Stained Glass / Витражи

Умма приготовила суп геран-мари и манду для одобренного Минсоком предконцертного обеда Кенсу, так что теперь они сидели за кухонным столом в ожидании еды. Генеральная репетиция прошла без сбоев. Все артисты и команда организаторов были озабочены тем, чтобы всё прошло гладко: освещение, звук, певцы правильно исполнили партии. Никто не следил за тем, как он поет, кроме периодических проверок. Он чертовски нервничал, но все еще был в состоянии работать. На грани. Но все-таки работать. Однако, Кенсу прекрасно понимал, что нервозность, которую он чувствовал, когда пел соло на репетиции, была ни чем иным, как бледной имитацией ужаса, ожидавшего его во время пения на настоящем концерте. Сама мысль о том, что ему придется стоять на сцене через несколько часов, заставляла желчь подниматься к его горлу быстрее, чем он мог справиться с ней. — Су? — мрачное выражение лица Чонина, вероятно, было отражением его собственного, а на лбу Уммы появились морщинки беспокойства. Кенсу вздохнул, внезапно почувствовав себя еще более уставшим, чем на протяжении всего дня. На кухне было тихо. Слишком тихо. И Кенсу знал, что это его вина. Прямо сейчас он был подобен черной дыре — высасывал всю радость и жизнь из любой комнаты, в которую входил. Чонин никогда не был шумным, но сегодня он был даже тише обычного. А дальше шла Умма. Его мама была полной противоположностью Чонина. Летняя буря с частными ударами грома и молниями — это была Умма. Но за последний час даже его неудержимая мама превратилась совсем не взрывной весенний дождь. Кенсу жалел, что испортил всем настроение, но в то же время у него не было лишней энергии, чтобы попытаться что-то исправить. Он откинулся на твердую деревянную спинку стула, прежде чем поднять взгляд — его глаза встретились с глазами Чонина. — Ты в порядке? — пробормотал он, и Кенсу ободряюще кивнул ему, без единого намека на то грязное болото чувств, таящееся внутри. Не то чтобы Чонин выглядел так, будто купился на это. Когда члены семьи До были рядом, Чонин, как правило, был немного застенчивым, его тело будто утрамбовывалось само в себя, как будто для того, чтобы никто не заметил его присутствия, было достаточно вести себя тихо. Ему было несколько более комфортно рядом с Уммой, но все же он никогда первым не решался прикоснуться к Кенсу. Поэтому Кенсу не смог сдержать легкого вздоха, вырвавшегося, когда рука Чонина потянулась через кухонный стол, чтобы взять руку Кенсу, успокаивая и поглаживая ее теплыми пальцами. — Постарайся съесть как можно больше, Су, — проинструктировала Умма, разливая бульон с анчоусами и пельмешками в глянцевые белые керамические миски. — Минсок сказал, что ты должен поесть. Это не обсуждается. Ее голос был твердым, когда она несла каменный горшок обратно на плиту, а ее изящные руки затерялись в жесткой ткани красных клетчатых рукавиц. — Я постараюсь, Умма, — сглотнул Кенсу, его живот скрутило, когда он увидел, как манду вяло плавает в море хорошо приправленного бульона. Это выглядело достаточно восхитительно, но когда ароматный пар достиг его носа, Кенсу пришлось очень постараться, чтобы остаться в сознании. Когда ему, наконец, удалось обуздать тошноту, он поднял глаза и поймал взгляд Уммы, полный беспокойства. Кенсу моргнул и отвернулся, делая вид, что не заметил. Когда он набрался смелости вновь взглянуть в ее сторону, пальцы Уммы взволнованно теребили подол ее темного фартука. Она выглядела так, будто вот-вот взорвется и начнет изливать материнские советы и (грубо сформулированные) слова утешения. Но, к бесконечному облегчению Кенсу, она подавила свои инстинкты и стала чрезмерно заботливой наседкой. — Черт возьми, можешь просто поесть, Су? Я не хочу неприятностей с Минсоком. На самом деле, Лухан написал мне полчаса назад, чтобы сказать… что он там сказал? — она рассеянно взяла со стойки телефон и стала искать текстовое сообщение. Она прищурилась, отодвигая экран подальше, чтобы можно было разобрать буквы. — Вот, это точные слова Лухана: «Умма, пожалуйста, заставьте Су поесть, или Минсок будет ужасен. УЖАСЕН. На УЖАСНО длительное и УЖАСНОЕ время». Я думаю, бедный мальчик