The Great Shipwreck of Life

Five Finger Death Punch – Darkness Settles In

О, Доминик Ховард, некий загадочный мистер из скромной квартирки ничем не примечательного дуплекса по Моксон-стрит, был поистине одиноким человеком. Когда-то раньше, в те времена, которые в настоящем казались бесконечно далекими и навсегда потерянными, у Доминика были и друзья, и близкие, и даже существовала неподдельно искренняя любовь, заставлявшая дрожать бывшее теплым сердце. Но годы шли, случались миллионы событий, и мерзкие обстоятельства по мановению грязной судьбы вдруг решили если не обезглавить Ховарда, то явно провести ножом где-то над сонной артерией, насмехаясь и унижая. Каждое слово мальчишки касательно соседа как нельзя точно описывало мужчину и образ его жизни, пускай и могло иной раз прозвучать не совсем корректно и грамотно. Это он и имел: одинокий человек, в рацион которого входили молоко, дешевая и даже считающаяся в здешних местах нищенской гречневая крупа и кукурузный американский виски – бурбон, не отличающийся от всех остальных продуктов завышенной ценой. Доминик, быть может, и не желал так сильно закрываться в себе и сужать круг общения до сугубого одиночества; так оказалось, что в один момент Ховард вдруг осознал, что остался совершенным нулем без друзей и знакомых, без опоры и поддержки. И начал действовать. Но Беллами не повествовал о своих заметках укоризненно, не желал съязвить и нанести какой-либо урон; мальчишка, в силу своего возраста, пусть и нередко мерзкого, попросту не мог мыслить так алчно и опустошительно. Впрочем, кто его знает. Мэттью, по всей видимости, давно проследил за поведением своего соседа, изо всех сил остерегавшего личное пространство, скрываясь за узкими полями темных шляп – они стали незаменимым элементом его скучного однотонного гардероба. И, кажется, Беллами пытался помочь, потому как уже успел признаться мужчине в схожих деталях; не стоит скрывать этого печального факта – оба они были одиноки. Причины разные, последствия одиночества – тем более, но факт оставался фактом. Конечно, у парнишки была мать, которая пускай и не относилась к сыну с телячьей нежностью, зато не выставляла на улицу. Истерики были позволительны, но отношения скандального подростка с огрубевшей от свалившейся тяжести матерью вот-вот грозили попасть под удар конфликта, находясь на лезвии ножа. Так или иначе, Беллами продолжал чувствовать себя до боли одиноким и не стремился полностью довериться ни собственной маме, ни даже лучшему другу; последний, как окажется позже, таковым и не был, но Мэтт все еще боялся себе в этом признаться. Доминик же в действительности был круглым нулем на палочке: у него оставались лишь воспоминания о прошлом, да и те грозили выветриться из мрачной головы, чтобы не заполонять уставший от страданий разум тленными переживаниями. Зато каким можно было быть нулем – другой разговор. Ни одна попытка унять боль не увенчалась успехом: секс не помог забыть трагедии былых времен, ни одна женщина не смогла стать заменой чему-то из старой жизни, алкоголь скоро утратил свое предназначение, а ненадежные друзья как-то сами собой испарились, стоило тридцати годам подобраться к порогу. Он решил что-то менять. Выбор пал на самое элементарное – абстрагироваться от всего. – Сколько вам лет? – очень вовремя спросил Мэттью, выбивая угрюмого собеседника из раскопок прошлого: тот как раз осмыслял странную цифру. – Явно больше, чем тебе, – ответил Доминик очевидное и увильнул от нежелательного ответа. Мысли все еще ходили вокруг да около опасности, и представлять ее остроту не слишком хотелось. – Вы даже не знаете, сколько мне, – фыркнул Беллами. Ховард не знал. И слава богу. Он молился, чтобы мальчишка вдруг не решился выпалить это число. В начале стояла единичка, вторая