Stained Glass / Витражи

— Итак, ты готов к предстоящей субботе? — Минсок подтолкнул Кенсу плечом, когда они сидели рядом за обедом. Был уже вторник, а значит — осталось всего три с половиной дня, чтобы Кенсу сумел как-то пережить это беспокойное волнение в желудке. — Конечно же нет! Я полностью растерян и это все твоя вина, — Кенсу свирепо посмотрел на Минсока, пока тот вилкой запихивал кусок жареной курицы в рот. — Что ты имеешь в виду под моей виной? Ты на вокальном отделении — тебе нравится выступать, — отмахнулся Минсок. — В хоре! Я в порядке, когда выступаю с хором, но стоять на сцене сам по себе — это не нормально для меня, Ким Минсок. И я бы даже не пел в эту субботу, если бы ты не загнал меня в угол. — Я ничего подобного не делал, — хихикнул Минсок. — Но ты специализируешься на этом, Сок. Это вроде дара — а в итоге все мы делаем то, чего обычно бы не сделали. Я прав, Су? — весело спросил Лухан, ставя свой поднос и стаскивая один из пакетиков с картошкой фри у Минсока. — Конечно ты прав, Лу. Но нет необходимости так весело говорить об этом, хорошо? У меня здесь серьезный приступ паники. Что, если у меня появится страх сцены? Что делать, если я просто остолбенею? — Так ты… Серьезно? Ну же, не паникуй. Ты не такой человек, — Минсок начал выглядеть взволнованным и почти виноватым. — Есть причина, почему я никогда не прослушивался сольно, — Кенсу закрыл глаза и вздохнул. — Но ты никогда и ничего не говорил! Я бы никогда не заставил тебя это делать. Черт возьми. Слишком поздно уже отказываться, программа уже напечатана. Почему ты говоришь об этом только сейчас? Почему ты сразу же не сказал мне об этом? — Минсок взволнованно схватился руками за голову. — Потому что думал, что огребу за это, но сейчас я испугался даже больше, чем когда согласился на это. — Это… Я… — впервые за почти десятилетие дружбы Минсок был в растерянности. — Не волнуйся, я не сольюсь, — Кенсу пытался его обнадежить как мог. — Дело не в этом. Мы поработаем с тобой, хорошо? Я помогу тебе через это пройти. — Не знаю, как я могу помочь, но я здесь с тобой, чувак. Все мы знаем, что я не могу в пение, но я могу купить гамбургеры и пирожные, и зайти за кофе, пока вы, ребята, будете репетировать, — Лухан хлопнул Кенсу по плечу. — Все это просто убьет наши связки! — Хорошо. Вода в бутылках, фрукты и овощи. Господи, Минсок, ты такой придира, — Лухан так закатил глаза, что радужка почти скрылась в черепе, и Кенсу не смог удержаться от смеха. Он всегда мог рассчитывать на Лухана, чтобы разогнать сгущающиеся тучи. Каждый раз. — Думаешь, это смешно, но это не так, Лу, — Минсок шлепнул его по руке, а тот начал шумно возмущаться, как Минсок может приходить в его дом после этого насилия. — Мы пройдем через это вместе, хорошо? — немного неловко сказал Ким, чувствуя себя плохо от того, что затащил Кенсу в такую ситуацию (но недостаточно, чтобы извиниться). — Спасибо, ребята, — Кенсу смущенно улыбнулся, — но, думаю, я буду в порядке. Чонин помогает мне. — Как он может тебе помочь?! Он не певец. Он ничего не знает о том, как помочь тебе подготовиться… — Он просто отлично справляется, Минсок, — твердо произнес Кенсу с решимостью в глазах. — Но… — Минсок выглядел очень несчастным, но Кенсу прервал его еще раз. — Он хорошо помогает мне — Хорошо, хорошо. Но страх сцены? Клянусь Богом, если ты когда-нибудь скроешь от меня что-то важное снова, я обещаю… — Так! Мы подвозим тебя сегодня вечером или как? — Лухан оборвал Минсока на полуфразе, и Кенсу был благодарен за это отвлечение Минсока от, несомненно, неизбежного допроса.