знает, о чем говорит. — Видишь? Вот почему больше людей должны противостоять Ким Минсоку. Люди должны сказать ему «нет», чтобы тиран не возгордился и не подумал, что он может управлять всеми вокруг, — обиженно заметил Кенсу. — До Кенсу! — в голосе его матери звучало неодобрение, но Кенсу было наплевать. Чонин мягко дотронулся до него, как бы говоря «отступись», но тот демонстративно проигнорировал предупреждение. Он не хотел следовать приказам Минсока. Он не хотел есть эти проклятые пельмени. Он не хотел отступать. И самое главное, он не хотел сегодня вечером выступать на сцене. Он не хотел ничего из этого, но он также знал, что не сможет этого избежать. Кенсу мог разваливаться на части, но он не мог отрицать практическую сторону своей натуры. Еда была абсолютно последним, чем он хотел заниматься прямо сейчас, но это также была утомительная обязательная часть его обязательства, которую он не мог пропустить. Если бы он отказался от еды, во время выступления он согнулся бы пополам, а он на 100% был уверен, что этого результата он не хотел. — Хорошо. Я съем, — он знал, что ведет себя как полная задница, но был слишком взволнован, чтобы думать об этом. Чонину и Умме было непросто принять его отношение, но пререкаться они не стали. И он был благодарен. Очень благодарен. Так что он терпел, когда Чонин брал аккуратные компактные ломтики омлета палочками и подкладывал их на тарелку Кенсу, делая это небольшими порциями, по кусочку за раз. Было похоже на страх, что Кенсу станет плохо, если на его тарелке окажется более одного кусочка еды за раз. С мрачной решимостью Кенсу проглотил три куска геран-мари, чудом сумев удержать их внутри. Умма восхитительно готовила это блюдо, но сегодня она на вкус была похожа на опилки (не то чтобы Кенсу знал их вкус). Но так или иначе, еда оказалась внутри и оставалась там, вместо того, чтобы рваться наружу. Он даже не протестовал, когда Чонин подложил ему на тарелку еще пару клецок. На фоне он слышал цоканье Уммы и чувствовал, что она придерживает свой язык (что было удачей, потому что он действительно не хотел прямо сейчас огрызаться на нее, скажи она что-то провокационное). Однако она, казалось, чувствовала его потребность в пространстве и воздерживалась от излишних комментариев (даже если выглядела так, будто ее голова вот-вот лопнет в попытке сдержать все, что она хотела сказать). Вместо этого, она суетилась, готовя еду попроще для остальных членов семьи До, прежде чем они все отправятся в зал на концерт к 19:30. Его мама не привыкла видеть Кенсу в таком состоянии, поэтому ему пришлось тоже поддержать ее. Таким она видела его лишь однажды — когда он поступал в Гарнье. У Кенсу все время были выступления с хором, но ни одно из них никогда не превращало его в сплошной клубок страха и паники. Выступление с хором было чем-то сосредоточенным и спокойным. Ему приходилось петь на сцене с группой людей, которых он знал, с людьми, с которыми он часами репетировал, с людьми, которым он доверял. Его товарищи по хору были как плед, защищающий его от осуждающих взглядов, даже когда его голос был менее совершенным или он сбивался с ритма. Другими словами, когда он был частью хора, Кенсу мог просто погрузиться в заряженную адреналином атмосферу, которая возникала во время выступления, и позволить музыке проникнуть в его кости. Его глаза были прикованы к дирижеру, а он следил за своими репликами. Его уши прислушивались к музыке и к голосам, гармонично звучащим вокруг него. Разве у него было время даже подумать о всей той аудитории, не говоря уже о страхе перед ней? Также, обеды дома перед концертом были обыденным делом, сопровождавшимся болтовней Уммы и язвительными ответами Кенсу. Они не были наполнены душераздирающей тишиной сегодняшнего ужина перед сольным выступлением. Умма плохо переносила тишину, поэтому Кенсу был безмерно благодарен за то, что она не пыталась прервать ее мучительным разговором. Кенсу пообещал себе, что больше никогда не согласится на еще одно сольное выступление. Никогда. Он не хотел, чтобы Умма снова увидела, как он ломается. Слишком много самокопания, До Кенсу. Просто проглоти еду и иди.

