The Great Shipwreck of Life

IAMX – Kingdom of Welcome Addiction

– Что бы ты хотел услышать? – Доминик, абсолютно точно не ожидая нагрянувшего вопроса, был растерян. На личное пространство Ховарда надвигался любопытный подросток, желающий скромно внедриться в его окружение и разузнать о нем побольше. Мэттью внимательно смотрел на мужчину и улыбался глазами. – Я бы хотел, чтобы вы просто рассказали о себе, – повторил Беллами, напрочь забывая обо всех подготовленных заранее вопросах. Доминик потупился и задумался, осознавая, что рассказывать ему, в общем-то, и нечего. Скучная жизнь, бренное существование, нелегкая и мрачная судьба, серость закономерных будней. Здесь не было ничего нового, разве что нежданно-негаданно нагрянувшее чувство вполне дружеской влюбленности, больше симпатии, которая очень тесно связывала Доминика с уголовными наказаниями, лишний раз отталкивая, отдавая в мозг сигнал об опасности. И тайны. Тайны, тайны, тайны… – Ну… – и мужчина, тяжело выдохнув, приготовился повествовать о себе и своей жизни, продолжая раскрывать карты перед Мэттью. Рисково: довериться парнишке если не полностью, то на девяносто девять процентов из необъятных ста. Хоть одна тайна, пускай, но она должна была остаться, пока Беллами не узнает Доминика достаточно хорошо и сам для себя не решит: стоит ему продолжать с ним общение или же следует прямо сейчас подорваться с места и убежать навсегда, скрываясь от соседа. Меня зовут Доминик Ховард. Доминик Джеймс Ховард, если угодно. Я больше не живу прошлым и воспоминаниями, которые еще пару лет назад убивали меня, сражали наповал и вгоняли в депрессию. Так получилось, что в один момент жизни я лишился практически всего: остался совершенно один, волк-одиночка, последний из своей сильной стаи выживший и продолжающий хоть как-то стоять на ногах. Десять лет назад случилось то, о чем я до сих пор вспоминаю с затаенным ужасом. Настоящий кошмар, необъяснимые события, целая череда ранящих смертей. Казалось, что та самая смерть с косой ходит вокруг да около меня, и я уже следующий. Смерть ходила вокруг меня. Теперь я не боюсь смерти. – Сначала умер отец, – говорил мужчина, поникнув. Огромный поток слов с его пересохших губ и потрясающий объем информации в голову ошеломленного Мэттью – таких откровений между ними еще явно не было, если не считать игры взглядов. Он глотнул остывающий чай. – С одной стороны, он умер, на самом деле, очень нелепой смертью. С другой… Все лучше, чем сдохнуть от какой-нибудь разрушающей организм болезни или просто вот так вот взять и случайно не проснуться. Мой отец скончался от разрыва сердца в 2004 году на фестивале Гластонбери, в Рединге, прямо посреди концерта одной успешной рок-группы. В очередной раз я поблагодарил себя за то, что с музыкой у меня так ничего и не получилось – отец мог умереть и на моем концерте. Что было бы тогда? – Вы занимались музыкой? – промолвили робко, находясь в колоссальном потрясении. Такой трогательный факт растапливал сердце музыканта Беллами сильнее и сильнее. – Да, но ничего так и не задалось. Нам не хватало гитары и вокала, именно поэтому у нас с моим другом дела никак не пошли. Хотелось лидера, такого, знаешь, безумца – пусть хоть бьет по клавишам фортепиано, лишь бы звучало. Но я, не самый умелый и крайне неперспективный на тот момент барабанщик, коим и застрял в тех временах, так и остался со своей несбывшейся мечтой. И я стал… – Правда? Вы рисуете? – восхитился Беллами, который и без того был в помутнении от все всплывающих подробностей. Когда-то искусство занимало в моей жизни очень важное место, я вдохновлялся всем подряд и с неистовым рвением бежал домой, творить и писать картины. Теперь всего этого нет, я чинно выполняю работы на заказ, этого мне вполне хватает. Больше у меня нет стимула рисовать что-либо по собственному желанию. – Вы говорили, что сначала умер отец… – вымолвил мальчишка виновато, сочтя неправильным лишний раз напоминать о таком. – А что было дальше? На