цифра нагоняла тревогу. Доминик не желал вдаваться в эти подробности, по крайней мере, на данный момент; удручать себя полученной информацией было совсем не к месту, особенно, когда мужчина был целиком и полностью уверен, что Мэттью всего лишь… Доминик был как никто другой осведомлен о возрасте согласия в некоторых щекотливых вопросах, в самом главном – особенно. Ховард не был заядлым растлителем малолетних – он и вовсе никого не рассматривал, – но предостерегаться было необходимым: некоторые из пассий мужчины на ночь-другую не совсем твердо выглядели на заявленный ими при знакомстве возраст. Но с какой стати Ховарду было думать об этом, совершенно безмятежно прогуливаясь по пасмурному Лондону со своим соседом, в голове которого наверняка не было ни единой закравшейся глупости? Имел ли он вообще право на то, чтобы хоть на долю чертовой секунды представить в своих грязных мыслях, во что может вылиться это безвредное знакомство, ничего не обещающее и не требующее от себя хоть какого-либо завышенного в рамках приличия продолжения? И все же немногим, но выглядела картина… Впрочем, и правда, неужели Доминик так туго запрограммировал себя, что его это волновало? – Сэр, – кажется, Мэттью пытался что-то сообщить или упорно ждал ответа на неслышно поставленный вопрос; Ховард слишком запутался в ходе своих рассуждений. Взглядом Доминик выразил внимание. – Вы мне так и не ответили, – это был пропущенный вопрос, – любите ли вы что-то кроме гречневой каши? – Гритс… – выдал Ховард и только после этого осознал, насколько глупым оказался ответ. Однако Беллами засмеялся. – Я умираю с голоду, – объявил тот и, кажется, позволил догадаться, на что именно намекает. – Не составите мне компанию? Мэттью с надеждой кинул взгляд на маленькую кафешку – это оказалась сеть ресторанов азиатской кухни, – и только сейчас Ховард заметил, что они дошли до Хаймаркет, находясь не так далеко от набережной. Полчаса неспешной ходьбы прошли как одно мгновение, и Доминик одернул себя, обещая на какое-то время забыть о сугубо печальных рассуждениях и хоть немного, но дать себе свободу. Она была – оставалось этим пользоваться. Хотя бы рядом с человеком, без каких-либо усилий заставившим Ховарда выйти на прогулку. – Я бы предпочел домашнюю еду, – рассудительно, как всегда низким и мягким голосом, ответил Доминик, позволив себе рассудить еще пару мгновений; не только над вопросом. Опасения нагрянули как-то сами собой, стоило мужчине представить, поводом чему могла стать необдуманная фраза. – Тогда я имею наглость напроситься к вам в гости. И внутри Ховарда все с ошеломляющим эффектом ухнуло куда-то вниз. Одна лишь мысль о том, что они с Мэттью будут наедине в квартире Доминика… Нет, мужчина не просто не имел права размышлять о подобном, ему не было дозволено даже задуматься о возможных последствиях совместного времяпровождения в стенах одной квартиры. Не теперь, не в этой жизни. Безусловно, мальчишка тянул к себе, манил голубыми глазками, то и дело сверкающими, словно яркие крашеные лампочки, но у Ховарда, как это и подобало при их примерно высчитанной разнице в возрасте, далее легкого предупреждения в виде теплоты под сердцем не прослеживалось. Да и та теплота была лишь привязанным эффектом. Не намеки на влюбленность, просто наслаждение от вполне себе приятной компании. И почему у черствого и холодного человека вообще происходили подобные процессы? – Тогда я тебя приглашаю, – и Ховард попытался натянуто улыбнуться, применяя свою безупречную способность, выработанную годами: игнорировать войну внутри и казаться неприлично хладнокровным. Они так и не дошли до набережной, о которой были разговоры еще у школы Беллами. Было заказано такси. Вскоре они мчали к Мэрилебону через обозреваемый по вечерам Мэйфейр.

