Stained Glass / Витражи

Чонин больше всего на свете хотел спросить Кенсу, почему тот поет его любимую песню вместо Сары Барейл. Он практически жаждал ответа, но в то же время не хотел, чтобы мягкий, душевный вокал останавливался, поэтому он отвлекся от своего любопытства и просто позволил мощному, глубокому голосу Кенсу парить и плавать, кружиться вокруг него, словно с любовью закутывающему в одеяло. Чонин наблюдал за разнообразием эмоций на лице Кенсу. Мелодия песни все еще прослеживалась, но Кенсу подарил ей своего рода инди-рок звучание свои плавным голосом и медленным напевом. Она звучала почти как баллада, Чонин не был их поклонников, но… голос Кенсу заставил его подумать еще раз. Чонин никогда не верил в любовь с первого взгляда. Черт, у него даже не было времени на влюбленность. Словно она способна только сжигать время и эмоции, а он этого никогда не хотел. Но когда он в первый раз услышал, как Кенсу поет в витражной комнате, этот ангельский голос позвал его, вдохнул жизнь в ту часть его души, которую он считал потерянной навсегда. И после этого было лишь вопросом времени, когда Кенсу пробудит в нем все остальное. Иногда он негодовал, потому что чувства были неудобными. Конечно, он скучал по тем временам, когда никому не было дела до него, а он ни о ком не хотел заботиться. Но Чонин никогда не жалел о том, что нашел Кенсу. Или, может быть, наоборот — Кенсу нашел его.

Я хотел бы, чтобы ты был рядом…

Образ красивой, разочарованной улыбки его матери преследовал его, поскольку он в общем-то сказал ей, что не захочет ее увидеть, прежде чем они покинут здание. Вина лежала на его сердце и что-то еще, что казалось почти… тоской.

Я хотел бы, чтобы ты был рядом…

Слова эхом звучали в витражном куполе, когда песня закончилась. Чонин не мог заставить себя сказать что-либо, он не хотел нарушать это волшебство. Но через несколько секунд молчания Кенсу открыл глаза и посмотрел на него с едва заметным беспокойством. — Тебе понравилось? — Тебе вообще нужно спрашивать об этом? — протянул Чонин, выпрямляясь и подходя к Кенсу. — Ну, я пел ее не как рок. Возможно, ты будешь возмущен. — У меня нет каких-то сильных чувств, чтобы быть возмущенным, Су. — Нет сильных чувств, Чонин? Ни к одной вещи? — голос Кенсу был пронизан сарказмом. — Ты не вещь! — хмыкнул Чонин. — Хорошо, хорошо, у меня есть чувства к тебе. Он потянулся и украл поцелуй. — Откуда ты знаешь слова этой песни, Су? Ты сказал, что не слушаешь рок, а сейчас даже пел Incubus. Ты внезапно понял, что тебе нравится рок? И сейчас твой плейлист состоит из Incubus и Linkin Park? — Я до сих пор не слушаю рок, Чонин, он мне все еще не нравится. В основном, из-за него у меня болят уши, — Кенсу слегка сморщил нос. — Но это твоя любимая песня, и я хотел спеть ее для тебя, поэтому изучал несколько недель. Знаешь, просто для практики. Настоящая удача, что она мне действительно нравится. — Но у тебя репетиция для концерта, почему ты учишь совершенно новую песню? Когда я работаю над важной частью, я не делаю ничего, кроме простых эскизов или каракулей. Я не работаю над другими рисунками. Слишком отвлекает, — на лице Чонина было озадаченное выражение. — Ты пытаешься заставить меня исповедоваться? Ты уже знаешь, что я люблю тебя. Чонин ничего не сказал, только обвил руки вокруг Кенсу. — Я собирался удивить тебя этим после концерта — после того, как у меня было бы время, чтобы сделать все правильно, но как-то сегодня показалось подходящим моментом. Извини, она еще немного груба моментами. Я думал, у меня будет еще несколько дней на репетиции. — Но у тебя осталось три дня, Су, — вздохнув, Чонин покачал головой. — Я прорепетирую Gravity попозже, обещаю. Я просто… хотел сделать что-нибудь для тебя. — И ты сделал это, — тихо сказал Чонин, наклоняя голову и прижимаясь губами к губам Кенсу. Язык Чонина медленно и нежно исследовал его рот, а рука, притягивающая его ближе за талию, была теплой и надежной. Когда Кенсу языком обвел его верхнюю губу и задел пирсинг, Чонин довольно хмыкнул и поцеловал его. — Мы должны остановиться. Тебе нужно репетировать, — пытался успокоиться Чонин, когда его сердце билось, как барабанная установка во время соло. — Я не хочу, — застонал Кенсу, перемещаясь губами на шею Чонина. — Я не хочу. — Но ты должен, — его руки обхватили щеки Кенсу, раскрасневшиеся от поцелуев. Кенсу недовольно проурчал, когда его остановили, но в итоге возобновил репетицию. Он пел до тех пор, пока лучи солнечного света затекали в комнату, собирая на полу узоры от драгоценных камней. — Пойдем, Су, солнце вот-вот сядет, — Чонин взял его за руку и подвел к стеклянной панели, за которой открывался потрясающий вид. На закате Чонин и Кенсу смотрели, как город темнел и превращался в пылающий океан неонового и люминесцентного света. Вздрогнув, Чонин обхватил Кенсу за талию, опустив подбородок на его узкое плечо, пока они наблюдали, как день переходит в ночь, а небо истекает кровью, создавая коралловые и темно-фиолетовые гвоздики, которые потом исчезнут в мерцающем ониксе.