***

К концу испытания ему удалось съесть три ломтика геран-мари и три манду, то есть всю еду, которую дал ему Чонин. Кенсу остановился бы и на одном кусочку, но Чонин каким-то образом уговорил его взять еще и еще, немного смущенно признав, что Минсок написал ему, угрожая превратить его жизнь в ад, если тот не позаботится о том, чтобы Кенсу достаточно поел. — С каких это пор ты поддаешься угрозам? — скептически посмотрел на него Кенсу. — Я не поддаюсь. Мне просто не хочется, чтобы челюсти этого питбуля сжимали мою лодыжку на протяжении трех дней. — Ты заставляешь Минсока походить на бешеного пса, — неодобрительно произнес Кенсу, хоть и очень старался не рассмеяться. — Минсок и есть бешеный пес, — вмешалась Умма. — Особенно, когда злится. — Хмм… Очень похоже на кого-то, кого я знаю, — пробормотал Кенсу не очень-то себе под нос, отодвигая стул и выходя из-за стола. Он достаточно съел. — Ты только что оскорбил меня, До Кенсу? — Кто бы посмел? — мягко улыбнулся ей Кенсу. — Мне нужно готовиться к концерту. Спасибо за еду, Умма. — Клянусь Богом, если бы тебе сегодня не пришлось петь на сцене, я бы сильно ударила тебя по лодыжкам, До Кенсу, — угрожающе крикнула она. — Насилие — это не ответ, — невозмутимо ответил Кенсу, затем схватил подавленного Чонина за руку и потащил к двери. — Увидимся на концерте, Умма, — успокаивающим тоном сказал Чонин, прежде чем позволить утащить себя из кухни. Умма выглядела так, будто собиралась выпустить из себя поток ругательств, но в конце концов, она взяла себя в руки. — Позаботься о нем, Чонинни, — все, что он успел — поспешно улыбнуться и кивнуть, прежде чем они выбежали из комнаты. — Иногда мне кажется, что ты хочешь умереть. Утром твоя сестра, а теперь Умма, — Чонин недоуменно провел рукой по шее. — Хах, это обычное дело. Единственное желание умереть сейчас — из-за согласия на соло. Лицо Чонина вытянулось. — Оу. Да. Это. — Я знаю, хорошо? — Кенсу шумно и глубоко вздохнул.

***

Чонин сидел на краю матраса, глядя на Кенсу, засовывающего правую руку в рукав черной рубашки, которую выбрал для сегодняшнего вечера. Кенсу все еще выглядел немного бледным, но, по крайней мере, он немного порозовел от недавней еды. Его нервозность, вероятно, влияла и на его координацию, потому что Кенсу изо всех сил пытался засунуть левую руку в другой рукав. Чонин даже не колебался. Он встал, натягивая ткань на руку Кенсу и расправляя ее на его узких плечах. Левая рука обхватила плечо Кенсу, а другая мягко скользнула по груди и животу Кенсу, по черной хлопковой майке, теплой от кожи под ней. — Тебе подходит черный, — сказал он, играя пальцами с серебряными крыльями ангела, покоящимися на груди Кенсу. Он видел букву «К», выгравированную на серебре. Забавно, что Кенсу удалось запечатлеть себя в сердце Чонина за считанные дни, когда Чонин годами запирал его от всех остальных. — Ты хочешь сказать, что черный подходит моему настроению? — Кенсу закатил глаза и потянулся к воротнику и верхней пуговице. После нескольких секунд возни Кенсу раздраженно застонал. — Позволь мне, — тихо произнес Чонин, обхватив дрожащие руки Кенсу. — Я могу сделать это сам, — горько запротестовал Кенсу, все еще цепляясь руками за ткань. — Я знаю, Су. Просто… позволь мне сделать это для тебя, хорошо? — голос Чонина был мягким и успокаивающим. — Я не смогу быть с тобой на сцене, но я могу помочь тебе с этим сейчас. Так позволь мне. Хорошо? Кенсу еще четыре секунды боролся с рукавом, прежде чем, наконец, сдаться, его руки упали. Сосредоточенно прикусив нижнюю губу, Чонин собрал края рубашки вместе и начал застегивать пуговицы, прежде, чем Кенсу успел передумать. Застегнув последнюю, Чонин отступил на шаг и полюбовался видом. — Красивый, — прошептал Чонин перед тем, как