***

Остановив таксиста на уже знакомом месте, у супермаркета Вэйтрос, мальчишка привел Доминика в небольшое заблуждение – до их квартала было еще минуты три ходьбы. Ховард заплатил высветившуюся на экране машины сумму, и оба жителя Ассингтон Билдингс вышли на параллельную Сент-Винсент-стрит. – Мы зайдем в магазин, – объявил Беллами, уверенным шагом направляясь к супермаркету, двери которого, будто смеха ради, не сразу распознали в Мэтте человека. – Зачем? – Ховард не мог не удивиться, потому как уже оповестил парня о своих предпочтениях – покупать что-либо было бессмысленным. – Я не люблю гречку. Мэттью улыбнулся, провоцируя на это же своего спутника, который, кстати говоря, стал изображать улыбку на щетинистом лице гораздо чаще. Они углубились в бесконечные лабиринты стендов, облепленные яркими пачками. Мэттью, попав в любимую локацию, начал бегать по отделам магазина, выходя из каждого с пустыми руками. Доминик лишь пожимал плечами, словно напоминая о гречневой крупе, которая могла бы послужить им отличным обедом, если бы Беллами не стал привередничать. Ховарду же она служила и завтраком, и грядущим обедом, и ужином. Наконец, парнишка оживился, путаными шагами продолжая таскать за собой Ховарда. Мужчина уже и сам невольно начал присматриваться к витринам, задумываясь, что можно было бы отвлечься от цикличной крупы, позволяя себе нечто более калорийное. В один момент Беллами, закончив своеобразную веселую игру в супермаркете, со сверкающими глазами непредсказуемо выбежал из-за какой-то полки, едва ли не прижимаясь к мужчине. Доминик увидел в руках мальчишки небольшой пакет еды быстрого приготовления: какая-то дешевая лапша с острыми специями, от которых оставалось одно лишь название, оправдываемое кучей химикатов и усилителей вкуса. Взвесив всю эту информацию в своей голове, Ховард не думая взял с ближней полки такую же упаковку лапши, чуть улыбаясь парню, дабы не показаться занудным и скучным, каким облачался при окружающих людях. Эта его таинственность в глазах Беллами придавала неимоверной мистики всему мрачно выдержанному образу. Через несколько минут они уже стояли на пороге дуплекса. Мэрилин, видимо, пыталась заработать денег для семьи: женщины не было дома – об этом сообщил Мэттью, – и Доминику стало значительно легче. Он не хотел начинать свою блестящую ложь и на ходу сооружать, что мог бы сказать в свое оправдание, если бы мать мальчишки, который вот-вот окажется в дверях квартиры Ховарда, увидела весь этот беспредел. Здесь раздумья снова были загнаны в не самый приятный конституционный угол. С этими мыслями, вновь начиная копаться в себе и перебирать личные переживания, которым он придавал значение предосторожности и безопасности, мужчина впустил Беллами к себе домой.

***

Все вокруг было ново и невероятно: эмоции захлестывали парнишку, который так давно мечтал оказаться в таинственной квартире. Скромная, но донельзя уютная, обставленная антикварной мебелью, едва наполняемая серым светом весеннего дня. Тяжелые шторы темно-миндального цвета из толстой льняной ткани и невесомые полупрозрачные тюлевые занавески за ними открывали вид на ничем не удивляющую и все ту же Моксон-стрит, которая прекрасно обозревалась и из окна квартиры сверху. Небольшой диван стоял прямо напротив вытянутого окна, обшитый светлой тканью и кажущийся невероятно мягким. Мальчишка не двигался с места, завороженно цепляя детским, но таким внимательным взглядом каждую мельчайшую деталь места обитания Доминика Ховарда. Планировка была точь-в-точь такая же, как и в квартире Мэттью: параллелепипед гостиной, в конце заканчивающийся небольшой перегородкой с арочным проемом и переходящий в узкую кухню. Там, на небольшом выступе, было от силы шесть квадратных ярдов свободного пространства, взятого по периметру кухонным гарнитуром. Если направиться в противоположный конец квартиры, по углу можно было найти тесную спальню, способную укрыть хозяина от внешнего мира, разрешая прятать в уютном кубе все свои секреты. Дверь в эту комнату, заветную и, кажется, запретную, была закрыта, словно лишний раз подтверждая мысли Беллами. Насколько масштабные секреты она могла хранить? Насколько пугающие секреты хранил в себе Доминик, о скольких собственных еще даже не догадывался Мэттью? Парнишка, глянув на хозяина квартиры, прошедшего к кухне с белым пакетом Вэйтроса, тронулся от коридора. Не разуваясь, как это было принято у Доминика, Мэтт прошел в своих школьных ботинках по темному ковру и робко опустился на диван, который еще при входе начал манить своей визуальной мягкостью; Беллами не разочаровался. В животе уже в который раз заурчало. Ховард тут же поставил чайник на электрическую плиту. Та самая перегородка, разделяющая гостиную и кухню, и являлась обеденным столом: у самой стены Мэттью смог разглядеть небольшую подставку под соль, перец и корицу. Взглядом спросив у продолжающего молчать Доминика, разрешено ли ему проследовать к так называемому столу, Беллами получил короткий кивок одобрения и поднялся с дивана, чтобы уже через пару секунд оказаться на высоком стуле, болтая ногами. Так мальчишка, достаточно прочувствовав сладкий вкус игры в молчанку, начал медленно перенимать привычки Ховарда, благодаря мужчину без слов. Ненавязчивый свисток напомнил о поставленном чайнике. Пару минут спустя концентрированный запах ударил по рецепторам. Мэттью с превеликим удовольствием вдохнул вредный запах. – Приятного аппетита, сэр, – улыбнувшись, пожелал мальчишка, и загрузил в голодный рот первую порцию лапши с острым соусом. – Приятного, Мэттью.