следующий день, когда эта трагичная весть дошла до нашей семьи, слегла моя мать. Эта сильная духом женщина в последний момент стала мишенью для выстрела в упор; попросту не выдержала. Она никогда не отличалась особенным здоровьем, с каждым годом все сильнее жаловалась, что оно хромает, а сердце ноет и вытворяет с ней ужасные вещи; ее мучали головные боли. И ты только представь, что с ней стало, когда она узнала об отце… – Сочувствую, сэр… Так получилось, что мать умерла на следующий же день после смерти отца. От сердечного разрыва. Тоже. Я был просто потрясен, я даже не мог осознать, что именно случилось и как вообще могло произойти такое, казалось бы, недоразумение. Считай, что за чуть больше чем сутки я лишился родителей. Полностью. Мэттью сидел рядом с Домиником, утопающим в прошлом и явно увлекшимся эмоциональным и подробным рассказом о своей жизни. Мальчишка поджал колени и крепко вцепился в кружку, позабыв о чае и давно потухшей у фильтра сигарете. Последней каплей стало не это и даже не то, что произошло еще на следующий день. Третий день этой проклятой череды трагедий приготовил мне новое послание. Моя старшая сестра, Эмма. Я, конечно, понимаю, что для нас смерть родителей была большим горем… Я не виню ее, нисколько, но разве не было показателем эгоизма и полного равнодушия к Ховардам то, что она сотворила, когда мы еще даже не успели похоронить родителей? – Я понятия не имею, сэр, – робко выдыхал Мэтт, боясь лишний раз двинуться и нарушить такой идеальный, пускай и уморительно мрачный монолог своего прежде неразговорчивого соседа. На следующий день я нашел свою сестру в нашем загородном доме, где все мы дружной семьей собирались по праздникам и особо важным событиям. Она была мертва. Застрелилась. Я понятия не имею, где она раздобыла оружие; возможно, взяла у отца в сейфе, но вряд ли она могла так быстро узнать код безопасности. В общем, я был раздавлен. И на десерт оставалось лишь предательство еще одного близкого мне человека. Не родного, но определенно ставшего таковым. В голове Доминика четко прослеживалась боль утраты, он так ясно помнил себя юным и слышал ту пустоту, но сам же отказывался в том признаваться. В конце концов, прошло ни много ни мало десять лет. – Кто предал вас, мистер Ховард? – задал вопрос Беллами, уставившись в одну точку на поверхности крыши и упорно гипнотизируя ее, будто в этом был какой-то толк. Мальчишка был подавлен рассказом на пару с Домиником. – Ее звали Джессика, – с горечью аффекта выдохнул мужчина. Ее звали Джессика… Мы познакомились за год до всех этих событий, совершенно случайно. Я никогда не был сторонником серьезных отношений, да и не сильно горел желанием вступать во что-то подобное, но тут вдруг решился. Странно, но у нас все очень даже складывалось. Она была чертовски красива, понимала меня в каждом вопросе и всячески поддерживала, относилась с трепетом; быть может, она и правда любила меня. Но буквально через месяц после смерти сестры Джессика заявила, что уходит. Во время траура я, скажем так, впал в депрессию: не выходил из дома, закрылся в себе и даже отказывался подпускать собственную девушку время от времени. Я говорил, что слишком сильно устал и нуждаюсь в передышке, но обещал, что оклемаюсь и попытаюсь вернуть все на свои места. Я просил всего лишь еще месяц. Она не поверила мне. Бросила в самый тяжелый момент, когда я больше всего нуждался в ее чертовой поддержке. Последняя капля – я об этом. Предательство сломало меня окончательно. И я стал тем, каким есть. И все еще продолжаю куда-то бежать. – Вы любили ее? – выпалил Беллами не задумываясь. Чувства внутри мальчишки создавали пожар. Горело синем пламенем, что леденило весь организм, от него тело пронизывала дрожь. Мэттью сильнее зарылся в воротник свитера мистера Ховарда. – Да, любил, – выдавили с трудом. – Но это уже давно в прошлом, – глухо ответил мужчина и посмотрел на мальчишку со светлой надеждой, желая увидеть его замешательство. На Беллами