притянуть Кенсу ближе и поцеловать его. — У тебя проблемы с глазами, — проворчал Кенсу, прижимая ладонь к груди Чонина, растопырив пальцы почти в собственническом жесте. А может, именно этого и хотел Чонин. Фыркнув, Чонин провел большим пальцем по подбородку Кенсу. — У меня зрение 20 из 20. Я знаю, что вижу, — затем он наклонился ближе, его губы мягко коснулись губ Кенсу. Все, что тот сделал — тихо застонал, когда язык Чонина проник в его рот, углубляя поцелуй. Чонин не думал, что ему когда-либо будет достаточно простого прикосновения Кенсу. Хриплого звука, который издавал Кенсу, когда они были вместе. Аромата его гладкой, чистой кожи. — Как я и сказал, красивый, — произнес Чонин, когда наконец отстранился от Кенсу. — Я все еще считаю, что ты слепой, но все в порядке, я приму это, — прохрипел Кенсу, прежде чем уткнуться носом в шею Чонина. Затем они какое-то время просто тихо стояли в объятиях друг друга. Пальцы Кенсу скользнули по шелковистой, мягкой вязке свитера Чонина. — Мне нравится твой свитер на ощупь. Очень дорогой. — Да. Вероятно, это так, — это был кашемировый свитер карамельного цвета, который купила ему мать. Когда ему было двадцать, она отправилась в деловую поездку в Милан, и в день ее возвращения он обнаружил две плоские дорогие подарочные коробки у изножья своей кровати. Все, что дарила ему мать, выглядело и казалось дорогим, и он старался иметь как можно меньше дел с ее подарками. Но ему приходилось иногда посещать официальные и полуформальные мероприятия. Было проще просто использовать одежду, которую она уже купила для него, чем пытаться найти себе новую. Очень малое количество вещей Чонин ненавидел больше, чем шоппинг. — Моя мама подарила мне его после очередной командировки. Он нашел карамельный свитер аккуратно сложенным внутри большой коробки, а поверх него был накинут шарф с бахромой цвета слоновой кости. Тоже кашемировый. Только высочайшее качество для Чжан Суры — лучшее, что можно купить за деньги. В животе Чонина начала подниматься волна паники. А что касается меньшей коробки… Он не думал об этом долгое время. — Она всегда покупает тебе подарки? — теперь в глазах Кенсу было легкое любопытство, и это была приятная перемена от пустого страха, обитавшего там большую часть дня. — Су, почему мы говорим о моей маме? — нахмурившись, спросил Чонин. — Потому что, если мы поговорим о сегодняшнем вечере, меня вырвет? Я настолько сыт по горло разговорами об этом и о том, как все будет хорошо, когда очевидно, что НЕТ, — теперь в голосе Кенсу прозвучала настоящая паника и Чонин знал, что не может ему возразить. Не сейчас. — Она покупает мне подарки. Думаю, каждые несколько месяцев. Но мы никогда это не обсуждаем. То есть, я просто нахожу вещи в своей комнате, и знаю, что это не аджумма, потому что она не могла бы их себе позволить. И конечно же, черт возьми, это не от отца, потому что для сына, о котором он забывает большинство дней в году, слишком много усилий. Он бы просто дал мне денег и попросил бы купить все себе сам. Мать, скажем… это должна быть она, — Чонин пожал плечами. — Может быть, это вина. Из-за того, что у нас нет отношений. Кто знает? Холодные пальцы Кенсу коснулись его щеки, и Чонин был благодарен, что они больше не дрожат. — Ты ее благодаришь? Я имею ввиду, за подарки? — Нет. Это было бы странно. Я просто ношу что-то из этих вещей, когда мне нужно. Понимаешь? Как сегодня. Я хотел хорошо выглядеть для своего парня сегодня вечером, — Чонин улыбнулся, пытаясь пошутить. — Ты всегда хорошо выглядишь, Чонин, — поддразнил его Кенсу, прежде чем стать серьезным. — Но… Она согласна с этим? То, что ты никогда не благодаришь ее за подарки? — Что ж, она много лет оставляла мне вещи, так что думаю, ее устраивает, что у ничего ей не