***

– Вы запачкались соусом, – как-то даже слишком надменно усмехнулся Беллами, поднимая случайный взгляд из своей тарелки на Ховарда. Доминик попытался устранить возникшую проблему. – Здесь, – мальчишка, продолжая солнечно и отчего-то крайне весело улыбаться, показывал соседу, в каком именно месте осталось пятно. Палец Мэттью тыкал на правый уголок губ. Ховард изо всех сил смахивал что-то с левого и абсолютно чистого уголка, вызывая новый прилив смеха. – Не здесь, – указал Мэттью и вновь обратил внимание Доминика на свои губы. – Здесь! Мужчина недоумевал, потому что парень всем своим видом показывал наличие оставшегося пятна. Каким-то душевным порывом Мэттью привстал и едва ли не перелез через весь стол, направляя вытянутый указательный палец к уголку губ Ховарда, очевидно, желая помочь избавиться от возникшего неудобства. Никакого дурного и даже романтичного подтекста. Побуждение скрылось от разума Беллами, не сразу осознавшего произошедшее. Он ни о чем и не думал. Но думал Доминик. Отрицая и протестуя, он откинулся на спинку стула, с тревожным чувством вжимаясь в него, не позволяя пальцу мальчишки коснуться его лица. Ховарда охватила мимолетная злость, нечто вроде защитной реакции: мужчина воспринял эту невинную попытку помочь как нечто очень некультурное, здесь действия касались непосредственно личного пространства Доминика. Он с выразительной грубостью и четким хладнокровием протер свой рот ребром ладони, метая при этом не самый доброжелательный взгляд, устраняя пятно чертового соуса. – Убрали… – Беллами смялся и мгновенно затих; в интонации мальчишки прослеживалась тонкая обида на проявленную резкость. Мэттью вскоре и сам осознал, насколько опрометчиво поступил, предлагая такую странную помощь едва знакомому человеку, не нуждавшемуся в его заботе. Инфантильное поведение Беллами налицо говорило о возрасте мальчишки, и, только вообразив чуть не вспыхнувшую ситуацию между ними, Доминик невольно упал в раздумья о по-прежнему угнетающих законах. Их он знал как Отче наш. – Сколько тебе лет? – и Ховард все же позволил себе задать этот тяжелый вопрос, понимая, что бежать от собственных позорных догадок уже некуда. Эта фраза слетела с его молчаливых губ скорее от нетерпения и нервотрепки внутри, чем от искреннего и непонятного даже самому мужчине желания выяснить правду. Пора было просто взять и убедить себя в том, что мыслить о чем-либо выше дружбы было попросту преступлением, которые Доминик пообещал больше не совершать. Ведь сидящему перед ним мальчишке еще абсолютно точно не было… – Семнадцать, – не думая ответил Мэттью, выпаливая восприимчивую и более-менее законную цифру. И они оба знали, что Беллами соврал.