лица не было. Он побледнел от обрушившихся на него рассказов, съежился до невозможного и сидел, словно в анабиозе, застыв и даже не моргая. Мальчишка был потрясен. В худшем смысле этого слова. – Любили. И обожглись. Ховард кивнул, заканчивая монолог точкой, которая казалась ему достаточно жизнеутверждающей. Хотелось надеяться, что прошлое остается прошлым, ведь впереди было многообещающее и замечательное будущее. В это стоило верить. – Мистер Ховард, – промолвили робко, все тем же мэрилебонским котенком. Мэттью буквально пискнул это обращение, когда с новым приливом стыда вспомнил о собственных мыслях и скрытых желаниях; момент высказаться выдался донельзя подходящим. – Да? – Можно вас обнять? – интонация заставляла коленки дрожать, а голос, казалось, стал еще слабее. Доминик повел бровью. Какие странные ощущения внутри. В эту же секунду, глядя на своего раскрывшегося соседа, Мэттью распахнул руки в знак искреннего желания обняться. Ховард недоверчиво, дико волнуясь, вытянул ближнюю руку и принял жест поддержки, обнимая Беллами за плечи. Дыхание перехватывало, все в нем задрожало, а пальцы как-то непроизвольно сжимались на худом плече мальчишки, чувствуя под собой выпирающие косточки. Доминик находился так невероятно близко, что все это казалось ему нереальным сном, построенной в воображении иллюзией. Ховард закрыл глаза и вдохнул запах Мэттью: такой детский, еще молочный, аномально притягивающий; напоминанием об этом моменте будет обнаруженный аромат. В нем было все: и кофе с табаком, и едкий шампунь, и запах пота. Доминик находил в нем отголоски всего самого мрачного и самого же светлого, что только вмещалось внутри. Мэттью крепко сжимал мужчину, соединив свои дрожащие от волнительного момента пальцы на его спине: это было меньшее, что он мог дать после откровенных рассказов. Голова бездыханного Беллами покоилась на груди мистера Ховарда; парень боялся нарушить идиллию даже своим собственным дыханием. В свою очередь, Доминик дышал еще реже. Ночь меркла, темнота расплывалась во все стороны, словно очищая воздух, и два сердца бешено колотились, способные обеспечить энергией весь Мэрилебон. Доминик мог четко слышать едва различимое, но такое рваное и возбужденное дыхание мальчишки, когда тот сильнее прижимался, будто это было последнее мгновение жизни. Так оно и казалось. Начинался новый отсчет. Наступала новая эра.

***

В субботу, когда незначительная для всего мира, но такая важная для Мэттью годовщина означала ровно три недели со знаменательной встречи на крыше, впервые произошло то, чего мальчишка боялся больше всего и видел лишь в самых жутких ночных кошмарах. Доминик не явился на крышу ни в привычное время, ни после заката, ни даже под покровом темной ночи. Отстрадав свое, грустный Беллами попытался позабыть о неприятном инциденте и переключить свое внимание на что-нибудь другое. Прошедшая встреча пятницы была абсолютно иной, не похожей на все предыдущие: они активно разговаривали, анализировали откровения Доминика, и Мэттью даже попытался затеять спор, когда рассудительность со стороны остановила порывы мальчишки. И напоследок были объятия. Скромные, но с мощным потоком чувств; слабые, но скрывающие под собой незримое болезненное желание сжимать друг друга до скончания веков. На руку было то, что Мэрилин по каким-то непонятным причинам вдруг не пришла домой, очевидно, оставаясь где-нибудь на ночь: на работе ли, у нового ли мужчины – Мэтта не особо интересовало. Он не лез в личную жизнь своей матери, а она, в свою очередь, не наседала на него с вопросами, прекрасно понимая, что в своем возрасте мальчишка уже имел некоторое право на хранение собственных тайн; не считая беспокойство о родном сыне. Небольшой праздник – гордая субботняя ночь одиночества. Он хаотично раскидал одежду по комнате, находя в этом определенную забаву. В какой-то момент гитара опустилась на пол, забылось пение, медиаторы оказались разбросаны по периметру спальни. Пропадая в глубинах