***

Двери лифта закрылись за ними с тихим свистом, а палец Кенсу автоматически потянулся к кнопке B, подвальной автостоянке, где стоял мотоцикл Чонина. Но прежде, чем он смог ее хотя бы коснуться, указательный палец Чонина уже нажал цифру 15. На этом этаже находился кабинет его матери. Матери Чонина. — Я просто хочу сказать спасибо. И все, Су. Не делай из мухи слона, — Чонин пытался звучать небрежно, отвечая на вопрос, который висел на устах Кенсу. Однако, тот уже заметил, что Чонин был не так безразличен, каким хотел казаться. — Я и не собирался! — возразил он, а Чонин скептически на него посмотрел. Двери лифта открылись и они пропутешествовали к двери Чжан Суры. Ее секретарша давно исчезла — был уже поздний вечер, и хотя офис еще заливался теплым люминесцентным освещением, этаж был пуст. — Я должен… наверное, позвонить ей. Не хочу пугать ее стуком в дверь после окончания рабочего дня, — Чонин говорил это, собственно, в пустоту, но Кенсу взял его за руку. Она была холодной, и это беспокоило его. Быстрый разговор по телефону, распахивающаяся дубовая дверь. — Чонин! Кенсу. Я… — она казалась почти ошеломленной их внезапным появлением и немного погруженной в недоумение. Наконец, она решила сказать, что надеется, что им понравился вид. — Конечно. Это было потрясающе, — с благодарностью улыбнулся Кенсу. — Спасибо, мама, за то, что позволили нам использовать комнату, — тихо произнес Чонин, не встречаясь с ней глазами. — В любое время, как захотите прийти, приходите, вам всегда будут рады. Вам обоим. — Ах, достаточно того, что мы потревожили вас сегодня, — неловко замялся Чонин. — Прошу, я хочу, чтобы вы пользовались комнатой в любое удобное для вас время, — ее рука инстинктивно схватилась за Чонина. — Я… — Чонин оттянул края своей черной куртки. — Я подумаю об этом. — Я рада. Ребята, не хотите поужинать? Я знаю, что сейчас немного рановато, но через дорогу есть хорошее бистро. Можем вместе перекусить, — в ее глазах было что-то вроде надежды, и Кенсу молился, чтобы Чонин не оттолкнул ее. — Я должен отвезти Кенсу домой, но, возможно, в другой раз? — Я надеюсь, — Чжан Сура все еще не выпускала руку Чонина, и к облегчению Кенсу, он позволял ей это. — Еще раз спасибо, мама. За все. — Не за что… Тебе всегда здесь рады, Чонин. Надеюсь, ты знаешь, — ее голос звучал ровно, но глаза говорили совсем о другом.