***

Закончив обедать, Мэттью уже и не помнил, что за столом возникла некоторая ситуация. Голова Беллами была занята совершенно другим, не кипящая от несуществующих проблем. Попытавшись оказать новую помощь, мальчишка получил уже заранее предполагаемый отказ, когда предложил помыть грязную посуду; хозяин квартиры не оценил эту затею. И если Беллами совсем не заботился как о своем возрасте, так и о нависающей разнице между ним и Ховардом, то уж мужчина пропитался этим вопросом насквозь. Он натирал тарелку мыльной губкой и продолжал осмыслять озвученную Мэттом цифру. Семнадцать. Семнадцать лет. Какого черта? Для Доминика подобный ответ не значил совершенно ничего, лишь загружал сильнее. Это, определенно, было ложью. Не становились заявленные семнадцать лет и сигналом о том, что, в принципе, Ховард мог бы… будь у него желание, которое не образовалось. И не образуется. Не должно. А что бы я мог? Теперь мужчине предстояло до конца понять, действительно ли не было зарождающегося желания чего бы там ни было. Иначе как объяснить то, что он не спал уже которую ночь, пытаясь в миллионный раз за жизнь разобраться в себе и в своих мыслях, занятых маленьким соседом, неустанно напоминающих о статье за растление малолетних? Как объяснить все эти мелькающие между ними улыбки, проявляемые эмоции и самое ужасное, не поддающееся никакому описанию, – этот невероятный пожар внутри, когда их взгляды пересекались, а с узких губ мальчишки слетало будоражащее «сэр»? – Сэр? – вновь одернул Беллами, улыбаясь одним своим взглядом. Подобное обращение и выдержанный диалог на «вы» лишний раз напоминали о непостижимой пропасти между двумя соседями Ассингтон Билдингс. – Мэттью? – Доминик впервые позволил себе поиграть, с некоторой шуткой в голосе отвечая парнишке. Беллами лишь отрицательно покачал головой, прикрыв зоркие глаза и изобразив на лице улыбку, позволяя Ховарду любоваться тихо подрагивающими ресничками и сжатой полоской бледно-розовых губ. Очередная зацепка поразила Доминика: он позволил себе дольше обычного дружеского или случайно мимолетного остановиться на губах Мэттью, который по-прежнему держал веки закрытыми и не мог даже помыслить о том, что на него таращатся увлеченным взглядом. Происходила некая романтизация общения. Она не приведет ни к чему хорошему, Ховард это знал. По крайней мере, он владел искусством скрывать эмоции и чувства. Мужчина не знал, о чем начать разговор, и странно, что желал построить диалог. Как стоило повести себя дальше, находясь в обществе такого непонятного мальчишки? Как чувствовал, Беллами распахнул веки и с затаившейся радостью в глазах обратился к Ховарду, будто бы читая мысли. – Вы придете на крышу сегодня? – спросил Мэттью не с целью поинтересоваться, а с желанием убедиться и подтвердить свои мечтания. Ежедневные встречи над потолком его квартиры стали для парня не обыденным и въевшимся элементов, а явно вошедшим в привычку, чем-то чрезвычайно приятным, чего хотелось ждать еще с самого раннего утра. – Разумеется, – ответили колеблющимся голосом и улыбнулись. Мальчишка медленно опустился на пол, выходя из-за стола. Наперед объявляя все своим решительным и донельзя счастливым взглядом, Мэттью выпалил очевидное: – Я буду ждать вас, мистер Ховард. На секунду квартира погрузилась в молчание. Чаще всего сохраняемое и поддерживаемое обеими сторонами, оно ни в коем случае не напрягало, наоборот, давало возможность лишний раз подумать или обдумать что-либо. – Проводите меня?