интернета, Беллами сосредоточился больше на непристойном контенте. Мэттью не был зол на Доминика, лишь капельку раздосадован и обижен: несмотря на свой скандальный возраст, мальчишка прекрасно понимал, что у взрослого мужчины могут быть посторонние и гораздо более важные дела, чем бездумное сидение в молчании на крыше. Насмотревшись всего, на что только хватало детской психики, Беллами отключил компьютер и, расслабляясь, разлегся на кровати, принимая на себя темноту прохладной комнаты. В ушах застыли театральные женские стоны. Рука непроизвольно опускалась все ниже, вскоре соприкасаясь со вспотевшим бедром. Тесная ткань плавок стала давить и ограничивать движения, и, рассчитав все с точностью до возможного местонахождения матери, мальчишка решил, что может раздеться полностью и немного подумать о случившихся объятиях. Вспоминая этот манящий ментоловый запах, крепкую руку на его плече позапрошлой ночью, увлекательный монолог о крушении жизни, откровения во взглядах… Он жарко дышал, пропадая в воздухе, что наполнялся бессознательным обращением. Томный шепот рефлекторно слетал с его губ, когда тот начинал тихо стонать и не мог контролировать свои противоестественные желания и патологические мысли. Все ограничивалось чертовыми законами, которые не рассматривали возможное обоюдное согласие. До дня рождения Мэттью, казалось, была еще целая вечность – он попросту отказывался ждать. Все, что мог Беллами, – откровенничать в пылком одиночестве, утоляя похоть и усмиряя свои дикие фантазии возбужденного воображения. Надеяться, что однажды влажная ладонь на бедре окажется чужой ладонью. Хотелось всего и сразу, как можно больше: острых ощущений, океана страстей и нежности, даже редко проявляемой грубости. Все разбивалось, когда приходила мысль: Мэттью не мог даже точно сказать, являлся ли он Доминику другом; что говорить о большем. Мальчишка был на утрированной грани жизни и смерти, затаив за зубами бессильный крик, когда раздался щелчок входной двери. Он подавил стоны и молниеносно подскочил с кровати, вытирая липкую и потную ладонь об самого себя. Футболка нашлась достаточно быстро – их валялось целых три, если внимательней заглянуть под стол и кровать. На поиск вышвырнутых плавок времени уже не оставалось, и Беллами резко схватил первые попавшиеся домашние штаны, молясь, чтобы они оказались достаточно свободными. Кое-как уложив волосы грязными руками, Мэттью в холодном поту выбежал из комнаты и застыл посреди гостиной. Было за полночь. Свет в маленьком коридорчике оказался включен, заливая половину большой комнаты: возле порога стояла Мэрилин, очевидно, не в самом трезвом состоянии. Она безуспешно пыталась разуться, выкидывая каблуки в стену, заваливаясь на дверь. – О, Мэттью, привет, – поздоровалась женщина и пьяно улыбнулась своему сыну, смотря на него пристально и немного недоуменно. – А чем это ты тут… занимаешься? И не спишь… Ее взгляд опасно упал на единственную оставшуюся улику в грязном деле Беллами: раскрасневшиеся щеки выдавали, хотя и с трудом. – Хотелось бы спросить, чем занималась ты? – перевел стрелки Мэттью, испытывая отвращение. – Ты себя видела? – Я не поняла… – вторила покрасневшая Мэрилин, наконец-то проходя в гостиную, с явным ожиданием покоя направляясь к дивану – своему спальному месту. – Разве ты не был бы рад за мамочку, если бы она нашла себе до-стой-но-го мужчину? Беллами почти закатил глаза. – Сыночек, извини меня, я взрослая женщина и сама решаю, что мне делать и как выглядеть, – произнеся такой поток слов, мать мальчишки заметно протрезвела, спиной рухнув на диван. – И за такие слова… Меня бы в твоем возрасте выпороли хорошенько. – А я уже не мальчик, и у меня тоже есть свои личные дела! Чуя новый конфликт или как минимум неприятную ссору, Беллами попытался скрыться с места событий, запираясь в своей комнате. Он громко оповестил об этом злобным хлопком двери и возненавидел самого себя за то, что вообще вышел из комнаты по непонятным причинам.

