Stained Glass / Витражи

Шум смывающего унитаза пробился сквозь сонный пузырь Чонина. Он был злобным и безжалостным, и попытка закрыться от него подушкой была провалена. Он все еще слышал, как вода уходит и наполняется вновь, при всех его попытках спрятаться под постельным бельем. Медленно моргнув, Чонин высунул ладонь и пальцами погладил еще теплые простыни. Следы тепла Кенсу, но без него самого. Видимо, он и был за соседней дверью. Откинувшись назад и потягиваясь, Чонин ждал, пока откроется дверь, чтобы заманить Кенсу обратно в теплую постель. На улице было чертовски холодно, а у Кенсу сегодня не было хоровой практики, потому что его голос должен был отдохнуть перед концертом. Это означало, что они могли бы вообще проваляться в постели все утро, если бы захотели. Что ж, он в любом случае попытался бы убедить в этом Кенсу, но у Чонина было предчувствие, что тот будет слишком зациклен на сегодняшнем вечере, чтобы согласиться проваляться в обнимку все утро. Я только что сказал «в обнимку?» Чонин застонал. Если бы кто-нибудь месяц назад сказал ему, что он когда-нибудь будет использовать слово «в обнимку», не говоря уже о том, что он действительно захочет часами проводить время с кем-то, он попросил бы их отвалить. Тем не менее, сейчас он собирался убедить своего парня провести субботнее утро, обнимая его в постели, прижимаясь и не занимаясь сексом. Еще одна вещь, которую он никогда не делал… до Кенсу. Как много изменилось для него теперь? Как он так изменился? Что с ним случилось, ради всего святого? Его разум задавал вопросы, хотя уже знал ответы, на самом деле, он был один. До Кенсу случился. Чонин ждал, пока до него доберутся сожаления, а часть его прежнего «Я» предупредит, что ему лучше быть самому по себе — заботиться лишь о новом пиве, следующей сигарете, сексе. И внезапно в нем вспыхнула ностальгия по временам, когда он не беспокоился ни о ком, кроме себя самого. Потому что вот он здесь, беспокоящийся о Кенсу. Ему не нравилось беспокоиться о нем, не нравилось то, что Кенсу был несчастлив. Но в то же время, он не хотел, чтобы все возвращалось к тому моменту, когда он еще не увидел мальчика, поющего в комнате с витражами. Чонин презирал борьбу с грязными эмоциями и сделал бы все, чтобы этого избежать. Но если это требовалось, чтобы сохранить Кенсу рядом, он забил бы на дискомфорт и встретился бы лоб-в-лоб с эмоциями, даже если бы после он задохнулся от них. Прошла минута. Две. Но все еще не было ни одного признака Кенсу. Сможет ли он собрать мысли воедино на концерте? Чонин мог только надеяться, что Кенсу не растеряется на сцене, что ангельские крылья, которые он нарисовал на бледной коже Кенсу, будут хорошо выполнять свою работу и достаточно его отвлекать. Черт возьми, может, это даже придаст ему силы. И, может быть, Чонин, находясь в зале, каким-то образом воодушевит Кенсу, не допуская до него страх. Чонин лежал, глядя на бледный потолок, беспокоясь о Кенсу и о том, как много он переживает, и больше не мог себя узнать. Когда он беспокоился о ком-то кроме себя? Когда он жил для кого-то? Когда кто-то был для него тем, кем он надеялся быть для Кенсу, и как Кенсу был для него? У него никогда не было кого-то, к кому у него были чувства. Тао и Крис не в счет; они были частью тех же художественных выставок в средней школе, так что это было не совсем тем же, что и «иметь кого-то рядом». Им не приходилось делать что-то особенное или уделять много времени, чтобы участвовать в мероприятии. У него никогда не было «кого-то» рядом. Будет ли Кенсу его «кем-то» на предстоящей выставке? Но Чонин уже знал ответ на этот вопрос. Он не мог представить, чтобы Кенсу не захотел прийти туда ради него. Может Умма Кенсу тоже это сделает? Хотя на что тут надеяться. Он