***

Полчаса спустя, когда профессор Кэхилл занудствовал снова и снова о наиболее тонких моментах музыкального слуха, Кенсу почувствовал, как телефон беззвучно завибрировал в его заднем кармане. Он посмотрел на экран, надеясь, что никто вокруг не заметит этого, и не смог сдержать улыбку, увидев селфи Лухана с улыбкой во все 32 зуба и большим пальцем вверх и прочитав подпись: я, когда вижу, как ты противостоишь Минсоку! С парнями, как Лухан, и враги не нужны. Кенсу усмехнулся и заставил себя вернуться обратно к лекции.

***

Но ты не друг и не враг, Хотя я не могу тебя отпустить. Единственное, что я ещё знаю, что ты мне отказываешь…*

Кенсу запнулся на последней ноте, и его указательный палец ударил по экрану iPod’а намного сильнее, чем он ожидал, музыка резко оборвалась, и он разочарованно вздохнул. — Су? — обеспокоенно, Чонин выглянул из-за сложной сети карандашных линий, сформировывавших кленовый лист, лежащий на страницах журнала — натюрморт для одного из своих предметов, над которым он работал последние 15 минут, пока Кенсу репетировал. — Я не знаю, смогу ли сделать это. В субботу, — рука Кенсу сжалась в кулак от разочарования, а все его тело излучало нервозность, хотя он стоял неподвижно. — Конечно же ты сможешь, — Чонин обнял его, прижимаясь своим носом к его затылку. — Ты не понимаешь, Чонин. Стоять в одиночку на середине сцены, когда прожекторы ослепляют и все смотрят только на тебя… и эти несколько мгновений молчания перед началом музыки? Это самая страшная вещь, — голос Кенсу не казался полным паники — просто холодным, тихим видом страха — Я даже не могу себе представить, что это такое. Но знаю, что ты знаешь эту песню вдоль и поперек. Тебе просто нужно выйти туда на четыре минуты и сделать то, что ты делал в этой комнате. Всего четыре минуты и все закончится. — Это не то, что я делаю здесь, там сотни людей смотрят на тебя и ждут, когда ты провалишься. Не могу представить, каково айдолам, выходить перед тысячами зрителей. — Нууууу, знаешь, им платят много денег, думаю, это помогает. — Но не помогает мне! Я просто получаю символическую сумму. Определенно, недостаточную, чтобы оплатить терапию, учитывая, как много страданий причиняет мне эта работа. — Думаю, тебе нужно уйти. Ты слишком близко к сердцу воспринимаешь. Пойдем куда-нибудь. И если ты захочешь, ты сможешь репетировать и там. — Но… — Пойдем, — Чонин сжал тело Кенсу и нежно поцеловал его. — Ты уверен, что это хорошая идея? — Тебе понравится это место, я обещаю. Мне только нужно позвонить, окей?

***

Чонин прислонился к стене за витражами, когда Кенсу продолжил репетицию. Закрывая глаза от страха, Чонин достал свой телефон, пролистал контакты и остановился на нужном ему имени. Неохотно, его пальцы нажали на него, и он набрал короткое текстовое сообщение с просьбой об услуге, о которой он не хотел бы просить, но проглотил свою гордость ради Кенсу. Нажав «отправить», он ждал ответа — надеясь, что на это не уйдет несколько часов. Прошло три минуты, он вздохнул, выпрямляясь, чтобы вернуться в комнату. Он должен был раньше понять, что ждать ответа бессмысленно. Стальная дверная ручка была готова повернуться в его руке, когда он застыл от удивления, почувствовав вибрацию в заднем кармане. Чонин поспешно достал его. Это было не сообщение. Это был звонок. Она никогда не отвечала на сообщения звонками. На самом деле, она почти никогда не звонила ему. Что это значит? — Здравствуйте, Мама.