***

— Это не то, к чему я привык, — признался Чонин, откусывая свой огромный сэндвич. — Она вполне могла протянуть руку. Это возможно, — сказал Тао, вытирая крошки и пролитый кетчуп со стола возле Чонина. Прошло три дня, и в кафе Анджелус все было тихо, поэтому Тао мог остановиться и поболтать между протиранием столов и подачей еды и напитков. — Я просто не понимаю, почему она это делает. Как бы еще и опаздывая лет на десять. — Забудь всю эту историю — почему ты хочешь цепляться за плохое? Ты должен повторять за мной и лишь двигаться дальше. Я имею в виду, что сейчас вполне общаюсь со своей мамой и не уверен, что когда-нибудь снова уйду из дома. Они были не в восторге от того, что я не подарю им их ожидаемых внуков. Между нами все еще царит неловкость, но, по крайней мере, мы пытаемся. И я думаю, что в один прекрасный день, все, наконец, встанет на свои места? — Надеюсь, ты получишь, что хочешь, Тао. — Надеюсь, ты получишь свою маму назад тоже. — А кто сказал, что мне нужна моя мама? — Чонин нахмурился, даже не потрудившись исправить Тао, что она для него не мама, а Мать. — Всем нужна их мама, Чонин. В какой-то момент, всем. Ладно, пора вернуться к работе. Увидимся завтра. Чонин наблюдал, как Тао быстро переместился к столам, чтобы поприветствовать толпу из шести клиентов. Он знал, что эти болтающие и хихикающие девушки займут Тао на некоторое время и что это конец их разговора. Когда Чонин доел свой сэндвич, он обдумал слова Тао… Всем нужна их мама. В какой-то момент, всем нужна их мама. Нужна ли она ему? Он даже не знал. Но потом он вспомнил, как выглядела ее рука, когда она цеплялась за него. Она была такой хрупкой, мягкой и теплой. И он подумал, что нашел ответ.

***

— Чонин, у меня есть еще немного ччигэ, — Умма подложила еще огненного рагу в супницу Чонина. — Умма, ты собираешься буквально закормить его до смерти. Ты знаешь, что он не может сказать тебе «нет», и он уже достаточно съел, — жаловался Кенсу, игнорируя сжимающую ладонь Чонина, которую тот положил ему на бедро, как бы говоря оставить это, пустить на самотек. — Да что ты знаешь? — Умма бросила на сына взгляд полный презрения, прежде чем ласково обратиться к его парню. — Хочешь еще риса, Чонин? — Нет… спасибо, Умма. Все хорошо. У меня уже есть ччигэ. — Умма, оставь еду в покое! — ХОРОШО. — Ого, дети! Давайте просто подыграем и позволим гостю спокойно доесть, — голос Хевон раздался за столом, спокойный и командный. «Голос адвоката,» — подумал Чонин, когда кисло-острое кимчи испепеляло его язык. В тишине он снова и снова подносил ложку ко рту, ему никогда не нравилось быть в центре внимания. — До Хевон, ты только что назвала меня ребенком? — В свою защиту, я пыталась отвлечь вас. Поэтому я считаю, что на этот раз можно отпустить меня с мягким выговором. Нет необходимости в избиении. Завтра у Су концерт, поэтому ему не стоит драться накануне со своей матерью. И Су, успокойся ради Бога. Я уверена, что Чонин способен сказать «нет» и без твоей помощи. — Дело не в том, что он спо… — начал Кенсу, пока его сестра не прервала его. — Тс! Тихо. Пусть бедный парень ест, — прошипела Хевон. — Я не пытаюсь его… — Умма едва успела произнести четыре слова, прежде чем тоже замолчать, под взором своей грозной младшей дочери. — Умма, наш гость пытается проглотить свое ччигэ. Прошу, позвольте ему его спокойно переварить. Вы с Кенсу должны отступить, — Хевон подняла руку, будто бы говоря СТОП. — ХОРОШО, — Кенсу с Уммой неохотно согласились, и Чонин с благодарностью проглотил еще один кусок, а отец Кенсу долгое время просто вздыхал.