не должен позволять себе быть таким наивным или самодовольным. Никогда не надейтесь ни на что. Он узнал это давно, давным-давно. Только повернувшись к надежде спиной, он смог выживать последние десять лет, и это заставит его пройти еще через несколько десятилетий. Как иронично, что кто-то вроде него теперь встречается с парнем, который пытался найти крупицы надежды в любой плохой ситуации. Встречаться. Еще одна вещь, которую Ким Чонин не делал до Кенсу. Чувак, кто ты, черт возьми? Чонин все еще ждал сожалений, отрезвляющих его. Но вместо этого он увидел… Кенсу, и себя, поднимающего ладони к небу, чтобы поймать снег. Их, едущих по улицам со бьющим ветром по волосам и телам — руки его крепко и уверенного держали Чонина за талию. Наконец, он увидел, как Кенсу наблюдал за ним, а глаза блестели почти от слез, когда Чонин повесил цепочку с ангельскими крыльями на шею. Глубоко в груди у Чонина появилась острая боль. Он не был уверен, что за эмоции скручивают его изнутри, но знал одно — конечно, это не было сожалением. Когда друзья Чонина оказались на разных курсах в Гарнье, все стало не так, как в средней школе, больше они не были частью одних художественных выставок. Они перестали рассказывать друг другу, когда собирались что-то представить, потому что… ну, просто перестали. Но как Крис и Тао постоянно были рядом? Чонин подозревал, что они посещали выставки друг друга. Просто ему не говорили. Не то чтобы он винил их; он и сам никогда не интересовался тем, что делали другие. Но точно так же он не ждал, что они будут заинтересованы в его делах. Каждый раз он приглашал своих родителей и всегда жалел об этом. Каждый раз. Потому что его родители никогда не приходили. И все было нормально, думал он, закрывая глаза. Были времена, когда его мать немного колебалась, прежде чем сказать ему с дежурной улыбкой: — Нет, мне жаль, но мы не сможем быть там. В этот день [вставить дурацкое оправдание], у нас не получится выбраться. Бизнес-ланч. Конференция. Коктейльная вечеринка. Послезавтра встречи с клиентами. Не имело значения, какое было событие, Чонин знал, что это не что иное, как слабые отмазки. А значение было следующим: — Извини, у нас нет времени на тебя. По крайней мере, его мать прилагала все усилия, чтобы придумать предлог для отказа от посещения выставок. Отец же был тупым человеком, который обычно говорил ему холодным голосом, что Чонин и так знает, что его родители не посещают подобного рода мероприятий. Он не был уверен, что его больше раздражало — ложь матери или черствость отца. Мать, подумал Чонин, убирая руку с глаз. Когда рука упала ему на грудь, искусственная темнота сменилась тусклым светом в комнате Кенсу. Она смущала его, его мать. Свет и тени. Кем была настоящая Чжан Сура? Он просто не мог понять этого. Не мог понять ее. Чонину не нравились изменения, а еще больше не нравилась неопределенность. Он предпочитал, чтобы люди, придерживались моделей, о которых он знал. Не так ли? Внезапно, мысли Чонина рассеялись, когда он услышал звуки рвоты. — Черт возьми, — выругался Чонин, вставая с кровати и направляясь к двери. Должно быть Кенсу слишком беспокоился по поводу концерта, а Чонин не знал ничего, касающегося чужой тревоги. Открыв дверь, Чонин обнаружил уже выпрямившегося Кенсу. Мальчик наклонился над маленькой раковиной, набирая немного воды из ладоней в рот. Капли воды остались на его губах, подбородке и челюсти, когда Кенсу намыливал руки. — Су? — Чонин остановился рядом с ним, пальцами откидывая влажные черные волосы с бледного липкого лба Кенсу. — Эй… Ты болен? — Не болен. Просто… переживаю. О вечере, — Губы Кенсу скривились в слабую улыбку. — Так уже всю неделю. Похоже на утреннюю тошноту или что-то в этом роде. Я сейчас так уважаю беременных