***

— Что это за место? — глаза Кенсу исследовали стальной и стеклянный монолит, пока мотоцикл Чонина въезжал в подвальное помещение. По мере того, как они проносились мимо здания, Кенсу заметил черно-белый логотип с буквами K и J. Фактически, весь фасад был выполнен в черно-белых цветах, которые делали сталь и стекло еще холоднее. Прежде, чем он это узнал, двигатель был выключен и Чонин уже расстегивал шлем Кенсу. — Я сам могу это сделать, Чонин. Я не твоя девушка. — Шшш, я и не подразумевал это. Просто здесь никого нет. Я не подумал. Вот и все, — Чонин закрепил шлем на мотоцикле, прежде чем пригладить несколько прядей Кенсу. И именно тогда Кенсу наконец заметил напряженные морщинки вокруг глаз Чонина. — Чонин? Ты в порядке? — Пока что да. Зависит от того, как пройдут следующие двадцать минут, тогда и узнаем, в порядке ли я. — Больше интриги, — Кенсу вздохнул, но не стал препираться. Он знал, что Чонин расскажет, когда будет готов. Если когда-нибудь будет. Двери лифта открылись, и Чонин провел Кенсу внутрь, обвив свои руки вокруг его талии. Внутри здание было таким же изящным, как и его фасад, с серой ковровой дорожкой, стальными панелями и блестящими зеркалами. Тогда Кенсу понял, что они никогда не видели себя вместе. Замысловатые линии на загорелой шее Чонина выглядели так элегантно, как и неукротимо, как раз рядом с его собственной бледной шеей. Медленно, глаза Кенсу замерцали, когда руки Чонин скользнули и сжались прямо под его грудной клеткой. — Су… — прошептал он, пока его губы осыпали шею поцелуями. Выдохнув, Кенсу вжался в Чонина и упивался теплым давлением его груди на свою спину. Когда его глаза снова открылись, было видно, что их тела уже переплелись, и он не мог не подумать, как красиво они выглядят вместе, принадлежат друг другу так, как он не мог сформулировать. — Где мы и почему мы здесь? — Скоро узнаешь, ты такой нетерпеливый, — вздохнул Чонин. — Мне не понравится то, что ждет нас в конце поездки на лифте, не так ли? — С тобой все в порядке. Беспокоиться нужно мне, — пробормотал он, а в мозгу Кенсу возникла тревога. Когда они были на 12-м этаже, в трех этажах от места назначения, Чонин потянулся к руке Кенсу и крепко сжал ее. — Насчет моей матери… она хочет, чтобы мы подождали у ее кабинета. — Твоя мать? Ее кабинет? Она работает здесь? — Кенсу изо всех сил старался не кричать, но плохо справлялся. — Работает ли она здесь? Да, думаю, можно сказать и так, — смех Чонина прозвучал пустым и немного сломанным. — Логотип на панели лифта — KJ. Буквы — фамилии моих родителей. Мой отец Ким Дэган и моя мать Чжан Сура. — Чонин, они владеют этим зданием? — Ну, да. — Черт. Это просто… Мне нужна секунда, чтобы переварить тот факт, что твои родители действительно владеют всем зданием. Как бы, не просто этажом, а целым зданием?! Ты мог бы предупредить, Чонин. — Это ничего не значит для меня, если честно. Я не часто прихожу сюда и стараюсь вообще не думать об этом месте, — в словах Чонина сквозило сожаление, это беспокоило Кенсу. — Чем они занимаются? — Не знаю, — Чонин равнодушно пожал плечами. — Строительство. Инженерия. Архитектура. Мать — архитектор. — Они ждут, что ты возьмешь на себя бизнес? — Думаю, отец хотел этого, но мои оценки в старшей школе… Вероятно, они хотели, чтобы я хорошо учился, но… они были слишком заняты своими проектами и зарабатыванием денег, чтобы что-то предпринять. Я провалил математику в большинстве своих школ и отказался иметь отношение к физике. Какое-то время отец хотел нанять репетитора по математике, чтобы убрать весь тот хаос, в который я превратил собственное образование. — И как все прошло? — А ничего и не было. Мать убедила его позволить мне просто быть. Позволить понять, что я хочу делать после окончания школы. Это единственная вещь, которую она для меня сделала. Не знаю, как, потому что отец готов был умереть, узнав, что я занялся изобразительными искусствами. Может, она сказала, что я просто похороню компанию. Что бы она ни сказала, это сработало, с тех пор он просто игнорирует меня, — горечь просочилась