***

До заката еще было достаточно времени, чтобы побыть наедине с собой и своими мыслями, но вместо этого Доминик все же позволил себе расслабиться и упасть на диван в свободной позе, разрешая достать бутылку чего-нибудь алкогольного. Телевизора у него не было: он из принципа не хотел покупать говорящий ящик, считая, что СМИ промывают человечеству мозги и не несут ничего хорошего в своих преувеличенных рассказах. Рядом с диваном стояла полупустая бутылка бурбона, которая могла бы превратиться в потрясающую причину для наконец-то раскрепощенного и продолжительного диалога, обещающего состояться на крыше. Позволил себе выпить Ховард не из намерений отодвинуть интровертность куда подальше, но полученный результат не мог не обрадовать. Признаться честно, Доминик и в правду жил скучной жизнью. Другое дело, что такой она была далеко не всегда, о чем он не переставал вспоминать каждую секунду своего существования. Вязкой грязью его утягивало прошлое: как будто Ховард мог избавиться от самого себя, заглушить истинную личность, заделавшись моралистом, придумав покой. Значение теперь имело лишь настоящее, но с тех пор, как Доминик встретил Мэттью, он никак не мог с этим смириться. Выбраться из тянущего на дно одиночества у него не получалось, и совсем скоро он поддался этой невидимой власти, которая контролировала мужчину и вертела им по своему желанию. Ховард укутался в мизантропию и пустил жизнь на самотек, доверился судьбе, потерял все радости жизни и перестал улыбаться, когда понял, что мир вокруг наполнен желчью и внушает пессимистичный настрой. Алкоголь давно стал чем-то вроде обычного напитка, градус практически не чувствовался, и Доминик пил дешевый виски едва ли не залпом, глотая горечь, пренебрегая незначительным жжением. Пары сотен миллилитров было достаточно, чтобы хоть немного усмирить разум. Ховарду ничего не оставалось, кроме как поддаться влиянию алкоголя и чинно дожидаться заката, когда он присядет на выступе крыши рядом с располагающим к себе мальчишкой. В это же время этажом выше по квартире бегал взвинченный Беллами, пытаясь найти свой любимый свитер. Чуя разрыв между родителями, Мэттью словно знал, что отец вот-вот покинет эту милую квартиру. Она была достаточно тесна для троих, но все же не переставала быть эпицентром всех замечательных семейных событий, которые мальчишка только помнил за последние десять лет.Тогда совершенно случайно взгляд Беллами упал на отцовский ящик и в голове мелькнула неприступная мысль незаметно стащить что-нибудь из родного мужского гардероба. Этой вещью, которая теперь и служила единственным напоминанием о теплой жизни с отцом, стал не менее согревающий свитер, способный избавить от холода даже в самые суровые зимние вечера. Но его нигде не было. Отчаявшись, Мэттью натянул на себя один из школьных джемперов. Решив не торопиться и делать все в размеренном темпе, мальчишка отправился на кухню, где планировал сварить кофе и на себя, и на своего собеседника; желание порадовать Доминика превышало все остальные – Беллами очень хотел, чтобы Ховард улыбался чаще и говорил гораздо больше, чем мог бы повествовать своими многозначительными кивками. Мэтт как раз открывал новую пачку кофе, купленную на местной ярмарке. Аккуратно отрезав верхнюю часть упаковки, Беллами со сладким жжением в груди вдохнул в себя яркий свежий аромат. Засыпав зерно в домашнюю кофемолку, Мэттью нажал на маленькую кнопочку, запускающую механизм, и ногой открыл мусорное ведро, чтобы выбросить ярлычок упаковки. После этого ему не суждено было сварить кофе на вечер. Поверх всего он увидел разодранный в клочья свитер своего отца. Позабыв о работающей машинке, в которой кофе измельчился до порошка, Беллами опустился на колени и с болью в глазах уставился на оборванные нитки темно-синей шерсти. Его любимый свитер стал всего лишь разбросанными фрагментами. Слезы как-то непроизвольно потекли по бледнеющему лицу. Поднявшись, Мэтт ударом выключил кофемолку и поспешил убраться с кухни прочь, не забыв напоследок со всей злости пнуть мусорное ведро. Он абсолютно точно знал, кто именно натворил такой ужас.