женщин и тот бред, с которым им приходится мириться. — Всю неделю? Я думал, только вчера утром. Ты должен был сказать мне, — произнес Чонин, его сердце куда-то ухнуло, пока рука взъерошила волосы Кенсу. Он надеялся, что это помогло ему так же, как касание Кенсу исцелило его самого. Холодные кончики пальцев Кенсу на его коже заставили забыть его о самых плохих вещах, и он хотел сделать то же самое для него. — Это казалось… глупым. И я надеялся, что сегодня все будет по-другому, потому что ты был со мной, — он улыбнулся, и эта улыбка была настолько непохожей на все его обычные. — Но да… Я просто не могу справиться, — сказал он, незадолго до объятия Чонина. С измученным вздохом Кенсу опустил голову на плечо. Чонин не знал, что сказать, поэтому некоторое время поддерживал его, гладя по спине снова и снова. Что мне сказать? Я так плох в этом. Чонин поморщился. Почему он не мог придумать что-то, что можно сказать? Кусая нижнюю губу в отчаянии, он пытался подобрать слова. — Я знаю… Знаю, что сейчас это звучит избито, но сегодня ты выйдешь на ту сцену и забудешь, где находишься. Заиграет музыка, и ты вспомнишь слова и споешь, — ладонь Чонина легла на его щеку. — Так же, как пел в течение нескольких недель. — Разумеется, нет! Мое сознание отключится, и я буду стоять там, пока две сотни человек будут смотреть, как я задыхаюсь, — фыркнул Кенсу. И это разбило сердце Чонину, то, насколько он верил собственным словам. Что он должен был сказать, чтобы заставить его чувствовать себя лучше? Чонин хотел бы лучше разбираться в этом. — Ты хочешь сказать, что я рисовал это зря? Я потратил впустую свое гребаное время? — наконец спросил, Чонин, его глаза сузились от насмешливого неодобрения, пока пальцы поглаживали медленно и лениво петли и линии над покрашенной кожей Кенсу. Как можно мягче. — Это несправедливо! — запротестовал Кенсу, подняв голову. Он выглядел таким уставшим. Опустошенным, с темными кругами под глазами. — Я. использовал. Шарпи. для. тебя, — пожаловался Чонин, переплетая пальцы с пальцами Кенсу. — Гребаный Шарпи, До Кенсу. Он попытался вложить в слова столько презрения, сколько мог, и черт возьми, Кенсу начал смеяться. — Я никогда не видел, чтобы кто-то выглядел настолько оскорбленным, — признался Кенсу. — Не буду врать, возможно, я никогда не оправлюсь от травмы, — сказал Чонин, слегка прижимая губы ко лбу Кенсу. — Чертов Шарпи, Су. — Кажется, ты в порядке, — голос Кенсу звучал глухо, затерявшись в рубашке Чонина. Чонин не знал, что ответить, поэтому просто обнял его, и, к его облегчению, Кенсу, кажется, был в порядке. Они просто стояли там, пока Чонин думал, что должен сделать что-то еще, и мысленно прокручивал свой плейлист, в поисках подходящей песни. Через несколько секунд он начал напевать мелодию Disenchanted My Chemical Romance. Кенсу не знал это песню, но это было не важно. Это была мелодия, и она была довольно красива. Он напевал ее чуть больше минуты, когда их прервал резкий нетерпеливый стук. — Не то, чтобы я хотела нарушать романтическую интерлюдию, ребята, но мне нужно вынести мусор. Можете вы свалить оттуда, прежде чем я нажалуюсь Умме на вас? Чонину пришлось сдержаться, чтобы не засмеяться вслух. Это было похоже на Хевон. И это должна была быть она, потому что старшая сестра Кенсу на самом деле не казалась опасным человеком. Но эта, однако, наверняка могла бы стать уголовником. — Не нужно этих смертельных угроз! — поднял голову Кенсу, чтобы урезонить Хевон. Чонин считал, что Кенсу восстал бы из мертвых, если бы у него был только один последний шанс поцапаться с сестрой. Но это сделало его настолько счастливым, что можно было увидеть пламя, исходящее от слов Кенсу. Может быть, его парень был снова в порядке. Во всяком случае, пока.