сквозь каждое бесстрастно произнесенное слово. — О, Чонин, — Кенсу обнял его, пытаясь успокоить его единственным известным способом. К его облегчению, тело Чонина расслабилось, и он выдохнул, когда тот положил щеку ему на плечо. — Во всяком случае, короче говоря, они отпустили меня в Гарнье и предоставили самому себе. — Ты бы хотел, чтобы все было по-другому? — Нет. Искусство — это мое. Это единственное, чем я когда-либо хотел заниматься. Я бы все разрушил, если бы родители действительно заставили меня заниматься инженерией или архитектурой. Или еще хуже, вести бизнес. Я бы ненавидел это больше всего, потому что терпеть не могу разговаривать. Кенсу был рад, что Чонин, похоже, не ненавидел разговаривать с ним. Он чувствовал, что теперь многое понял о ситуации между Чонином и его родителями, но это только заставило его почувствовать себя только более бессильным. Когда Кенсу беспомощно сжал руку за спиной Чонина, лифт приглушенно звякнул. Все в лифте было приглушено — все тонкое и изящное, но лишенное какого-либо личного прикосновения. «Как и родители Чонина,» — предположил Кенсу, когда руки Чонина неохотно опустились. Приближаясь к новой (надеясь на то, что она не будет неприятной) встрече с Чжан Сурой, Кенсу затаил дыхание и вышел из лифта за Чонином. Толстый слой дорогого ковра упруго прогибался под подошвами Кенсу, пока они проходили мимо пышных пальм и вкусно выглядящих апельсиновых деревьев. Кенсу был удивлен, что тут все выглядело не таким холодным и внушительным, как лифт. Это было почти приветливо, и по какой-то глупой причине это заставило его полюбить мать Чонина чуточку больше. После того, как они прошли оазис горшечных растений и открыли дверь из матового стекла, они увидели удивительно красивую женщину, сидящую на очень большом столе. На ней было живого красного цвета платье, и сама она выглядела лет на тридцать. Маленькая с буйными короткими каштановыми кудрявыми волосами и мерцающими от энергии глазами, женщина почти затмевала этот океан зелени, предшествующий ей. — Кхм, миссис Ли, я здесь, чтобы увидеть свою мать, — сообщил ей Чонин, засунув руки в карманы. — Господин Чонин! Я не видела вас почти год, как вы? — она быстро встала, а ее лицо растянулось в улыбке. — Ваша мать сказала, чтобы я ожидала вас двоих. Подождите, пожалуйста, я посмотрю, готова ли она вас принять. И она ушла в вихре ярко произнесенных слов и солнечной улыбки, скрываясь за черной дубовой дверью. Через минуту дверь распахнулась снова, и оттуда вышли две женщины, стройные ноги двигались параллельно, хотя мать Чонина была сантиметров на восемь выше своей секретарши. Чжан Сура была такой же ошеломляющей, какой ее и запомнил Кенсу. Сегодня она была одета в платье цвета морской волны, ее волосы были собраны в какую-то сложную шишку, а на ногах были черные лакированные туфли на каблуках. — Чонин, ты здесь, — сказала она немного неловко. — Мама, вам не нужно было выходить. Я бы просто сам забрал ключи у миссис Ли. — Я… нет, все в порядке. Я хотела отдать их тебе сама, и мне жаль, что за эти дни я так и не смогла встретиться с Кенсу, — в ее глазах промелькнуло что-то, похожее на боль. — Здравствуйте, — нерешительно поздоровался Кенсу, прежде чем поклониться. Он понятия не имел, как к ней обращаться, и надеялся, что Умма никогда не узнает об этом, потому что у нее были свои принципы по поводу приветствия взрослого просто «здравствуйте». Чонин не мог помочь, потому что стоял позади Кенсу. Молча. — Приятно видеть тебя снова, — ее улыбка была слегка сдержанной, когда она поклонилась в ответ. «Она так красива», — подумал Кенсу, увидев частички Чонина в ее царском строении костей, поразительных глазах и привлекательном лице. — Я… Нам пора идти, — сказала она наконец. — Наслаждайтесь видом! — крикнула миссис Ли, и Кенсу подумал, что он до сих пор не выяснил, почему Чонин привел его сюда. Он отказывался говорить что-либо кроме «смены пейзажей». И он не мог уговорить Чонина рассказать ему в присутствии его матери. Вскоре они оказались в лифте и начали подниматься на верхний этаж.

