Горемыка

Как я уже говорил, прошлое Ивана было тайной для меня. Он не любил говорить об этом, предпочитая перескакивать на любую другую, даже самую неожиданную тему. Но однажды его прошлое само заявилось к нам в подвал посреди ночи, немало всех перепугав. Было это примерно через пару суток после проникновения в больницу, и мы только-только успели поверить в установление спокойствия. Настойчивый стук во входную дверь, быстро сменившийся нетерпеливыми пинками, отнюдь не вызывал доверия, и Иван, покрепче сжав нож, вышел вперёд, к началу лестницы наверх. Франциск стоял чуть поодаль, держа наготове лом. Безоружны были лишь я и Артур – он вообще отлёживался в комнате, под действием лекарств. А ещё я надеялся, что и ночной визитёр не имел при себе никакого оружия – будь у него лом или какое другое подобное оружие, дверь не была бы ему препятствием. - Брагинский, чёрт тебя дери! – внезапно гаркнул голос по ту сторону. – Хорош глухим прикидываться, я поговорить пришёл! Так как я наблюдал за Иваном, то видел его искреннюю реакцию, появившуюся на лице всего на долю секунды, до того, как он взял себя в руки: радость невообразимо быстро сменилась недовольством и неприязнью к говорившему. - Проваливай, тебе тут делать нечего. - О! Так ты и правда тут! А я уж было думал, что Лукашевич меня обманул. - Всё-таки сдал, сволочь... – тихо, но оттого не менее ненавидяще пробормотал мой друг. – О чём ты хочешь поговорить? - Может, откроешь? - Зачем? - Не очень удобно разговаривать через дверь. - Мне вполне комфортно. - Scheiße... ладно! Мне нужно кое-что тебе передать. - Похоже на ловушку. Очень... глупую ловушку, – шёпотом заметил Франциск, но Иван лишь отмахнулся и сказал ему возвращаться обратно в комнату. Я тоже хотел уйти, но мой друг отрицательно покачал головой и улыбнулся. Затем он поднялся по лестнице и, положив руку на засов, замер, сомневаясь. - Если это часть какого-то глупого плана, не советую пытаться его завершить, – предостерёг Иван, после чего открыл дверь. Ночной визитёр оказался странного вида парнем примерно одного возраста с Брагинским. Сначала я подумал, что это из-за освещения его волосы кажутся будто выбеленными мелом, но когда он спустился вниз, я понял, что это вовсе не игра света. Про «разукрашенное» лицо Иван не врал: у его знакомого была разбита губа, под левым глазом красовался иссиня-чёрный фингал, а на шее, если приглядеться, можно было различить отметины от пальцев, сжимавших горло аж до появления синяков. Одет ночной гость был в военную форму, так что вопросов о его деятельности в настоящее время не возникало. Через плечо у него была перекинута сумка, забитая под завязку. Заметив мой любопытствующий взгляд, визитёр усмехнулся и похлопал по ней, довольный собой. - Это так, гостинцы. - Обокрал несчастных больных солдат, – с ложной укоризной отчитал его Иван, но сумку принял. - Так и будем стоять? Или поболтаем в более приятной обстановке? - Как думаешь, Фели: прогнать или прирезать? - Эй, я тут ради вас своей шкурой рискую! - Может, стоит его выслушать? – неуверенно предложил я, пытаясь предугадать реакцию моего друга на такой ответ. Брагинский скривился, как от зубной боли, но всё же кивнул в сторону нашей комнаты. Я хотел было остаться на кухне и не мешать им, но Иван меня окликнул. Он хотел, чтобы я присутствовал при разговоре. Как позже выяснилось, дело было не столько в доверии, сколько в подстраховке: ему не хотелось случайно прибить нежданного гостя, а я в этой ситуации служил своеобразным сдерживающим фактором. - А ты неплохо устроился. Ну, по сравнению с другими выживающими, – военный по-хозяйски развалился на кровати, закинув обутые в грязные ботинки ноги поверх выцветшего