говорю. Думаю… Думаю, ей легче дать мне что-то, чем попытаться поговорить. Но, думаю, я не облегчаю ей жизнь, — признался Чонин. — Еще не поздно, понимаешь? Попробовать с ней. Я видел, как она на днях смотрела на тебя. В своем офисе. Она хочет отношений. Возможно, она не хотела их в прошлом, но я чертовски уверен, что она хочет их сейчас, Чонин. — Я… Я просто не знаю, Су. Мне нужно подумать об этом. Прошло столько лет, а я просто не знаю. — Хорошо, — и тогда Кенсу упал в его объятия, и Чонин просто вдохнул аромат его только что вымытых шампунем волос и свежей кожи. Он просто вдохнул его и позволил всем мыслям о маме улетучиться. — Не мни мою рубашку, хорошо? — проворчал Кенсу. — Я действительно не хочу гладить ее во второй раз. — Как будто я позволю тебе. Ты бы так отвлекся, что прожег бы в ней дыру. Я сделаю это за тебя. — Ким Чонин, ты вообще знаешь, как включается утюг? — Конечно, — а затем робко добавил. — Во всяком случае, теоретически. — Что ты имеешь в виде под «теоретически»? — Кенсу приподнял бровь, подозрительно глядя на Чонина. — Я годами наблюдал, как аджумма гладит нашу одежду. Прошло несколько лет с тех пор, как я в последний раз наблюдал за ней, но я, черт побери, могу придумать, как им пользоваться. — Что ж, сегодня мы не проверим эту теорию. У меня есть другие поводы для беспокойства. Например, как я собираюсь подвести глаза, не проткнув себе их, — простонал Кенсу. — Я плох в этом и в хорошие дни, а все мы знаем, что сегодня не такой день. Я буду просто счастлив, если по итогу мне удастся не выглядеть как Битлджус. — Я понятия не имею, кто такой Битлджус, — засмеялся Чонин, гладя Кенсу по волосам, — но я предполагаю, что он похож на крушение поезда. С очень плохим макияжем глаз. — Ну, он тоже биоэкзорцист, но да, — Кенсу усмехнулся. Это было самое близкое к смеху из того, что Кенсу сегодня издавал, и осознание этого вызвало крошечный сгусток боли в груди Чонина. — Я даже не хочу знать, что делает биоэкзорцист, но я определенно могу помочь тебе с подводкой. — Точно! Почему я не подумал об этом? В конце концов, твоя специальность — изобразительное искусство. — Я не думаю, что специализация на этом имеет значение, когда дело касается подводки для глаз. — Как бы то ни было. По крайней мере, я не буду рисковать своим зрением, делая это сам, — Кенсу почувствовал облегчение, когда его лоб упал на грудь Чонина. Посмеиваясь, Чонин пообещал не тыкать ему в глаз. — Хорошо. А теперь поцелуй меня, прежде чем мне придется нанести BB-крем и помаду. И на какое-то мгновение все просто замерло, когда Чонин держал в руках лицо Кенсу. Он перестал беспокоиться о нем. Перестал думать о том, как его смущает его мать. Его мысли просто остановились, когда он закрыл глаза — сердце начало бешено колотиться, когда кончик пальца Кенсу провел по краям его губ, нежными легкими движениями, от которых заболело в груди. — Знаешь, это было вторым, что я заметил на автобусной остановке? В тот первый раз татуировки были отчасти устрашающими, но я думаю… Думаю, что втайне мне это всегда нравилось. С самого начала, — в голосе Кенсу было удивление, когда он коснулся пирсинга. — Серебряный. Когда ты его заменил? Я готов поклясться, что сегодня утром он был титановым, но сегодня я так рассеян, что ни в чем не могу быть уверен. — Я купил его вместе с твоими ангельскими крыльями, — немного смущенно признался Чонин. — Я сменил его, когда ты был на генеральной репетиции — когда пошел переодеваться. Я приберег его для сегодняшнего вечера. — О мой Бог, Ким Чонин. Это твоя версия парных колец? — поддразнил Кенсу. — Заткнись, Су. — Ты же знаешь, я просто дразнюсь. Мне нравится, — сказал Кенсу перед тем, как поцеловать его, играя языком с холодным металлом. — Это единственная причина, по