***

Все та же прохладная и погрузившаяся во мрак комната, огражденная от хамского мира, кроющая в своем уютном пространстве одинокого мальчишку. Лишь осознание того, что парень находился в одной квартире с пьяной матерью, грызущей его и явно потерявшей былое чувство родительской любви, вызывало тошнотворные позывы. Хотелось сбежать. Но куда? Томас бы явно не оценил такой поворот событий и, даже будучи якобы лучшим другом, не впустил бы Мэттью на порог; здесь еще можно было найти рациональные объяснения, принимая во внимание, что Том жил с родителями. Другие сверстники и товарищи по школе были гораздо более чужды Беллами: проситься к ним – сомнительное удовольствие. Отец был невесть где, но, кажется, миль за триста от Лондона; другие родственники тем более отметались, ведь Мэрилин своими странностями отталкивала от себя людей и еще два года назад разругалась со всеми. Она снова выпивала… Теперь начнет разговаривать с мертвыми духами, а потом будет реветь по отцу. Как обычно. Конченая дура. Оставался один-единственный вариант, назревший сам собой. Гостеприимный сосед снизу, который уже не был для Мэттью такой опасной тайной и начал притягивать по-настоящему, до озноба сильно. Доминик Ховард, который, как надеялся мальчишка, был готов принять страдающего Беллами. Но, что вспомнил Мэттью, прошедшим вечером мужчина не появился на крыше, тем самым нарушив установленную традицию, пренебрегая ежедневными посиделками с чаем и сигаретами. Как по команде, стоило мысли о смелости лишь поселиться в голове мальчишки, его веки тяжело закрылись, смыкаясь долгим непроглядным сном.

***

Воскресенье началось достаточно поздно и не принесло ничего нового. Ленивый выходной тянулся так же, как и Мэттью потягивался в постели, из окна наблюдая за мирно бегущими облаками. Разговор с матерью не клеился, кофе сбежал, отказался от прогулки Томас – чудовищный расклад единственного свободного от школы дня. Один факт радовал душу – за окном лил теплый дождь. Сходив в душ и смыв с себя ночной шепот, Мэтт неспешно собирался на прогулку, решив разделить воскресенье с самим собой. Выгладить свободную рубашку, протереть брюки от пепла, бережно завязать кеды, обводя шнурки вокруг щиколоток, – и в путь. Сырые улицы Лондона звали его к себе. Он, конечно же, ничего не сообщил матери, которая успела заново провалиться в нетрезвую дрему, вызывая отдельное отвращение. Мэттью с неприязнью посмотрел на Мэрилин, оглядел квартиру и толкнул дверь, чтобы в следующий момент очутиться на лестничной площадке и начать медленно спускаться вниз по скрипучим ступенькам. Беллами знал их наизусть. Двенадцать штук, все деревянные: вторая сверху издает чуть слышный звук сварливого недовольства, стоит наступить на нее левее середины; пятая немного шатается; последняя ступенька вот-вот готова провалиться, вся размякшая до щепок. Покидая дуплекс Ассингтон Билдингс, Мэттью не забыл взглядом неугасающей надежды окинуть тяжелую дверь, ведущую в такую уютную квартиру мистера Ховарда. Подойти? Постучаться? Позвать на прогулку? Беллами непроизвольно улыбнулся, но так и не решился приблизиться: какую-то долю секунды он взглядом неустанной мании смотрел на уже знакомую дверь, а после его губы дрогнули, и парень вышел на Моксон-стрит. В это время за ним пристально, затаив дыхание, наблюдали сквозь дверной глазок. Тысячу раз извинялись за то, что натворили, что не пришли на крышу и заставили всю ночь думать о несбывшемся, потом являясь в пошлых мыслях и снах. За то, что позволили себе нечто, выходящее за рамки приличного. И если истина касательно местонахождения Мэрилин по вечерам всплывет на поверхность, следящий будет винить себя еще больше, чем мог ненавидеть за уже содеянное. Содеянное когда-либо.