покрывала. Он с ухмылкой взглянул сначала на Ивана, который едва удерживал себя от справедливого возмездия, а затем на меня, стоящего у самого выхода из комнаты и старавшегося не привлекать излишнего внимания. – С тобой мы, насколько я помню, не знакомы. - Я Феличиано. - Ты не против, если я буду обращаться к тебе «Фели»? Или это привилегия Брагинского? – военный кивнул на совершенно мрачного Ивана, а я неуверенно улыбнулся, не зная, какой ответ будет правильным. - Не против. - Я Гилберт Байльшмидт, для друзей просто Гил, – солдат сел и протянул мне руку, которую я осторожно пожал, наблюдая за реакцией добытчика. - А они у тебя ещё остались? – хмыкнул Иван, неодобрительно взглянув на меня, и я спрятал руки за спину и отступил на несколько шагов. - Ауч. Ну зачем же по больному, Вань? – с драматизмом спросил Гилберт. - Иван, – холодно поправил его мой сосед по комнате. – О чём ты хотел поговорить? - Хм... ты уверен, что хочешь говорить при нём? – Гилберт кивнул в мою сторону. Я и без того чувствовал себя не в своей тарелке, а от этих слов захотелось провалиться сквозь землю. - Уверен, – ледяным тоном осадил его Иван, и Байльшмидт ухмыльнулся. - Ты ничуть не изменился, всё настолько же упрям, – он смолк, а затем осторожно, зная вспыльчивость собеседника, начал: – Это о том дне, когда тебя подстрелили... - Проваливай! – Иван резко распахнул дверь и, схватив Гилберта за шкирку, попытался вытолкнуть прочь, но тот сопротивлялся. Я закрыл глаза ладонями и осел на пол, опасаясь, что эта потасовка перерастёт в драку. - Выслушай меня. Я не знал, что ты жив! - Как будто это знание что-то изменило бы. Ты свалил бы в любом случае. - Не говори так. - Что, правда глаза колет? - Scheiße... видимо, сейчас и правда бесполезно говорить об этом, – военный говорил уже намного спокойнее, а мой друг и вовсе молчал. Я робко опустил руки и посмотрел на ссорившихся бывших друзей. Они оба молчали некоторое время и избегали смотреть друг на друга, хоть и стояли очень близко друг к другу. А затем солдат достал что-то из-под куртки, что при более тщательном рассмотрении оказалось револьвером. – Вот, это принадлежит тебе, – Гилберт протянул Ивану револьвер, и Брагинский тут же приставил его к голове «друга» и нажал на спусковой крючок. Выстрела не последовало – был лишь тихий щелчок, оповещавший, что патронов в барабане нет. – Ты ничуть не изменился, Ваня. - Иван. - Ага. Патроны в коробке из-под чая. Мне пора. Не хворай, Ванька. Книга Франциска, что была запущена в голову Гилберта, врезалась в едва успевшую закрыться дверь. Иван выругался ему вслед и развернулся ко мне. - Убил бы этого придурка. - Зачем ты так? Ведь он помог нам. - Себе он помог, – зло бросил мой друг. Затем взял с пола оставленную суму с провиантом. Не будь у него на шее нас, трёх голодных ртов, он выкинул бы её вслед за ушедшим уже-не-другом. – У совести своей откупился, чтоб не мучила. Если я нарвусь на него во время одной из вылазок, Гил пристрелит меня без долгих раздумий. Или я его – теперь оружие есть и у меня, мы с ним на равных. - Он бросил тебя умирать?.. - О! Смотри-ка: тут есть томатная паста и спагетти! Готовить снова тебе, – мой вопрос вновь оказался проигнорирован. Было бы странно, если бы Иван ответил мне. - Иван... - Да? Эй, ты чего? Ну куда это годится – глаза на мокром месте! – в его голосе ясно слышалось беспокойство за меня. - Из-звини... - Ты испугался. Давай руку, помогу подняться, – он рывком заставил меня подняться на ноги и удержал от падения, когда я пошатнулся. - Мне понравился Гилберт... – честно признался я, боясь реакции моего друга. Но он лишь вздохнул и тихо проговорил: - Он многим нравится. Умеет к себе располагать, сволочь. Приближалось