. — Теперь можешь съесть больше, — усмехнулся Чонин. — Девочки, прекратите издеваться над Чонином, — твердо сказал теплый материнский голос, когда Минчун-аджумма появилась и освободила Чонина от пакетов. — Ты слишком много им позволяешь, — она неодобрительно покачала головой, располагая еду на столе и подхватывая пару чашек и ложек. Затем она переложила совершенно симметричные ломтики на плоское белое блюдо для Чонина. — Я сделала для вас кимбап. — Спасибо, аджумма. — У оппы другие волосы, — пухлые пальцы Дабин схватили его за темные пряди. — Эй, почему ты больше не блондин? — любознательно спросила Даын. — Я должен был встретиться с некоторыми важными людьми, -просто ответил Чонин, позволяя Дабен тянуть и изучать его темные волосы. — Важными людьми? — любопытно спросила Минчун-аджумма, размещая две чашки с токпокки на небольшом кухонном обеденном столе. — Но мне нравились светлые волосы. Это было круто. Было круто иметь блондина-оппу, — сказала Даын. — Кто эти глупые люди, заставившие тебя перекраситься? — В любом случае, блонд — не мой натуральный цвет волос, Даын, — Чонин погладил ее по затылку. — Но мог бы быть. — Тихо, просто ешь, — бабушка Даын заставила ее спуститься со спины Чонина, прежде чем отправить к столику у окна. Между тем, Чонин подошел и аккуратно усадил Дабин на ее деревянный стульчик, прежде чем сесть напротив Даын. — Так когда ты будешь снова блондином, чтобы я могла сказать своим друзьям, что у меня есть классный блондин-оппа? — настойчиво спросила Даын, держа на ложке несколько токпокки. — Вероятно, никогда? — усмехнулся Чонин, беря кусочек кимбапа палочками. — Но почему?! — Даын начала слегка ныть. — Я никогда этого не хотел, для начала, — Чонин вытер Дабин подбородок от пятен соуса. — Ешь медленнее, Дабинни, — мягко сказал он ей. — Если ты не хотел, то почему у тебя были светлые волосы? — Чонин мог поклясться, что слышал, как скрипят шестеренки в ее голове. — Я проиграл пари, так что мои друзья заставили меня покраситься в блондина, — отвлекшись на красноватые пятна от соуса, которые только что появились на носу Дабин, Чонин даже не задумался о том, что он только что сказал. — Что такое пари? — Даын зацепилась за слово, словно лиса, схватившая кролика. — Эм… — Не смей отвечать, Ким Чонин! — голос Минчун-аджуммы был пугающе громким, и Чонин с сожалением посмотрел на тарелку, тихо поедая кусочек кимбапа, зная, что это лучше, чем наткнуться на взгляд аджуммы. — Тебе не нужно знать, что это значит Чо Даын. Просто доедай токпокки, — строго сказала ей бабушка. — Да, бабуль, — сказал Даын с покоренным лицом и продолжила есть. Но Чонина было не обмануть, он видел решительный блеск в ее глазах. Она даже не думала забывать это слово и собиралась преследовать его за пределами слышимости бабушки, пока он не подойдет и не скажет ей на ухо, что это значит, даже если на это уйдут недели. Да поможет ему Бог, он никогда не мог сопротивляться ей.

***

— Даын, иди в гостиную и посмотри телевизор, возьми с собой сестру. Давайте же, девочки, — сказал аджумма, очищая детские чашки. Чонин уже мыл в раковине свою тарелку. — Чонин-а, — торжественно сказала она и его руки перестали намыливать посуду. Он мог сказать по ее тону, что разговор будет не из приятных. — Да, аджумма, — ответил он в конце концов, промыв тарелку и оставив ее на сушилке. — И кто же эти важные люди, с которыми ты должен был встретиться? — Ах… — Чонин повернулся к ней лицом, опираясь на раковину. — Я встречаюсь кое с кем. Он с вокального факультета моего колледжа. — Как его зовут? — спросила аджумма, она знала в течение многих лет, что он был геем. Когда ему было шестнадцать, она попросила его привести домой подругу, чтобы встретиться с ней, а он неловко посмеялся и сказал: «Никогда.» И она, должно быть, четко поняла, что он, на самом деле, не сказал ничего и ни в чем не признался, потому что несколько недель спустя, она попросила его привести домой друга, чтобы познакомиться. Он вновь неловко засмеялся, а после сказал ей, что не верит в отношения. Он все еще не был уверен в своей вере в них, но для Кенсу он был охотно готов дать им шанс. — До Кенсу. Его зовут Кенсу, — тихо сказал Чонин, прежде чем добавить. — Он мой парень, аджумма. — Когда ты приведешь своего парня домой, чтобы я могла с ним познакомиться? — она звучала заинтересованной и… понимающей. — Наверное, не на этой неделе. Кенсу должен сольно выступить на концерте вечером в эту субботу, так что он будет много репетировать. — Следующая неделя подойдет. Ты сказал