***

Мягкий и не очень навязчивый храп Чонина дарил Кенсу почти такой же комфорт, как и тяжесть рук, сжимающих его. И элегантные ключицы Чонина прижимались к его спине так, что притягивали к себе даже во время сна. Они вернулись в постель после того, как Хевон (тролль) выкинула их из ванной. Но он все равно почистил зубы и заставил ее ждать, прежде чем освободить ванную комнату. Он чувствовал абсолютное блаженство, продолжая чистить зубы под симфонию яростного крика Хевон: «Как ты смеешь чистить зубы, пока я здесь подыхаю?! Ты маленький ублюдок!» Вероятно, она трясла кулаком, пока Кенсу, усмехаясь, намеренно замедлялся. — Ты всегда можешь использовать ванную на первом этаже, если не можешь подождать! — возразил Кенсу. — Су, тебе действительно нужен такой стресс сегодня, из всех дней? — Чонин положил свою руку ему на правое плечо, а все его лицо источало настороженность. Кенсу попытался объяснить ему, с полным ртом зубной пасты, довольно противной на вкус, что всем им нужно заткнуться и позволить ему делать все, что он хочет. После этого Чонин просто прислонился к стене и ждал. Между тем, за дверью ванной, Хевон продолжала свою шикарную, творческую конфигурацию проклятий. Когда Кенсу, наконец, вышел из ванной, сильно пахнущий мятой, нуна решительно ударила его по руке и оттолкнула с пути. Чонин успел вовремя выскользнуть, прямо перед тем, как она захлопнула дверь. — Тебе действительно нравится ходить по краю, да? — покачал головой Чонин, с легкой ухмылкой на лице. — Не позволяй моей нуне дурачить тебя. Ей было бы скучно, если бы все оставили ее в покое. Время от времени я просто позволяю ей побудоражить кровь, — невозмутимо сказал Кенсу, заставляя Чонина засмеяться. Это был тот глубокий, богатый звук, который любил Кенсу, и он пытался крепко зацепиться за него сейчас, чувствуя себя откровенно паршиво. Но Чонину не нужно было этого знать. Когда они снова вошли в спальню, Кенсу сразу подлетел к своему плееру, чтобы снова послушать Gravity, пытаясь запихать лирику как можно глубже в свою память. Как будто это было возможно после тех часов, которые он потратил на запоминание слов. Он должен был сохранить голос для генеральной репетиции и сегодняшнего выступления, поэтому он не мог репетировать. Однако, он должен был делать хоть ЧТО-ТО, и, поскольку о пении не могло быть и речи, слушание оказалось следующим в списке. Сжав зубы, он сунул наушники в уши. — Позже, — прошептал Чонин, пальцами вырывая наушники. — Ты измучен, и это сейчас никак не поможет. Всего один час? Ты можешь слушать или все, что захочешь, когда встанешь. — Я слишком волнуюсь. Я не могу спать! — сказал Кенсу, закрывая лицо руками. Чонин молчал несколько секунд, прежде чем сказать слегка удушливым голосом: — Давай просто… полежим в обнимку. — Ты сказал «в обнимку?» — на мгновение Кенсу забыл о своих страхах и просто сосредоточился на том, как выглядел смущенный Чонин. И его сердцу стало легче, чем в любой момент на этой неделе. — Чонин? Ты сказал?.. — Просто заткнись и лезть под проклятое одеяло, — проворчал Чонин, выглядя очень недовольным. Он был так восхитителен в своей грубости, что Кенсу сразу проскользнул под одеяло и радостно упал в его тепло. Ему потребовалось некоторое время, чтобы уснуть, но просто находиться в руках Чонина было достаточно, чтобы заставить его забыть, что до этого его выворачивало наизнанку, и что, вероятно, с ним случится то же самое, когда он отправится на сцену через двенадцать часов. В течение двух часов Кенсу дрейфовал между дремотой и бодрствованием и проснулся, когда