***

— Вот, возьмешь ребенка ненадолго? Он всегда извивается, когда его берет Су — думаю, он чувствует, что его дядя начинает нервничать рядом с младенцами. Хеён скоро должна спуститься, но мне нужно начать собираться на свидание с этим симпатичным парнем из моего класса юриспруденции, — сказала Хевон, поднимая извивающегося Сондже. Две маленькие ручки потянулись к Чонину, и он усмехнулся, беря ребенка и прижимая его к груди. У него было так много неприятностей с людьми, но младенцам было все равно, хорошо ли ты говоришь или мило ли ты выглядишь. «Младенцам было все равно, даже если ты не был совершенным, » — подумал Чонин, убаюкивая маленького Сондже и вдыхая этот успокаивающий, сладкий запах лосьона и талька, из-за которого все дети казались похожими. «Кенсу тоже не волнует, что он не идеален, » — подумал Чонин и улыбнулся этой случайной мысли. Сондже восторженно угукал, когда Чонин ласково качал его, а его крошечные пальцы касались татуировок на шее Чонина. Он был явно очарован ими — вероятно, потому что у всех остальных в семье были бледные нетронутые шеи. Чонин хотел надеть водолазку на сегодняшний вечер, но в конце концов он надел свитер и парку с капюшоном. Его инстинкт заключался в сокрытии татуировок, но Умма ясно дала понять, что не хочет этого. Они были частью того, кем он был, как она и сказала ему в прошлую субботу, и она не хотела, чтобы он чувствовал, будто ему приходится скрывать хоть какую-то часть себя под ее крышей. Так что в конце концов, Чонин появился на пороге Кенсу без водолазки. Он был здесь для Кенсу, и тот был достаточно напряжен из-за выступления на следующий день, чтобы еще расстраиваться над тем, что Чонин закрыл свои тату. К его облегчению, никто не задохнулся от возмущения и не осудил его. Хевон и Умма уже знали о них, конечно, но Хеён и отец Кенсу тоже спокойно приняли это. Тихая реакция семьи До была не такой, как реакция его родителей, когда Чонин вернулся домой с покрытой воспаленными, опухшими черными линиями шеей. Ничего подобного. Он чувствовал, как морщины появляются на его лбу, когда он думал о своей матери. Вещи были намного менее сложными и запутанными, когда она была просто той далекой личностью, которая выплачивала ему еженедельное пособие и неловко приветствовала, когда они проходили мимо друг друга в коридоре. Он лучше справлялся, когда знал, чего ожидать. Он не знал, что происходит с его матерью, кроме того, что она, похоже, тянется к нему, или что-то вроде того. Он просто не мог понять, почему и почему сейчас? — Как ты опять оказался с ребенком? Опять! — Кенсу выглядел забавным, когда появился рядом с Чонином со все еще влажными руками от мытья посуды. — Хевон-нуна передала его мне, потому что он сильно извивается, когда его носишь ты. — Он немного нервничает, — смущенно признался Кенсу, и Чонин отвернулся, чтобы скрыть усмешку. — Тебе не разрешено смеяться надо мной! Младенцы просто двигаются, и я всегда беспокоюсь, что он выскользнет и упадет головой вниз. И я никогда не закончу слушать нотации от Уммы в течение следующих двух жизней. — Это немного… Ты слишком беспокоишься. — Хеён-нуна еще долго там? Потому что я уже готов сбежать в свою комнату, — Кенсу внезапно посмотрел на него, и Чонина возникло ощущение, что в этом виновато предстоящее выступление. — Спасибо, Чонин, теперь я его заберу. Вы, ребята, можете заняться своими делами, — Умма появилась рядом с ними и забрала ребенка. Сондже с радостью позволил себя выхватить, и руки Чонина внезапно оказались пусты, когда теплый, сладко пахнущий конверт был от него унесен. — Спасибо, Умма! — Кенсу клюнул ее в щеку, прежде чем схватить Чонина за руку. — Пока, Умма, — улыбнулся Чонин, пока Кенсу тащил его по лестнице.