***

Находящийся под влиянием алкоголя, Доминик даже подумывал о том, чтобы преподнести мальчишке сюрприз, зайдя за ним перед подъемом на крышу. В последний момент все поменялось, и Ховард не решился, сочтя подобный поступок слишком смелым. Да и Мэрилин наверняка уже была дома. Вышло бы неловко. Как выяснилось, эти попытки порадовать Беллами ничего бы не принесли. Мужчина нашел соседского подростка зареванным и дрожащим от всего сразу: виной тому были и обида, и оскорбление чувств, и прохладный весенний ветер, задувающий под легкую одежду. Он уже видел мальчишку в подобном состоянии, примерно с неделю назад, и растерялся тогда, попросту не найдя каких-либо слов для утешения; сейчас же все было иначе. Ховард уже лучше знал парня, хоть тот по-прежнему оставался для мужчины тем самым тянущим к себе секретиком. Влияние выпитого виски раскрепощало не только мысли и желания, но и действия. Без лишних слов Доминик настроил себя на то, чего желала душа, и катастрофически близко присел к Мэттью, наклоняясь вперед и заглядывая в красные глаза. – Я так ужасен сейчас, – промолвили скорее, чем Ховард собрался что-либо сказать. – Нет, – возразил тот, а после задал вопрос так быстро, чтобы у парня не было шанса выдавить отрицание. – Что случилось? И вновь сострадание. – Моя мать невероятная сука, – провозгласил мальчишка, впервые позволив себе ругательство при Доминике, жалобно всхлипывая и вскидывая голову, вытирая слезы. – Я ее просто ненавижу. – Что же она сделала? – Ховард прилагал огромные усилия произносить слова, даже несмотря на подталкивавший на разговоры алкоголь. Привычному молчанию мужчина решил предпочесть довольно ясные и совершенно не лишние в данной ситуации слова. Любая поддержка имела огромную ценность. – Выбросила мой любимый свитер, – выдал Мэттью злостно, отчего на глазах образовались новые слезы. – А он так много значил для меня… Доминик не знал, что ответить. – Он был моего отца. Отсутствие уточнения произвело на Ховарда странный эффект: фраза могла звучать трагично, обозначая горькую потерю, которая, увы, была изучена Домиником как никем другим плачевно. В следующую секунду в его голове блеснула замечательная мысль, и он надеялся, что мальчишка ее оценит. Пообещав вернуться в течение пары минут, он метнулся вниз и хлопнул входной дверью так сильно, что даже сидящий на уличной крыше Беллами услышал этот тяжелый звук. Вскоре небо, кристально чистое и уже усыпанное звездами, окончательно привлекло внимание Мэттью, и мальчишка позволил себе закурить сигарету. Ему хотелось насладиться вечером в полной мере и попытаться забыть о неоправданных выходках матери.

***

Ховард не заставил себя долго ждать. Направляясь по грубой поверхности, вернувшийся Доминик приближался к курящему подростку и достаточно уверенно глядел тому в глаза, изучая их в темноте опустившегося вечера: мальчишка уже успокоился и ждал возвращения своего соседа. Во взгляде Беллами что-то выразительно сверкнуло. В руках мужчина держал нечто мягкое, почти пушистое. Доминик опустился на корточки, призывно устраиваясь прямо напротив Мэтта, и проговорил донельзя притягивающим голосом: – Я подумал, что тебе будет приятно, – и он протянул находящийся в его руках предмет, едва ли не касаясь пальцами коленей мальчишки, находясь с ними в опасной близости. – Что это? – спросил Беллами непонимающе, все же принимая неожиданный презент, после чего мгновенно меняя выражение лица, явно распознавая отданное на предметность. – О, мистер Ховард… – Тебе холодно, – заботливо проговорил мужчина, сам того не замечая, как диалог становился гораздо объемнее. Доминик все сильнее открывался, потому что ему того хотелось, находясь рядом с таким, как Мэттью. – Надень сейчас. Мэтт держал в руках любимый свитер Ховарда, определенно не зная об этом, и не верил своим глазам. Мягкая и приятная на ощупь шерсть словно убаюкивала, а темно-серый цвет казался сейчас самым светлым оттенком, который только можно было себе вообразить. Соглашаясь с мужчиной и беспрекословно принимая подарок, Беллами влез в большой свитер и удовлетворенно закрыл глаза, кутаясь в высокий ворот и вдыхая неизведанный ранее запах. Чувство заботы и умиляющие детские воспоминания сводили его с ума. – Нравится? – спросил Доминик очевидное, любуясь мальчишкой, выглядевшим котенком, невероятно счастливым. – Да, сэр, спасибо, сэр… – Мэттью бегал глазами и не мог выразить всей своей благодарности. Он ощущал себя так комфортно, будто это был все тот же отцовский свитер. – Теперь он твой. И Беллами буквально засиял в улыбке, когда его желания и догадки о намерениях Ховарда совпали. К этому моменту Доминик уже успел выпрямиться, поднимаясь на ноги, и присел на свое привычное место. Расстояние между ними захотелось сократить, когда Ховард подумал о том, что его свитер станет заменой таковому родителя Мэттью. Учитывая их возраст, мужчина как нельзя кстати годился Беллами в отцы. Как хорошо, что с этим чертовым алкоголем из головы вылетали любые переживания. Оставалось лишь наслаждаться моментом. И запоминать.