телефон вспыхнул и зазвенел на тумбочке. Кенсу взглянул на мигающий экран, гласивший «Соктатор» и застонал. Было чертовски раннее утро субботы, чтобы разбираться с Ким Минсоком. — Всего 8:45, что тебе надо, черт возьми? — Я не сплю уже два часа, — отметил Минсок. — Это субботнее утро, и сегодня у нас нет хоровой практики. ПОЧЕМУ ТЫ ЭТО ДЕЛАЕШЬ? Ты не мог подождать до десяти? — У меня огромный список дел! Я нахожусь в оргкомитете, если ты забыл. В любом случае, какая разница. Я просто хотел проверить, как ты. С тобой все в порядке? Тебя же не тошнит, как на прослушивании в Гарнье, не так ли? — хуже всего было то, что в словах его лучшего друга не было ни намека на издевательство, только беспокойство и волнение. — Прошлой ночью я вспомнил, когда тебя выворачивало три дня перед тем, как ты прослушивался в Гарнье. С тобой же… это не происходит снова? — Можно и так сказать, — Кенсу вздохнул. Он чувствовал себя настолько выжатым, что у него не было даже сил упрекать своего лучшего друга. — В то время… Я думал, что ты просто, ну, знаешь, переживал, что тебя не возьмут, — сказал Минсок напряженным голосом. Кенсу знал, что это мелочи, но получал удовольствие от факта, что Минсок чувствует себя виноватым без какой-либо помощи с его стороны. — Так и было, — устало ответил он. — Я испугался. Но больше всего… Я боялся того, что мне придется петь на сцене, одному, перед кучей незнакомцев. — Ты ведь знаешь, что сегодня будет просто громадное количество незнакомцев? — Ты не помогаешь мне справляться со стрессом, Сок, — кисло заметил Кенсу. — Послушай, я паршиво чувствую себя, потому что втянул тебя в эту ситуацию, но, окей, слишком поздно уже пытаться делать что-то, и тебе нужно взять себя в руки, До Кенсу, — все следы вины исчезли из голоса Минсока, когда он переключился в свой обычный режим. – Да, у тебя страх перед сценой. Да, тебе придется выступать через плюс-минус десять часов. И да, там будет две сотни незнакомых тебе людей, перед которыми ты будешь петь. Мы не сможем изменить ни одну из этих трех вещей, так что тебе просто придется это сделать. Я помогу тебе, чем могу, но ты знаешь, что мне нужно готовить и свое соло. Кенсу был слишком ошеломлен, чтобы ответить что-нибудь кроме «окей», а затем Минсок сказал ему быть в аудитории Уинтроп в 14:00 для генеральной репетиции, и в 18:00, для решения формальных вопросов. Наконец, Минсок закончил звонок грубым «Удачи, Су. Ты справишься». А затем настала тишина, и вновь здесь были только он и Чонин. Должно быть, шум разговора потревожил его, потому что он переместился во сне, теперь его руки не так крепко обнимали его. Слегка подвинувшись, Кенсу повернулся лицом к нему. Он собирался разбудить его, но остановился. Чонин выглядел таким эфемерным, но нет, эфемерность не была правильным определением. Красота Чонина существовала в физическом плане, она стоила для Кенсу гораздо больше, чем любое ангельское совершенство, к которому он никогда не смог бы прикоснуться. Грудь Чонина поднималась и падала в сонном ритме, и Кенсу просто не мог заставить себя разрушить эти чары. Тихо, он наблюдал за тем, как спит Чонин. Глаза были закрыты, а пухлые губы чуть надулись, Чонин был просто красив. Так красив. И несколько дней Кенсу не мог поверить, что Чонин был с ним. Логическая часть его продолжала предупреждать, чтобы он был осторожен со своим сердцем, что плохие мальчики, такие как Чонин, были плохой затеей, которая никогда не окупалась. Но сердце… сердце всегда знало о Чонине, и Кенсу знал. Он просто знал, что Чонин никогда не