***

Первое, что увидел Кенсу, — это рапсодию цветов, окрашивающих бледный мраморный пол. Стеклянный купол выгнулся над их головами, изогнутыми панелями из изысканного, украшенного драгоценными камнями витража, и они медленно подходили к центру, прежде чем остановиться. — Так красиво, — восхитился Кенсу, когда посмотрел на небо, а его лицо впитывало отфильтрованные лучи зимнего солнечного света. Полосы свинца ползли по всему стеклу, вырезая фигуры, которые отчетливо выглядели, как… большие перламутровые крылья в золоте. Кенсу мало знал об искусстве, но даже он мог увидеть великолепие каждой частички. — Рада, что ты так считаешь. Я лично разрабатывала эту концепцию. Это мой дизайн, и я лично выбирала цвета для витражных панелей, — голос Чжан Суры был строгим и мудрым, контролирующим все. Но ее глаза рассказывали другую историю, когда следили за тихим исследованием Чонина территории. — Я вижу крылья ангела, — с любопытством сказал Кенсу. Неудивительно, что Чонин был талантливым — видимо, унаследовал от матери. — Да, это ангельские крылья. Я хотела именно их. После ее слов Чонин замер, прежде чем возобновить свою прогулку. Если бы Кенсу моргнул, он бы не заметил этого. Но он не моргнул, и его сердце начало болеть… он знал, что у него много предположений о ситуации, о которой он не знал почти ничего, но его сердце болело и за мать Чонина. — Спасибо, что привели нас сюда, мама. Мы побудем здесь, а сейчас вы можете вернуться к работе, — голос Чонина был холодно вежливым, а сам он смотрел на горизонт. — Я… конечно, тогда я оставлю вас. Позвоните мне, когда будете уходить, я хочу увидеть вас обоих. Все равно работать буду допоздна, — она была стройной и элегантной, но явно менее собранной, чем ее сын. — Не нужно, мама, мы сами уйдем. Я все равно припарковался на цоколе. — Если ты уверен, — произнесла она нерешительно, поворачиваясь, чтобы уйти. — Все будет хорошо, мама, — твердо ответил он. — И еще раз спасибо за то, что позволила нам быть здесь. — Вам всегда рады. Вам двоим, — и с отвлеченной и слегка меланхоличной улыбкой Чжан Сура повернулась и направилась к лифту. Кенсу наблюдал, пока она не исчезла за металлическими дверями. — Чонин, мы все равно можем позвонить ей позже. Прежде, чем мы уйдем, думаю, он действительно хотела… — Не сегодня, Су. Я привел тебя сюда для смены обстановки. В другой витражный зал, где ты можешь репетировать свою песню. Не будем говорить о моей матери. — Хорошо, — неохотно согласился Кенсу, когда Чонин обнял его. — Аквамарин, цитрин, топаз, бриллиант, — Чонин казался почти задумчивым, когда его глаза блуждали по красочному стеклу над ними. — Это… драгоценные камни? — Да. Но также и цвета. Посмотри, Су, и скажи мне, что ты видишь. — Золото. — Это топаз. — Я вижу золотистый, немного лимонный желтый? Прости, я в цветах, как свинья в апельсинах. Если бы это была песня, я бы полностью разобрал ее на части, но картины и цвета? Я просто невежественен. — Цитрин. Лимонный желтый — это цитрин, Су. Что еще ты видишь. — Что-то вроде… бледно-зеленовато-голубого. — Аквамарин, — Чонин улыбался ему с чем-то вроде гордости, и это заставило Кенсу выглядеть счастливым. — Значит, серебристо-серый должен быть бриллиантом. — Четыре с плюсом, — усмехнулся Чонин, стоявший за Кенсу, плотно обнимая его за плечи. — Эти ангельские крылья… — осторожно сказал Кенсу. — Да. — Ты же знаешь, что они для тебя, не