***

Майские вечера на крыше наполнялись теплотой: от слов до взглядов. К двадцатым числам разговоры мужчины и мальчишки стали живее и объемнее: они не стали обсуждать пропущенный вечер, но сумели узнать друг о друге много нового. Мятный или черный чай с молоком, кофе, Мальборо Голд или дешевая пачка Бенсон-энд-Хеджес. Закат с каждым днем обозначался позднее, солнце оставалось на небе чуть дольше и лишний раз радовало внимательный глаз. Розоватый закат был найден донельзя романтичным, а атмосфера на крыше прекрасно милой. Завороженный взгляд Доминика неустанно следил за тем, как привлекательно и даже сексуально Мэттью, не задумываясь над характером своих действий, подносил тонкую сигарету к губам и зажимал ее, чтобы выбить из зажигалки пламя и сделать первый тяг. Внутри все сковывалось, когда внимание привлекали приоткрытые губы мальчишки, с которых мучительно медленно слетали тонкие клубы белого дыма, поднимающиеся вверх, закручивающиеся в спирали. Доминику приходилось одергивать себя, возвращая в реальность, когда он нащупывал перед глазами параллели с безумием – ему все так же казалось, будто они с Мэттью уже встречались раньше, в какой-то прошлой жизни, будто мальчишка уже купался перед ним в сигаретном дыме еще до апрельских крыш. Более всего сердце замирало, когда взгляд падал на блаженное лицо Беллами: знакомый блик, его чуть подрагивающие веки и длинные темные ресницы, гладкую кожу щек, очертания скул и все те же помятые губы, прячущиеся в сигаретном дыму. Сексуально. Да, Ховард позволял себе задуматься над этим, и еле приобретенная заново, уже такая относительная совесть постепенно отступала, забирая все вместе с собой. Мэттью же смущенно улыбался, когда замечал на себе иной взгляд. Отводил голубенькие глаза, прятался за отросшей челкой и всеми силами пытался сделать вид, что его, в общем-то, совсем не заботит мистер Ховард, так нахально присоседившийся рядом с ним. Со временем расстояние между ними начало сокращаться, и вот они уже не замечали, как сидели, очень «случайно» соприкасаясь коленями. Беллами словно специально растягивал момент, когда выдыхал из легких остатки дыма, превращая обычное действие курильщика в настоящее шоу. Так становилось теплее. Так он еще катастрофически и все сильнее напоминал Доминику о прошлом. До полусмерти. Объятия на ночь были самым трепетным и ожидаемым моментом ежедневной встречи: эти секунды, такой честный бартер в обмене теплом, не могли не доставлять массу удовольствия и эмоций. Чувства по-прежнему были смешаны, ведь именно в такие моменты Доминик неловко вспоминал о разнице в возрасте и начинал ненароком оглядываться по сторонам. Привычка прошлого: лишняя пара глаз была не нужна. Беллами скромно сжимал свои пальцы на крепких плечах Ховарда, оставаясь так на несколько мгновений. Тихо дышал на ухо, еле прижимаясь, прощался со своим соседом, желая спокойной ночи. А ночь уже не могла быть мирной после всего, что происходило в последние моменты встречи. Все время сладкой бессонницы сопровождалось восстановлением переплетения душ в разыгравшемся воображении: такие безмятежные детские объятия в один из дней могли стать началом чему-то большему. Но вместе с этим Доминика съедало чувство предательства, когда он хранил молчание и не спешил сообщить Мэттью, что крутил, пускай и несерьезный, роман с его матерью.