покинет его. Хотя они знали друг друга около… четырех недель? Пяти? Не очень долгое время, и все же казалось, они были связаны невидимыми, нерушимыми нитями. Один за другим, кончики пальцев Кенсу ложились на окрашенную кожу, медленно скользя по ангельским крыльям и другим частям. Внезапно он вспомнил, как испугался в первый раз на автобусной остановке. Тогда он был так напуган татуировками и еще больше — мальчиком, на котором они были. Кто знал, что жизнь приведет его к субботним объятиям с тем же самым мальчиком. Тонкая кожа на шее у Чонина слегка дрогнула, его мышцы реагировали на прикосновения Кенсу. Но, к его облегчению, дыхание не изменилось. Кенсу улыбнулся, очерчивая края рта. Его губы были плюшевыми и мягкими. Тут он почувствовал разницу, когда кончик его пальца наткнулся на холодный, твердый металл титановой штанги. Когда они целовались, она казалась еще холоднее. Память о той ночи была еще такой яркой, словно брызги цвета в его голове. Кенсу все еще помнил момент, когда сказал себе — «пошло все к черту» — и решил, что даже если он не увидит Чонина, по крайней мере он поцелует его. По сей день он не мог объяснить, откуда у него взялось столько смелости, чтобы поцеловать его, но был так благодарен, что нашел ее. Он наблюдал, как Чонин лежит рядом с ним и спит. Затем, вспомнив о татуировке, он подумал, как пережил эту ночь. Он чувствовал себя слишком тошно, чтобы думать о чем-то, кроме того, как сильно ему плохо и как он хочет, чтобы это закончилось. Затаив дыхание, он поднял левую руку и оттянул темный рукав свитера. Прекрасные черные линии и завитушки выделялись, смело смотрясь на его коже. Крылья ангела и все такое. Кусочки Чонина запечатлелись на его коже, отпечатались в его душе. Слова звучали в голове, а глаза очерчивали линии, сходящиеся на ладони. Затем он снова посмотрел на Чонина, любуясь дрожащими веками спящего мальчика, и густые ресницы бросали тень на щеки. — Хэй, — внезапно прозвучал голос Чонина, его глубина снова поразила Кенсу. Глаза были все еще закрыты, но его рука рисовала маленькие круги на спине Кенсу. — Хэй. — Извини, если разбудил тебя, — прошептал Кенсу. — Вообще-то, это был твой питбуль, или как ты его называешь «лучший друг», — фыркнул Чонин, все еще не открывая глаз. — Подожди, ты слышал? И ты не спал все это время, пока я… — Кенсу чуть не заорал. — Мне нравилось… как ты касался меня, пока думал, что я сплю. Я не хотел, чтобы ты останавливался, — Чонин переплел свои пальцы с пальцами Кенсу. — Я сейчас умру от смущения, потому что… Ленивая улыбка Чонина почти заставила Кенсу забыть, насколько он был оскорблен. Конечно, до фразы «Особенно мне понравилось, когда ты трогал мои губы». — Теперь я знаю, что ты просто издеваешься надо мной, — проворчал Кенсу, посылая испепеляющий взгляд в сторону Чонина. — Нет, я флиртую с тобой, дурачок, — сказал Чонин, прежде чем перевернуться так, чтобы нависнуть над Кенсу. — Почему бы тебе не сделать это снова с моими губами? Своим пальцем? — Ты поганец, Ким Чонин! — Кенсу ударил его в плечо. — Можешь называть меня, как угодно, До Кенсу, пока будешь целовать меня, — в голосе Чонина была хрипотца, пока рука обхватила шею Кенсу и притянула. Глаза Кенсу закрылись, когда их носы столкнулись, а губы Чонина накрыли его — мягко и спокойно. Исцеляюще. — Я люблю тебя, Су, — прошептал Чонин, его губы оставляли поцелуи на шее, а сам он крепко его обнимал. — Сегодня ты прекрасно справишься. Вот увидишь. И когда Кенсу поцеловал Чонина в ответ, он позволил себе поверить этим словам. Хотя бы ненадолго.