девочкам, что покрасил волосы, потому что тебе пришлось встретиться с важными людьми. Эти люди… Это семья Кенсу? — Да, думаю, можно сказать и так. Я ужинал у них в пятницу вечером, — Чонин начал чувствовать себя немного настороженно, аджумма обычно спрашивала его в разговорном порядке, но сегодня это было больше похоже на допрос. — Тебя все устраивает? — Да. Да, думаю так. — И как его родители? — Его отец очень тихий, но его Умма и сестры дружелюбны и разговорчивы. — Его Умма? — Она очень милая. Немного похожа на тебя, аджумма. Она хорошо готовит и добра ко мне. — Я не добра к тебе, — сказала она грубо, прежде чем спросить. — Ты назвал ее Умма, а не омони. Разве это не странно? — ее взгляд пронизывал его насквозь, и Чонин больше всего на свете сейчас хотел покинуть комнату. — Она попросила меня. — Ты не находишь это странным? Называть чужую мать Умма? — Это не так. Умма Кенсу, она очень добра ко мне, аджумма, — Чонин был расстроен, потому что объяснять такие вещи он не умел. — Но ты не думаешь, что твоей матери будет больно, если она услышит, как вы зовете кого-то чужого, с кем только что встретились, Умма? — Моя мать вовсе не заботится обо мне, почему ей должно быть больно? Она даже не относится ко мне как к сыну. Она больше чужая для меня, чем Умма Кенсу, хотя я встретил ее три дня назад, — глаза Чонина бегали по мозаичным плиткам кухонного пола, он избегал смотреть на аджумму. — Ким Чонин! — ее голос был хлестким, как кнут. — Как ты смеешь говорить такие вещи о своей матери? — Она чужая для меня. Аджумма. Она дает мне деньги на карманные расходы, оплачивает мои счета и колледж, мы приветствуем друг друга в коридоре, обмениваясь безразличным «привет», будто неловкие знакомые. Она ничего не знает о моей жизни, она ничего не знает о том, что я делаю, ничего из того, что я чувствую, — на этот раз Чонин забыл быть сдержанным и молчаливым, слова вылетели изо рта в порыве едва скрытой горечи. — Она знает гораздо больше, чем ты думаешь! — кратко сказала аджумма, прежде чем обуздать собственные эмоции. — Ты и понятия не имеешь о том, что говоришь, Чонин. Ни малейшего. — Скажи же мне, что я должен знать, — голос Чонина был лишен эмоций. — Это не моя история, чтобы ее рассказывать, — наконец сказала аджумма после десяти секунд напряженного молчания. — Но ты должен открыть глаза, Чонин. И ты должен начать открывать свое сердце. — Я не уверен, что оно у меня есть, аджумма. — Это не так, и ты это знаешь, — аджумма всегда была совершенно спокойна, пока не расстраивалась, а затем начинала ругаться, ну, люди среднего возраста в любом случае иногда начинают ругаться. Она никогда не использовала брань, но она, как правило, позволяла словам вылетать, создавая немой и кровавый ад. Она покрывала волдырями его уши каждый раз, когда он, поддавшись подростковому бунтарству, приходил домой со свежими татуировками. — Ну, если ты так говоришь, — он небрежно пожал плечами. — Твой парень, Кенсу, ты чувствуешь что-нибудь к нему? Ты заботишься о нем? — Я… — Чонин открыл рот и закрыл его. — Да. Забочусь. — Тогда, черт возьми, у тебя есть сердце, Чонин! Мне нужно, чтобы ты открыл его, когда будешь дома, и увидел вещи своим сердцем и своими глазами. Может, ты найдешь то, чего раньше не замечал, — замечания аджуммы были поверхностными, но Чонин знал, что она имеет в виду. — Там нечего искать. Моя мать не заботится обо мне. А мой отец даже не знает о моем существовании, — его пальцы беспокойно играли с петелькой для пояса, пока он все еще осматривал дизайн мозаики на полу. — Не могу сказать за твоего отца. Он не знает о моем существовании, хотя я работала на него в течение почти пятнадцати лет. Но твоя мать… она хороший человек, независимо от того, что ты думаешь, и она заслуживает столько же шансов, как и Умма Кенсу, Чонин. — Может быть, — это было все, что Чонин готов был сказать сейчас, и этого оказалось достаточно, чтобы аджумма отстала от него, потому что она ничего больше не сказала, только тяжело вздохнула. Казалось, разговор закончился — нет, не разговор. Это не было разговором, в лучшем случае, это было интервью, в худшем — допрос. И Чонин сейчас был еще более запутанным и нерешительным, чем в начале. Все, что он знал, так это то, что он, видимо, все-таки обладал сердцем, и должен был открыть его, чтобы понять свою мать. Но этого никогда не случится, потому что они с матерью обречены быть в вечном тупике. Было просто легче и лучше придерживаться сценария: Любезности оказаны. Приветствия обменены. Члены семьи уходят своими путями.