которой ты поцеловал меня впервые? Потому что тебе было любопытен пирсинг? — Ну, я хотел знать, на что он похож на ощупь, но больше всего на свете я просто хотел поцеловать тебя. Я не был уверен, увижу ли я тебя снова, и хотел бы оставить себе хотя бы один поцелуй… — Ты думал, что больше не увидишь меня? Какого черта, Су? — Не злись, но ты совсем не выглядел тем, кто надолго остается рядом, ясно? А что касается меня… Ну, я был собой. Просто ботаник из хора без фильтров. Господи, когда я вспоминаю все те вопросы, которые я задавал тебе в кафе Ориоле… Я удивлен, что ты не отправил меня домой на автобусе. — Ты не ботаник… ну, не совсем, по крайней мере, — поддразнивающе сказал Чонин, и Кенсу, демонстрируя негодование, хлопнул его по плечу. — Чувак, ты должен сказать мне, что я самый крутой человек, которого ты когда-либо знал. — Ты самый крутой человек, которого я когда-либо знал, — повторил Чонин, его глаза весело заблестели. Затем он положил правую ладонь на щеку Кенсу, прижимая ее к себе. — Ты правда думал, что я мог сбежать от тебя куда подальше после того, как мы вместе сидели в кафе? — Нам не нравится один и тот же кофе или одна и та же музыка. У тебя есть татуировки, пирсинг, и я… Я даже уши не прокалывал. Ты крут, а я нет. Если честно, я никогда не буду клевым, и это то, что меня устраивает. Но ты… Ну, то есть, ты действительно самый удивительный человек, с которым я знаком. Есть так много причин, по которым у нас нет смысла быть вместе, так почему бы тебе не держаться от меня подальше, Ким Чонин? — Я никогда бы не смог быть от тебя вдали. Ты видел, как я облажался, и все же дал мне шанс. Ты спас меня. Я даже не знал, что тону, но ты спас меня. Все, что Кенсу мог сказать, это «Ох, Чонин», и тогда они оказались в объятиях друг друга, и Кенсу даже не волновало, что ему позже придется учить Чонина включать утюг.

***

— Не двигайся, — произнес Чонин, нанося ВВ-крем на щеки, лоб и подбородок Кенсу. Затем его осторожные кончики пальцев растерли прохладную бежевую жидкость по коже Кенсу. — Я не видел, чтобы ты наносил макияж, но ты выглядишь профессионалом. Ты им пользуешься? Когда я увижу?.. — Никогда, — засмеялся Чонин. — Я терпеть не могу что-то на своем лице. Я даже не ношу очки от солнца. Летом это сводит Криса с ума, потому что я хожу, щурясь на солнце 24 часа в сутки, 7 дней в неделю, вместо того, чтобы носить солнцезащитные очки. — У меня тоже их нет, — задумчиво сказал Кенсу. — Я ненавижу невозможность смотреть в глаза человеку, когда на нем эти очки. Как будто бы он может лгать, грустить, злиться или обижаться, а ты даже не догадываешься об этом. Мне они никогда не нравились, поэтому я и не ношу их. Но почему их не носишь ты, Чонин? — Потому что мне не нравится, как они ощущаются на моем лице, — пожал плечами Чонин, похоже, он и сам не верил в свою причину. Кенсу нужно было расспросить Чонина об этом, действительно докопаться до сути. Но не сегодня. Сегодня был день не для сложных вопросов, и Кенсу уже и так задал их достаточное количество. — Я не понимаю. Как ты так хорошо умеешь наносить макияж, если никогда им не пользуешься? — На самом деле, я солгал. Когда-то я пользовался подводкой. И как я забыл? В старшей школе я прошел через фазу эмо, когда слушал слишком много MCR. The Killers. Good Charlotte. В то время подводка для глаз казалась крутой. Но я никогда не использовал ничего, кроме нее. Это все, с чем я мог смириться. — MCR? — My Chemical Romance. Они… Я дам тебе послушать их потом. Сложно объяснить музыку. Этим утром, когда мы были в постели? Я тогда напевал «Disenchanted». Это песня MCR. — Не могу обещать, что мне понравится оригинал, но твоя версия мне понравилась. — Я не умею петь! Или напевать, если уж на то пошло, — Чонин