***

– Куда планируешь поступать? – вопрос прозвучал внезапно, в самый неподходящий момент. – В каком смысле? – Мэттью решил уточнить, уставившись на своего соседа искоса, лишний раз давая себе своеобразную фору. – Ну, я так понимаю, ты в этом году заканчиваешь школу и сдаешь аттестацию на документы, – Доминик объяснил мальчишке то, к чему клонил. Ведь, в конце концов, Беллами заявил о своем семнадцатилетнем возрасте, а там уж было нетрудно высчитать школьный уровень. Парень дрогнул: только сейчас до него дошло, что в глазах мистера Ховарда ему уже почти чертовых… восемнадцать? И в эту цифру оба не верили. – Еще не решил? – мужчина пытался подловить своего маленького соседа, улыбчиво щурясь и смотря на растерянного Мэттью. – Нет, вполне, – вдруг объявил Беллами, переводя взгляд на Доминика и сталкиваясь с его рассудительными и внимательными глазами, таящими в себе сомнительный подвох. – Вообще-то, я хотел уйти в колледж искусств. Но я, блять, не в двенадцатом чертовом классе. – Но я решил остаться в своей школе, поэтому заканчиваю ее сейчас, – увильнул Мэтт, вдаваясь в выдуманные на ходу подробности. – И что же думаешь о будущем? О высшем образовании, я имею в виду, – Ховард слушал с неподдельным интересом. – Что-то связанное с искусством, определенно. Я не слишком-то думал, если честно, – сорвался он. – Ты так и не рассказал мне, чем именно увлекаешься, – напомнил мужчина, когда услышал для себя заветное слово. – Вечно начинал и сам себя забалтывал. – Вы не особо и интересовались, – мальчишка фыркнул в своих лучших традициях. – Так расскажи сейчас. И Беллами рассказал. О том, как вдохновляется музыкой, какой жанр предпочитает и как трепетно относится к каждой пластинке в доме, что остались от отца. О дешевой акустической гитаре, медные струны которой уже давно протерлись на ладах и вот-вот должны были порваться; лишних денег на новый набор не было. Не забыл Мэттью упомянуть и то, что пишет свои песни. О физике, в основном, изредка разбавляя научный вкус щепоткой философии. И никуда без чувств. – Спой мне одну из них, – попросил Доминик, наслушавшись рассказов и мгновенно поддавшись желанию получить доверие со стороны Беллами. – Про любовь? – недоумевал Мэттью. – Да. – Это не будет слишком вульгарно? – мальчишка смутился, смотря на своего соседа. – Это просто песня, – тихо ответил Ховард. – Для меня – далеко нет, – и на лице отразилась обида. Молчание давно перестало быть чем-то до неприличия непривычным, но напрягать от этого не начинало: разговоры теперь занимали большую часть вечера, а безмолвие являлось некой паузой между диалогами, перерывом на прохладительную тишину. – Завтра мама будет на работе допоздна, – оповестил Мэттью, начиная кроющуюся под макушкой мысль. – И наверняка снова придет домой ближе к ночи… Ховард нервно сглотнул. Уж он-то знал, где на самом деле Мэрилин пропадала вечерами. – Вы могли бы прийти ко мне, мистер Ховард, – пригласил Беллами, смотря соседу прямо в глаза: призывно и с надеждой, будто умоляя согласиться. – И я бы сыграл вам одну песню. Доминик улыбнулся уголком губ, обдумывая чрезвычайно заманчивое предложение. – О любви, – робко вымолвил парень, опуская глазки и прячась от пристального и словно осуждающего взора. Ховард понимающе кивнул. – Забрать тебя из школы? – игриво последовало в качестве ответного предложения. Концентрация времяпровождения – довольно безобидно. – Да, сэр, – Беллами засиял неимоверно, хлопая удивленными глазами и не находя места от радости, мгновенно демонстрируя румянец на своих щеках.

***

Мэрилин слишком пафосно стряхивала пепел, манерно сидя за столом и что-то рассказывая. Доминика не притягивали эти действия – он и вовсе не знал, к чему вообще приглашал соседку к себе домой. Зачем целовал эти пыльные губы, насильно заставлял свою душу не быть безобразно холодной и хоть как-то строил из себя обходительного кавалера. Паясничал. Мужчина невнимательно слушал Мэрилин, еле впитывая в себя поток бессмысленной информации, все думая, удастся ли ему выйти как можно более сухим из воды. Заметать за собой следы он умел просто блестяще; получится ли в этот раз? – А потом она мне рассказала… – что ты конченая дура, Мэрилин, раз делишься секретами своей очередной подружки, разбрасывая их направо и налево. Ховард, возможно, не отдавал себе отчет о случившихся событиях. Начав с приличного приглашения на чай, они как-то слишком резко перешли к