***

Парнишка сонно выдохнул, откидываясь на поверхность крыши и располагаясь на ней, укладываясь спиной. Бесконечное небо с такого ракурса открывалось в полную силу: для взгляда больше не существовало ограничений в виде ненужной линии горизонта, очертаний домов, телебашен, колес обозрения. Мэттью чувствовал себя расслабленно и блаженно, наблюдая за тихим движением единично возникших облаков, восхищаясь яркостью скромных звезд, с которыми небо становилось ближе. Доминик с улыбкой рассматривал Беллами, лежащего совсем рядом и дышащего размеренно. Живот мальчишки чуть вздымался при каждом вдохе, нарушая покой отдельных складок большого свитера. Худые бледные руки четко выделялись на фоне темной шерсти, и Ховард не отказывал себе в удовольствии остаться на хрупких пальцах, которые едва заметно подрагивали, переплетаясь между собой. Не упускал мужчина возможность и полюбоваться юным лицом: взгляд непроизвольно падал на четкую линию скул, огибал ее и натыкался на легко дрожащие ресницы, а после резко перемещался на губы, обветренные и покусанные. Когда завороженный взгляд скользнул обратно к ресницам, Доминик поймал на себе пару сверкающих в темноте глаз, направленных прямо на него и внимательно разглядывающих мужчину в ответ. Губы мальчишки чуть дрогнули в слабой улыбке. Продолжало соблюдаться полное молчание, нарушавшееся лишь отдаленными и совсем ничего не значащими звуками ночного города. Сейчас уязвимое и еле слышное дыхание Мэттью было для Доминика гораздо важнее и восприимчивее всего остального. Мужчина чувствовал себя подростком, вдруг смущаясь этого казавшегося строгим взгляда, продолжающего сверлить Доминика пристально, но улыбчиво. Ховард, не успевая подумать над совершением действий, опустился на спину, подобно мальчишке, устраиваясь рядом со своим соседом и не спуская с того глаз. По всему телу разливалось противоречивое тепло, мертвенно согревающее уставший организм. Доминик не мог точно сказать, что именно чувствовал, – не желал лишний раз затрагивать опасную тему и тратить драгоценное время на самокопание. Глубже было уже некуда. Одно он знал точно: эти прогорклые ощущения приносили забытые эмоции, переходящие установленную два года назад грань, а за эмоциями стоило рваться. Два года назад Ховард и выдумал себе мораль, о которой отказывался вспоминать, находясь с Мэттью. Беллами продолжал лежать рядом, позволяя любоваться собой. Ховард, вполне протрезвев, вдруг решился полностью открыться мальчишке и больше не прятал истинных чувств: Мэттью, заглядывая в серо-зеленые глаза, мог найти все, чего требовала юная душа, чего просило волнующееся сердце. В один момент парень распознал в таинственном взгляде то, что искал на протяжении всей недели, а в предыдущие два года лишь надеялся когда-либо в будущем увидеть нечто подобное. Заинтересованность. Наконец-то. Если не все карты Доминика были раскрыты, то он явно дал мальчишке поглазеть на одну из них, быть может, самую главную, от которой зависело направление этой напряженной игры в жизнь. Потому что в жизнь, как и с жизнями, Ховард играть умел. Мэттью блеснул своим взглядом в ответ, словно показывая осознание и принятие происходящего между ними. Подобно мужчине, парень не стал скрывать от Ховарда очевидного взаимопонимания и доверия. Они не нуждались в словах. Они желали, чтобы эта ночь не заканчивалась.