с сомнением посмотрел на него, но Кенсу проигнорировал. — Но я до сих пор не понимаю, почему ты так хорош в мейк-апе? — выражение его лица было откровенно любопытным, и у Чонина не было никакой надежды воспротивиться этому — вопросам Кенсу. — Помнишь моего соседа по комнате, увлекающегося хиромантией? Исин? Ну, он также увлекался драматическим искусством и музыкой. Очень хорошо играл на пианино и постоянно участвовал в пьесах, поэтому всегда был на сцене. Но он сказал, что единственное, что он может делать руками, — это играть на фортепиано. Так что он заставил делать ему макияж. Как бы то ни было, по выходным я был не так уж и занят. Поэтому, когда я не занимался распылением краски в школе, я красил своего соседа по комнате, — смущенно рассмеялся Чонин. — Он научил меня основам, заставил меня посмотреть несколько уроков на YouTube, и я был готов. — Какие еще свои таланты ты скрываешь от меня, Чонин? — спросил Кенсу голосом, полным восхищения и трепета. Его беспокойство по поводу сегодняшней ночи отошло на задний план, когда он заметил почти застенчивое выражение лица Чонина. — Клянусь, это все. А теперь замри. Я собираюсь нанести подводку и предпочитаю не проткнуть тебе глаз, пока делаю это. По указанию Чонина, Кенсу заставил себя быть неподвижным. Затем, когда холодная чернильная кисть подводки скользнула по его правому веку, он поклялся никогда не отпускать Чонина.

***

Кенсу выглядел таким красивым в своей черной рубашке, застегнутой на все пуговицы, и классическом пиджаке из какой-то мерцающей темно-синей ткани. По словам Кенсу, это был шандуньский шелк, и он взял его напрокат в каком-то магазине одежды. Его черная рубашка была заправлена в черные кожаные брюки, которые он захватил в том же пункте проката. Руки Кенсу были холодными. Им было так холодно, что они слегка дрожали. Но грудь Чонина щемило от гордости за то, что Кенсу достаточно сдержан, чтобы хотя бы добраться до зала. — Я знаю, что говорил тебе это несколько последних дней, но не забывай, что ты справишься, хорошо? — тихо произнес Чонин, кладя ладонь на грудь Кенсу. Он чувствовал края ребер Кенсу и острые края подвески ангельских крыльев, которую он подарил Кенсу в парке много дней назад. — И у тебя здесь тоже есть крылья, — сказал он, когда его пальцы скользнули по кончикам крыльев, которые он нарисовал на запястье и ладони Кенсу маркером. — Я так напуган, Чонин. Я просто… Я не могу вспомнить ни одного слова, — прошептал он, его глаза наполнились паникой. — Ты справишься, Кенсу. Ты поднимешься на эту сцену и полетишь. Я знаю, — он потер татуировку Кенсу, надеясь, что нежные поглаживающие движения немного его успокоят. — Я попробую, Чонин. Если меня вырвет из-за ужина, у меня могут возникнуть проблемы с памятью, но я постараюсь. — Су, нам пора идти за кулисы, — в голосе Минсока звучала смесь нетерпения и напряжения, и Кенсу больше всего на свете хотелось сказать своему лучшему другу, что он посылает весь этот концерт к чертям и уходит домой. Но он не смог. Профессионализм был одним из самых важных аспектов выступления, и Кенсу был подготовленным исполнителем. Он понятия не имел, как собирался это сделать, но каким-то образом ему необходимо было справиться с этим соло. Теперь у него в голове была куча мыслей. Кенсу хотел сказать многое, но, в конце концов, все, что он произнес, было: «Как я выгляжу?» — Ты выглядишь идеально, Су, — улыбнулся Чонин, убрав волосы со лба Кенсу и мимолетно поцеловав его в губы, стараясь не смазать слой нанесенной помады. — Я люблю тебя, Чонин, — в отчаянии произнес Кенсу. — Я тоже тебя люблю, — улыбнулся Чонин, их лбы соприкоснулись. — А теперь иди туда и взлетай. Взлететь? Кенсу представить себе не мог, как он это сделает, но ради Чонина он постарается.