Рождество, но праздничного духа не было ни у кого. Было бы странно, если б это было иначе. Мне хотелось подарить Ивану что-нибудь в благодарность за его доброту ко мне, но у меня совсем ничего не было. Однако, идею и возможность подкинул сам добытчик, в одно утро протянувший мне потрёпанный альбом для рисования и простой карандаш. - Вот. Нашёл прошлой ночью. Ты говорил, что рисуешь, и я подумал... в общем, держи. - Спасибо. Правда, я больше привык к кисти и мольберту. Но карандаш лучше, чем ничего. - О. Глупо с моей стороны, – Иван расстроился, хоть и пытался это скрыть. - Нет-нет, спасибо тебе огромное! Наконец-то вспомню уроки графики. Все ночи до праздника я был занят подготовкой подарка. Днём этого делать было нельзя, так как мой друг мог увидеть ещё не удавшуюся работу, что испортило бы весь сюрприз. Рождественскую ночь мы провели все вместе, разместившись в комнате с печкой. Тишину изредка нарушали фразы, небольшие рассказы о прошлом. Говорили Франциск и Артур. Крайне редко – я. Все воспоминания связанные с семьёй ужасно болели, отчего слёзы сами подступали к глазам. Да и Иван не любил, когда я плакал. Наш добытчик тоже не распространялся о своём пошлом. Вот и оставались только Франциск и Артур. Франц рассказывал о своих любовных похождениях, намеренно путая имена и жутко привирая. Его заклятый друг злился и вставлял ехидные комментарии. Было забавно за ними наблюдать. Артур говорил о прошлом крайне мало и с неохотой. Он был из большой семьи, практически один воспитывал младших братьев. О них он говорил с огромной теплотой, не зло ворчал, припоминая их выходки, и улыбался, пожалуй, впервые за то время, что я находился в убежище. Я немного рассказал о дедушке и Ловино. О том, как мы праздновали Рождество. Как дедушка учил меня готовить. Удалось обойтись без слёзного потопа, я всхлипнул всего один раз за время рассказа. Уже ближе к утру меня начало клонить в сон, и я практически заснул, сидя на полу. Иван скомандовал мне возвращаться в нашу комнату, а сам остался с Франциском и Артуром. Я решил во что бы то ни стало дождаться его и вручить приготовленный подарок. - Ты чего не спишь, горемыка? – удивлённо спросил он, когда зашёл в комнату и увидел меня сидящим на кровати с листком в руках. - Иван... - Да? - У меня есть кое-что для тебя, – я протянул ему этот листок и замер, ожидая реакции. - Не нужно... – начал было он, но взглянул на мой подарок и резко замолчал. Мне стало страшно. Я боялся, что всё это огромная глупость, что мой рисунок не понравится ему, и в следующий момент появится натянутая вежливая улыбка и неловкие слова вынужденной благодарности. - Конечно, это не что-то полезное, но это от души. Я очень старался, хотелось, чтобы тебе это хоть немного понравилось. Конечно, его сложно назвать действительно удавшимся, но всё же... – затараторил я, с каждой секундой молчания всё больше опасаясь его ответа. - Фели... – его тихий полушёпот прервал меня лишь ненадолго. - Только не ври, пожалуйста, из жалости! Если тебе не нравится, так и скажи. Я не обижусь! Правда-правда! - Горемыка, смолкни, пожалуйста, – нисколько не церемонясь, Иван зажал мой рот рукой и продолжал рассматривать листок, на котором был его портрет выполненный подаренным им карандашом. – Мне очень нравится. И это ты сделал обычным карандашом, на обычной бумаге... Иван убрал руку и заметно погрустнел. - В чём дело? - Да так... подумал, что мой тебе подарок не так уж и хорош. - Мне?.. - Да, – Брагинский подошёл к шкафу и, заглянув в него, вытащил одну из коробок и протянул её мне. – Вот, держи. - Что это?.. Но ответом мне было стандартное: «открой и увидишь». В коробке был набор из двадцати графитных карандашей