***

— Чонин? — Кенсу задумался, глядя на серебряные крылья, висевшие на цепочке, которую он носил на шее. — М? — Чонин оторвал глаза от страницы эскиза. — Я все еще не уверен насчет завтрашнего дня. — С тобой все будет хорошо, Су, — Чонин аккуратно положил свой карандаш и блокнот на тумбочку, прежде чем лечь на бок, слегка обеспокоенно смотря на Кенсу. Чонину не было дано показывать какие-либо чрезмерные эмоции, поэтому Кенсу не беспокоился. — Утром я почувствовал грусть, когда понял, что концерт завтра, это действительно происходит, и у меня нет времени. Что, если мой мозг откажет и я не вспомню слова? Или вспомню слова, но не смогу и рта открыть? Или вспомню слова, смогу петь, но уйду из тональности? — его голос был спокойным, но пальцы взволнованно перебирали серебряные крылья. — Ну, я не собираюсь врать, все что угодно может случиться, но я думаю… Я думаю, что ничего из этого, потому что ты знаешь эту песню вдоль и поперек и ты слишком перфекционист, чтобы что-то испортить. — Это… не самая обнадеживающая вещь, которую ты мог сказать, Чонин, — Кенсу посмотрел на него, ударив в плечо. — Разве ты не мог сказать, что ты веришь в меня и у меня ангельский голос, бла-бла-бла? — Но, Су, ты уже и так знаешь, что я думаю, что ты поешь словно ангел. — Ты можешь говорить это чаще! — проворчал Кенсу, а Чонин усмехнулся, подтянув его ближе и ловя его губы в ленивом поцелуе. — У тебя ангельский голос, До Кенсу, — голос был дразнящим, но Кенсу не видел в его глазах ничего, кроме искренности. — Они полюбят тебя, я обещаю. И ты прекрасно выступишь, я знаю, что это так. И не забывай, что я рядом, хорошо? — палец Чонина скользнул по левой ключице Кенсу, прежде чем подцепить серебряные ангельские крылья кончиками пальцев. — Ты нужен мне ближе, — Кенсу уткнулся носом в шею Чонина. — Они не позволят мне выйти на сцену. — Я хочу, чтобы ты нарисовал что-нибудь на моей коже. — Что? — Я хочу частичку тебя на своей коже, Чонин. Ты нарисуешь мне крылья ангела на моем запястье, точно такие же, как у тебя на шее? Ты сказал, что все эти годы самостоятельно рисовал эскизы своих тату? — Да, так и было. Но я… Я никогда не рисовал на коже раньше, — Чонин выглядел ошеломленным. — Пожалуйста, Чонин, это меня отвлечет. Когда я запутаюсь, я просто взгляну на запястье. Я не увижу кулон, потому что он будет спрятан, и будет странно, если я продолжу касаться груди во время пения. Пожалуйста? — Ты знаешь, я не могу отказать тебе, но… кожа — действительно непредсказуемый холст. Ухабистый, с венами, а чернила могут мазать и падать кляксами, — сказал Чонин, покачивая головой, разрываемый сомнениями. — Это может не выглядеть хорошо, Су, я правда не знаю. — Я хочу, чтобы ты это сделал, — упрямо сказал Кенсу. — Раньше я никогда и никому не рисовал тату, — Чонин потирал правое ухо. — Я и так достаточно напряжен, Чонин. Не мучай меня, — скривился Кенсу. — На каком запястье ты хочешь? — наконец вздохнул Чонин и потянулся за рюкзаком, в котором всегда валялся базовый набор для рисования, чтобы Чонин мог остановиться и сделать набросок всякий раз, когда видел нечто особенное, — все, что он видел, он должен был зарисовать древесным углем или чернилами на плотной, цвета ванили бумаге. — Подожди! Тебе нужен будет маркер. Не думаю, что здесь сойдут твои модные перья. — Маркер?! — Чонин выглядел почти оскорбленным. — Я гуглил, окей? Все говорят пользоваться маркером, и я не хочу пробовать что-то еще. — Но, Су… — Вот, я купил этот черный маркер буквально сегодня, — он впихнул серую ручку с черной крышкой в ладонь Чонина и скрестил пальцы. — Можешь преодолеть свой сумасшедший художественный снобизм и нарисовать мне им тату? — Из-за этого у меня будет психологическая травма, — Чонин нахмурился, прежде чем наклониться, чтобы поцеловать Кенсу, скользнув губами ниже. — Я и не знал, что ты король драмы, Ким Чонин. Но все равно, я оплачу терапию, — Кенсу закатил глаза, и низкий смех Чонина завибрировал у него на шее. — Хорошо, я использую чертов маркер. Разве ты сможешь увидеть тату? У тебя не будет длинных рукавов? — Если ты нарисуешь ее так, чтобы кончик крыльев касался моей ладони, этого будет достаточно, чтобы уравновесить меня, — объяснил Кенсу, поглаживая пальцами руку Чонина. Чернила оставались холодными и влажными на коже Кенсу, и он услышал голос Чонина, рассказывающий, что татуировщики обычно рисуют дизайн на бумаге, прежде чем перенести мокрый рисунок на кожу. Затем они очищают линии на коже пером, чтобы после пистолетом прочертить линии, пробивая кожу и вбивая чернила. Чувства Кенсу внезапно пропитались богатым, ромовым голосом Чонина, рассказывающим ему истории о коже, даже когда его перо рисовало хвосты крыльев на запястье. Его разум вернулся назад во времени, когда Чонин рассказал ему о том, как татуировки попадали на его кожу. — Ты знаешь, что он смоется сразу же, как только ты пойдешь в душ? Эти чернила могут быть несмываемыми только на бумаге, не на коже. Они смываются вместе с водой. — Все будет нормально. — Хочешь сказать, что не собираешься в душ?! — пальцы Чонина поправили несколько непослушных прядей за ухо Кенсу. — Конечно же я собираюсь в душ! Просто взял тальк Сондже и лак для волос Уммы. Это сохранит тату на месяц. Я же сказал, я все прогуглил, Чонин. — Ты такой ботаник, Су. Я не могу поверить, что ты украдешь тальк своего племянника и мамин лак для волос! — хриплый смех Чонина заполонил комнату. — Я… не могу поспорить с тем, что я ботаник, но я просто позаимствую их, окей? Просто ЗАИМСТВОВАНИЕ! — Что, если бы я отказался? Что, если бы я не согласился рисовать тату? — поддразнил Чонин. — Но ты никогда не откажешь мне, — уверенно рассудил Кенсу. — А теперь, помоги мне обсыпать это тальком.