так ли? — Сомневаюсь. — Я не согласен. Сколько лет этому месту? — Они переехали в это здание… Не знаю, три года назад? Я был здесь лишь однажды. Когда они проводили здесь какое-то нелепое мероприятие с черными галстуками, коктейлями, закусками и репортерами, — безошибочно, сарказм портил голос Чонина. — Мне пришлось надеть костюм и бабочку и скрыть… неприемлемые части тела. У нее была специальная рубашка, сделанная для меня, с очень высоким воротником, чтобы никто не увидел мои тату. И в тот день отец отправил мать проверить, хорошо ли я одет для этого мероприятия. — Что она сказала? — Ничего особенного. Она просто сказала, что я выгляжу красиво, завязала бабочку и добавила, как я вырос. — Похоже, она гордилась тобой. — Больше похоже на то, что она не знала, что еще сказать, — фыркнул он. — Я уверен, что все не так плохо, как ты думаешь, Чонин, — Кенсу обернулся, чтобы увидеть лицо Чонина, увидеть то пустое его выражение, которое появлялось, когда он говорил о своих родителях. — Когда ты ее сделал? — пальцы Кенсу коснулись крыльев, покрывающих шею Чонина. — Когда мне было 16, кажется, около пяти лет назад. — Видишь? Это было до того, как твоя мать спроектировала это место. — Я ничего не вижу, — сказал Чонин, прежде чем отойти от Кенсу. — Лучше начинай репетицию, Су. Пока день не закончился. Очевидно, что разговор был закончен, и Кенсу кивнул, прежде чем начать распевку. Когда он выполнял упражнения на дыхание, Чонин опустился на землю в нескольких футах от него, обнял руками колени и просто… смотрел. На этот раз не было ни принадлежностей для рисования, ни бумаги. На полу не было ничего, кроме Чонина, а его глаза не смотрели ни на что, кроме Кенсу. — Разве ты не собираешься зарисовывать что-нибудь? Или работать над рисунками? — Нет. — Но ты следишь за мной. Это заставляет меня нервничать. — В субботу будет много людей, Су. Здесь сейчас только я. Ты сможешь, окей? — Я ненавижу, когда ты оказываешься прав, — проворчал Кенсу, а Чонин просто улыбнулся одной из своих ленивых улыбок — тех, про которые Кенсу говорил, что ненавидит, но которые на самом деле разрушали его. — Тебе не нужен твой iPod? — спросил Чонин, и Кенсу покачал головой. — Я собираюсь петь, а капелла, — объяснил Кенсу, последний раз распеваясь, прежде чем наконец начать. Он знал, что наблюдение Чонина должно помочь. Он сосредоточил его и заставил на мгновение забыть, что ему придется сделать это самостоятельно перед толпой незнакомцев. Толпа незнакомцев. Самостоятельно. Внезапно паника начала шипеть и чавкать внутри, медленно поднимаясь, угрожая утопить его. — Су, — Чонин тихо позвал его… Нежные, как летний ветер, руки Чонина спокойно расстегнули пуговицу на воротнике рубашки, открывая крылья ангела так, чтобы Кенсу мог их видеть. Поэтому ему не нужно было бояться. Чонин был здесь. — Ты справишься, — глубокий бархатный голос пронзил туман, окружающий Кенсу. — Ты прав, Чонин. Я могу это сделать, — мягкая улыбка появилась в уголках рта Кенсу, потому что Чонин все исправил. — Я готов.

Я зарываю пальцы в песок, Океан — словно тысячи бриллиантов, Разбросанных по голубому полотну. Я дую против ветра, Притворившись, что я невесом, И мне хорошо.**

— Но, Су… — прошептал Чонин, смутившись, потому что это была не та песня, которую Кенсу репетировал для концерта. Совсем не та.

Я хотел бы, чтобы ты был рядом, Я хотел бы, чтобы ты был рядом.**