от 9H до 9B – все степени твёрдости – и скетчбук на сто листов. Это и в обычной жизни было не таким уж и дешёвым подарком, а во время войны... становилось больно от одной только мысли, что мог стоить такой набор у того прохвоста-менялы с плутоватой ухмылкой. - Ты не рад? Я думал, тебе это понравится, – Иван обеспокоено смотрел то на меня, то на подарок, и хмурился. - Разве сейчас время для подобного? - А почему нет? - Ты обменял это... - Мне это ничего не стоило, ты не думай: Феликс... был мне должен. А как этот долг взимать – только моё решение. - В прошлый раз ты называл себя его должником. - Знаешь, ещё чуть-чуть, и я обижусь, – он совершенно по-детски надул губы и скрестил руки на груди. - Спасибо. - А вот так уже лучше, горемыка. Только ты рисуй, не забрасывай. - Не заброшу, – клятвенно заверил я, разглядывая его подарок. Он тоже разглядывал мой и задумчиво хмурился. – А почему ты молчал, когда мы говорили о Рождестве? - Для меня этот праздник наступает лишь через две недели. - Почему? - Долго объяснять, горемыка, а ты уже клюёшь носом. - И всё же? - Различия в вероисповедании и путаница в календарях. - Хм... – его ответ ничего не прояснил. Лишь больше запутал. А спрашивать снова я побоялся. - Мне самому тебя уложить? – сурово спросил Иван, щуря глаза. - Н-нет, – я лёг и накрылся одеялом, – а как ты и твои сёстры праздновали Рождество? У вас же есть Санта или Баббо, или... - Есть. А теперь смолкни и засыпай. - Нет. Расскажи! - Ох, горемыка... без сказочки на ночь не уснёшь, да? Он сидел рядом и рассказывал мне долгую и интересную историю, успокаивая красивыми фразами, убаюкивая интонациями, убирая на этот волшебный момент весь накопившийся за долгие месяцы страх. Это была единственная ночь, когда я спал спокойно и крепко, без ночных кошмаров. Когда я открыл глаза, Иван дремал рядом, на самом краю кровати, совсем близко ко мне. Он хмурился, губы его были плотно сжаты, но время от времени он вздрагивал и неразборчиво шептал короткие фразы или одиночные слова. Я положил ладонь на его руку и несильно сжал. Лицо Брагинского разгладилось, он улыбнулся и открыл глаза. - С добрым утром, горемыка. - Тебе снился кошмар? - Вопрос в лоб, в этом весь ты, – грустно усмехнулся мой друг, не переставая улыбаться. – Хуже. Я вспоминал. - Но ты же сам говорил, что прошлое – это то, чего не изменишь, и лучше его забыть. - А я как ты: никогда не слушаю умных советов. - Это связано с тем днём, когда... - Пошли, перекусим, – Иван вполне ожидаемо перебил меня. – Я такой голодный, что целого слона бы съел. Ты когда-нибудь ел слонятину? Нет? Я тоже. И как-то не горю желанием пробовать. Слоны же наверняка невкусные, зачем их есть, да? - Иван... - А?.. - Спасибо. - За что это? – не понял он и недоумённо на меня посмотрел. - За эту ночь. - Хм, фраза звучит немного странно, ты не находишь? Ну да ладно, это так... Не за что, Фели. Мне самому сегодня было... лучше?.. наверное, да. Это слово. О! – восклицание относилось к обнаруженным на кухне Артуру и Франциску. Они крепко спали в обнимку прямо на полу, забыв обо всех своих ссорах и неприязни. Ивана это явно забавляло. – Ну ты погляди на них! Я ж говорил вчера – спирт без разрешения не трогать! И что я теперь на обмен понесу? Праздник они себе, видишь ли, устроили... Хоть Брагинский и ворчал, он не злился. Я знал, что примерно так всё и планировалось изначально, просто не оглашалось. Это было нашим «выходным» посреди войны. Тем, в чём мы все отчаянно нуждались, но не могли себе позволить в иное время. - Сфотографировать бы их, да показать, когда вновь начнут цапаться. Может, тогда и дошло бы до них уже. - Что дошло? Но Иван лишь хмыкнул и не стал мне ничего пояснять.