***

Самгэтан злобно бурлил в маленьком черном глиняном горшке, пока Чонин наливал прозрачный бульон в стальные чаши. Через пятнадцать минут они выбрались в небольшой семейный ресторан и смогли занять столик на двоих. Мелкие морщинки покрыли лоб Кенсу, но он улыбнулся, когда Чонин поставил перед ним миску супа. — Ешь. Тебе нужно поесть или я заставлю тебя весь день провести в постели. — Я знаю… Но мысль о том, что мне нужно засунуть в себя что-то прямо сейчас, просто… Я не знаю, смогу ли я, Чонин. — он покачал головой и выглядел уставшим. — Тогда я сделаю это за тебя, — предупредил Чонин, зачерпывая дымящуюся жидкость из чашки Кенсу. — Не смей, Ким Чонин, — Кенсу в упор посмотрел на него. Это сделало его еще более привлекательным, хотя Чонин даже не думал, что это возможно. — Придется, если ты не возьмешь ложку, — усмехнулся Чонин. Ситуация не была смешной, но ему нужно было отвлечь Кенсу. — Это шантаж, — пожаловался Кенсу, но, по крайней мере, взял у Чонина ложку. Осторожно, он хлебнул самгэтан, позволяя вкусу зацепиться за его язык, прежде чем объявить, что Умма готовит намного лучше. Чонин недоверчиво покачал головой, потому что за завтраком Умма спросила Кенсу, хочет ли он что-нибудь особенное на обед, на что он пробормотал: «Мы с Чонином пойдем за самгэтаном». Чонин впервые слышал об этом, но прежде, чем он сказал что-либо, рука Кенсу сжала его бедро, явно предупреждая его подыграть. — Ты же знаешь, мой самгэтан лучше, чем у кого-либо в этом районе, До Кенсу, — с издевкой произнесла она, подняв брови и посмотрев на сына. — Умма, дело не в этом, — вздохнул Кенсу. — Тогда в чем? Я могу приготовить совершенный самгэтан, и мы можем хорошо пообедать, чтобы пожелать тебе отличного концерта сегодня вечером. Что в этом плохого? Разве мать не может приготовить хороший обед для своего сына? — Умма Кенсу не звучала обиженной. Не совсем. Но даже Чонин мог сказать, что отказ сына ее немного ранил. — Это не то, что… — Кенсу попытался объяснить, прежде чем с шумом вздохнуть. Когда мать с сыном посмотрели друг на друг с противоположных концов стола, а пальцы Кенсу впивались в его бедро, Чонин знал, что должен был помочь, но у него не было ни одной мысли, что сделать, знал, что должен попробовать. — Умма, могу я кое-что сказать? — наконец произнес Чонин, преодолев восьмисекундный тупик между Кенсу и его Уммой. — Конечно можешь, дорогой, — ответила она рассеянно, ее взгляд все еще не сходил с лица ее сына. — Думаю… Думаю, Су просто должен выбраться из дома, чтобы не думать о сегодняшнем вечере. Вот и все. Это действительно не из-за еды, Умма. — Да, Умма. Всем известно, что твой самгэтан лучший в городе, — вмешался Кенсу. — Не заступайся за меня, Су, — сказала она, глядя на него. — Я бы предпочла приготовить для вас, но все равно, понимаю, о чем вы говорите. Затем она повернулась лицом к Чонину. — Удостоверься, что он не ел ничего пряного, Чонин. Мы с Луханом никогда не услышим конца нравоучений, если Су потеряет голос, — она остановилась, чтобы вздохнуть, прежде чем добавить. — Минсок действительно может есть что-то смертельно острое и ему хоть бы хны, а вот у Су голос может сломаться даже из-за кимчи. Это мальчик может вещать об этом долгие месяцы, так что просто держи его подальше. — Да, Умма. — Я прямо здесь, — заметил Кенсу, а голос сквозил презрением. — И я не полный дурак. Мне лучше знать, как не испортить голос в день концерта. — Всякое случается, — сказала она, закатив глаза. Затем наклонилась, чтобы положить ладонь на руку Кенсу. — Идите. Делайте все, что нужно. Проветритесь. Отвлекитесь. Сегодня вечером ты пойдешь на сцену, и ты будешь великолепен… и знаешь, что? Даже если ты этого не сделаешь, я не стану меньше тобой гордиться. Ты понимаешь? -Да, Умма, — Кенсу сжал ее крошечную руку. Все просто сидели в этой неловкой тишине, пока Умма не заговорила о последних успехах Сондже. И вот так они снова заговорили обо всем, кроме концерта Кенсу. Теперь, спустя три часа после сцены за завтраком, Кенсу, естественно, сожалел о своем решении