поздним вечерним посиделкам, нередко завершающимся после полуночи, сопровождая разговоры ни о чем бокалом вина или же чего покрепче. Доминик был многословен лишь с одним человеком, и это была далеко не Мэрилин, пускай фамилии совпадали. Мистер Ховард не был заинтересован в своей соседке как в женщине, не рассматривал ее в качестве партнера или сексуального объекта; скорее, это был своеобразный ход, чтобы отвлечься от пагубных мыслей и аккуратнее подобраться к ее сыну. Не слишком продуманно. Мужчина даже не мог вспомнить, в какой момент Мэрилин начала неумело флиртовать; для него это не имело значения. – Мой Мэттью бывает таким странным, – неожиданно выцедил для себя мужчина, улавливая такое до трепета знакомое имя из череды ничего не значащих слов. – Он, конечно, не такой нелюдимый, как ты, Доминик, – Мэрилин нахально посмеялась, – но общаться он, кажется, разучился. Как же. Разучишься с такой-то трепливой матерью. – Я все время забываю спросить… Ховард внимательно слушал. – Вы с ним так и не познакомились? – поспешила узнать женщина. – Не довелось. – Жаль, – она покачала головой, будто понимала. – Ты бы ему понравился. Мэрилин потушила злосчастную сигарету, которую она растягивала три часа; Доминик же давно докурил свою. Ховард прекрасно знал, как сильно нравился маленькому Мэттью Беллами: одного этого скромного обожания было достаточно для понимания всего остального, что крылось в бесконечном лабиринте его взгляда. И этот ангелочек, хранитель безмолвного и по сей день не озвученного секрета о взаимной симпатии, мирно отсыпался в трех ярдах над головой Доминика, пока безответственная и уставшая от одинокой жизни мать делилась бессмыслицей и неразберихой, глотая дешевое вино. – Иногда мне кажется, что мы с ним два разных человека, – женщина вновь говорила о своем сыне. – Я совсем ничего о нем не знаю. Сколько у него друзей, из хороших ли они семей, есть ли девочка? На этом Мэрилин становилась ограниченной. – А тебе это интересно? – скептически отреагировал Доминик, явно не веря, что соседка слишком сильно заботилась о своем сыне. Ведь он не забыл, сколько раз слышал крики сверху. Материнской любви, как таковой, не было; здесь результат налицо: мальчишка рос прекрасным человеком, воспитывая себя сам. – Наверное, я ужасная мать, – Мэрилин пришла к незамысловатому умозаключению, делая очередной глоток из бокала, а после протягивая руку к безликой пачке сигарет. Ховард совсем не имел намерений заводить отношения с Мэрилин, особенно серьезные. Более всего мужчина боялся, что о возникшем узнает самый светлый за последние десять лет в жизни Ховарда человек – что Беллами почувствует неладное. В Ассингтон Билдингс плелись сюжетные тайны, впрочем, не такие страшные и интригующие, как та, что держалась в сейфе уже два неприкосновенных года. Да, Доминик был влюблен в мальчишку, сам ощущая себя потерявшим голову юнцом, окунаясь в прошлые годы. Рядом с Беллами он чувствовал себя на все… Сколько? Шестнадцать, семнадцать лет? Сколько было Мэтту? – Кстати, Мэрилин, – и мужчина наконец вспомнил, отдыхая от суетливых монологов женщины, какую именно цель он преследовал, внедряясь в доверие неказистой соседки. Мать Беллами загорелась, когда услышала, что к ней обращается Доминик: такое происходило редко, ведь в большинстве случаев без умолку болтала Мэрилин. На Ховарде лишь лежала фальшивая инициатива поддерживать лживый вид трепета и чувств. – Да, дорогой? – бесчестно спрашивала женщина, не следя за развязавшимся языком. Да какой я тебе, к черту, дорогой? – Сколько лет твоему Мэттью? – Ховард силился придать своему голосу большего холода и первичной заинтересованности. Словно между ним и Беллами ничего не было: ни одного разговора, никаких откровений, и это вовсе не они обнимались на ночь, прячась над Лондоном. – Пятнадцать. Мэрилин странно улыбнулась и совсем легко бросила немногозначную цифру. – Ах, он еще такой юный, а мне уже кажется, что прошло… Но дальше мужчина не слушал. Воображаемо закрыл уши и фильтровал информацию на профессиональном уровне, как научили его события прошлых лет. В горле пересохло, возникла острая надобность встать и выйти из квартиры прочь, напиться, выкурить пачку сигарет до забытья и остервенения, чтобы не осмысливать полученный факт о возрасте Мэтта. Доминик схватил свою серую пачку и нервно закурил. Для него не существовало Мэрилин. Пятнадцать, пятнадцать, пятнадцать гребаных лет.