***

Чонин держал телефон и набирал сообщение матери, чтобы сказать, что он не вернется ночью домой. Мама, я останусь у Кенсу. Хорошо. Я увижу тебя завтра? Чонин колебался, прежде чем ответить «да». Ему пришлось ждать ответа несколько секунд. Спокойной ночи, Чонин. Увидимся завтра. Чонин знал, что делает из мухи слона, но он чувствовал разочарование. Крошечная часть его хотела спросить ее, было ли это просто привычкой, но он заставил себя остановиться. Поэтому, в конце концов, он отправил примитивное Спокойной ночи, Мама. Кенсу прижался, положил голову ему на плечо и прочитал смс на экране Чонина. Он был в восторге от того, что это были гораздо более личные сообщения, чем те, которые она ему отправила, когда он впервые оставался у семьи До. — Ты в порядке? — спросил Кенсу, положив подбородок на грудь Чонина. — Конечно. Это ты меня беспокоишь, — пальцы Чонина скользнули по щеке Кенсу. — Я… удивительно спокоен. Возможно, крылья придают мне уверенности, — Кенсу с гордостью рассматривал свою новую «тату». — Надеюсь, Умма не убьет меня за это, — осторожно пробормотал Чонин. — А я бы хотел, чтобы она попробовала, — Кенсу закатил глаза, и они засмеялись. В течение следующих двадцати минут они болтали в темноте, пока веки не стали слишком тяжелыми, а слова слишком тихими, пока дыхание Чонина не пришло к своему ровному ритму, а его щека не прижалась сильнее к макушке Кенсу. Пока Чонин тихонько спал в его объятиях, разум Кенсу и его сердце были полны беспокойства. Разрушенные отношения с родителями, казалось, вызывали в Чонине столько боли, вне зависимости от того, насколько он отказывался это признавать. Осторожно он погладил шелковистые каштановые пряди волос и решил восстановить все, что было не так в жизни Чонина. Он лишь надеялся, что они успеют исправить ситуацию. Когда Кенсу наконец начал дремать, последним, что было в его мыслях, было беспокойство не за завтрашний концерт, а за потерявшегося мальчика, которого он подцепил в зимнюю ночь — мальчика, который подарил ему изысканный рисунок ангельских крыльев, надежду и любовь.