поесть. — Тебе просто нужно есть дома. Ты такая задница! — рассмеялся Чонин. — Но я задница с ангельским голосом, — сказал Кенсу, с усмешкой и даже намеком на самоуверенность. За последние несколько недель Кенсу растерял свой пыл, и это отягощало сердце Чонина. — И с эго, настолько большим, что оно могло бы занять весь центр города, — поддразнил Чонин. — Отстань, Ким Чонин. — Ешь свой суп, До Кенсу. — Я хочу суп Уммы, — почти проворчал он, но не надулся. Чонин почувствовал, как что-то дрогнуло в его груди, будто ему никогда не будет хватать этого дурачества. Как будто оно и не хочет, чтобы ему было достаточно. — Ты идиот. В следующий раз просто дай Умме приготовить для тебя. — Никакого следующего раза не будет, ты спятил? Больше никаких сольных выступлений! — брови Кенсу взлетели от негодования, и Чонин не мог не улыбнуться. — Просто… — Чонин положил руку на колено Кенсу, и, к его облегчению, Кенсу расслабился. — Просто съешь свой суп, хорошо? Прежде чем Чонин смог понять, как заставить Кенсу чувствовать себя лучше, его телефон зазвонил. — Мама? — сказал он осторожно. Что случилось? — Привет, Чонин, — поприветствовала она нерешительно. Она звучала так, будто ожидала, что он бросит трубку, и по какой-то причине эта идея его беспокоила. Она продолжила. — Ты еще не был дома? Я потеряла тебя. — Я… — теперь Чонин вспомнил смс с той ночи, о которой говорила мама. «Я увижу тебя завтра?» Он имел в виду, что они увидятся дома, но это было до того, как он обнаружил Кенсу, склонившегося над раковиной, а его тело все еще сотрясалось в беспокойных конвульсиях. Чонин не смог покинуть Кенсу. Он был удивлен, что мать внезапно заинтересовалась его жизнью. Но, насколько бы он ни был обеспокоен, он ничего ей не был должен — независимо от того, что Аджумма сказала об этом. У нее не было ни одной частички души Чонина, и он собирался держаться за остатки своей души как можно дольше. Хотя Кенсу… Чонин отдал бы ему все, если бы тот попросил. Я ничего тебе не должен Чжан Сура. Эти слова повторились в голове Чонина, раня его. Кенсу изумленно наблюдал за ним, надавливая на колено Чонина. — Чонин? Ты в порядке? Почему ты ничего не говоришь? — голос матери звенел беспокойством, и Чонин понял, что в нем было больше эмоций, чем за все эти годы. Он не слышал этого с тех пор, как потерялся в лагере. — Я в порядке. Просто… — Да? — Я не могу прийти домой прямо сейчас, — сказал он, прижимая ладонь ко лбу. Лицо Кенсу было наполнено беспокойством, и Чонин послал ему, как он надеялся, обнадеживающую улыбку. Он слышал разочарование, стекающее по ее голосу, когда она спросила, будет ли он ночевать дома. — Я не могу обещать, мама. — Я… окей. Надеюсь, ничего плохого? С тобой все хорошо? — Я в порядке, — сказал Чонин, прежде чем закусить нижнюю губу. — Я рада, — сказала мама, но она звучала более тревожно, чем когда-либо. — Я… — Чонин закрыл глаза, когда рука Кенсу сжала его руку в переполненном ресторане. Тогда Чонин решил, что, возможно, пришло время. — Мама? — Да? — нотки надежды витали вокруг этого слова. — Я буду дома завтра. Может мы, не знаю, может сможем пойти на обед или еще что-нибудь. Я имею в виду, что мы не смогли пообедать тогда, когда ты спрашивала. — Я бы с радостью! — Я могу взять с собой Кенсу, — сказал Чонин как нечто обыденное. На этот раз его безразличие казалось неправильным. Нечестным. Как будто ему нужно было смягчить удар. — Это нормально? Если я возьму Кенсу? — Все, что хочешь, Чонин. Я просто… так давно хотела тебя увидеть. Остальное неважно, — надежда и облегчение звучали в ее голосе, и Чонин был счастлив, что смог подарить ей это. — Тогда, до завтра, — произнес он. — До завтра, Чонин, — сказала она. Затем он попрощался и закончил звонок. — Ты возьмешь меня? — спросил Кенсу, с любопытством глядя на него. — Я не знаю, Су. Не знаю ничего, когда речь заходит о Чжан Суре. — Но… — Но ничего. Сегодня не день для разговоров о моих испорченных отношениях с мамой. Только когда брови Кенсу взлетели вверх, Чонин понял, что он сказала «мама» вместо «мать».