The Great Shipwreck of Life

Mesh – Kill Your Darlings

Мэрилебон, Лондон, Англия, Великобритания

Он стоял, прислонившись к забору самой обыкновенной школы Портланд Плейс, находясь здесь в терпеливом ожидании уже во второй раз. Дымящаяся сигарета в руках, черная шляпа с прямыми полями, скрывающая отросшие светлые волосы, и темные солнцезащитные очки, за которыми не будет видно хищного взора. Доминик встречал не выпускника этой типичной английской школы в центре Лондона, не ученика последнего года обучения, который вот-вот столкнется с проблемой выбора вуза, и даже не семнадцатилетнего парня. С минуты на минуту большая и темная железная дверь должна была распахнуться, выпуская на волю поток школьников; среди таких компаний затаился тот самый, за которым мистер Ховард и пришел. За учеником десятого класса Мэттью Беллами. Глубоко в душе засели двоякие чувства. С одной стороны, Доминика обманули, соврав насчет своего возраста, прибавив к нему лишнее и тем самым перешагивая возраст согласия. С другой, мужчина и сам прекрасно понимал, вечно находясь в напряжении от возникших между ним и мальчишкой тайн, что влюбляется, при этом успевая покрывать пеленой обмана и свои собственные действия, утаивая интрижки с Мэрилин от ее же сына. И все же влюбляется. Позволяет этому бесценному подростку растопить сердце, что уже который год находилось под ледяным замком равнодушия, хладнокровия и обстреливалось свинцовыми пулями полнейшего одиночества. Этой темной полосе должен был настать конец, и, как бы опасно для обоих это ни было, Мэттью был единственной надеждой на счастливое и светлое спасение. Когда эта зловещая цифра нагрянула в сознание Ховарда, внутри его трясло и разносило в разные стороны не то от злости, не то от смятения и даже страха. Он прямолинейно выпроводил болтушку Мэрилин, которая вовсе и не заметила такой грубой реакции соседа на всего лишь возраст какого-то там мальчишки, по совместительству ее сына. Сразу же после ответа на терзающий Ховарда вопрос она начала лялякать о том, как же ей сложно жить с таким нахальным подростком. Не любящим играть по правилам подростком, подметил для себя Доминик. Следующий час мужчина провел с бутылкой своего любимого бурбона: напряженно сидел на диване, подрагивал ногой, с точным промежутком в пятьдесят или шестьдесят секунд делал горький глоток и вновь продолжал гипнотизировать неведомую точку в ковре, пытаясь найти там просвещение. Затуманенная алкоголем голова не спешила принести мистеру Ховарду тот обещанный покой, и Доминик переместился в свою спальню, где продолжил копаться в самом себе, таращась в потолок, пока не достучался до истины и не пришел к весьма незаконным умозаключениям. Его намерения не были безобразно грязными и пошлыми. Он почти не нарушал принятый самим собой устав спокойной жизни, запатентованный около двух лет назад. Осуществить свои мечты он, если и смел посягать на мальчишку, думал лишь в сугубо романтическом ключе. Так он рассчитывал дать парнишке волю решить все за двоих и направить развивающиеся отношения – на данном этапе как двух соседей и мало-помалу друзей, – в нужное и правильное, с точки зрения своих личных предубеждений и моральных барьеров, русло. И отнюдь неверное, если рассматривать вопрос о педагогичности действий. Ну а пока пусть Беллами временно остается в туманном неведении, не имея задних мыслей, смотря на жизнь сквозь розовые очки. В будущем они, к сожалению, еще не раз потрескаются по цветным линзам. – Добрый день, сэр, – мальчишка протянул вежливо, оглядываясь назад и сталкиваясь с недоверчивыми взглядами своих одноклассников. Самый напрягающий и недоброжелательный был у Томаса, который до сих пор не смог вывести своего лучшего друга на чистую воду. Что за мужчина забрал Мэтта из школы уже дважды, что за прекрасная Доминика поселилась в юношеском сердце? И не является ли этот странный тип в черном пальто и шляпе тем самым соседом семьи Беллами? – Здравствуй, Мэттью, – улыбнулись в ответ, скрывая свои истинные чувства за темным стеклом очков, которые были как нельзя кстати в разыгравшуюся солнечную погоду. – Как в школе? И, направляясь к Ассингтон Билдингс, еще накануне договорившись об общих планах, Беллами начал рассказывать обо всем, нужном и ненужном, умудряясь при этом донельзя ловко врать, постоянно впихивая что-то про выпуск из школы и прочее, и прочее, и прочее. А Ховард прятал ехидно сверкающие глаза и сдерживал рвущуюся улыбку, определенно точно распознавая в словах мальчишки правду или ложь.

***

На дворе еще разыгрывался май, двадцать седьмое число своим солнечным теплом напоминало о приближающемся лете. Последний месяц мучений для школьников и студентов, очередной жаркий сезон в заточении для офисных работников. Доминик же не относился ни к одной из вышеперечисленных категорий и предпочитал свободный режим работы, выполняя заказы на дому, – Ховард не выносил, когда над ним брали верх и властвовали. Он больше любил подчинять и доминировать самостоятельно. Но рядом с этим ангельским мальчишкой, который еще не успел довериться и раскрыть темные стороны своей подростковой души, Доминик забывал обо всем, внезапно осознавая, что как будто становился таким же нерадивым юношей. И этот самый беспечный мальчик, девственным взглядом без подтекста скрывая ночные утоления похоти, привел мистера Ховарда к себе домой, позволяя тому оказаться на месте Беллами. Планировка не отличалась ничем особенным: самая большая комната была гостиной и, неудивительно, соединялась с примитивной кухней, заваленной чайничками, травяными заварками и турками для кофе, принадлежащими, скорее всего, самому Беллами. Небольшой раздельный санузел, ущербно маленькая кладовка, темный коридорчик и еще кое-что, куда Доминика и манило неустанно. За скромной дверцей, в средоточии бетонных стен и фанерных перегородок Ассингтон Билдингс, находился настоящий храм юности, практически непорочный, покрытый завесой тайн и навеивающий желание окунуться в эту светлость. Несложно догадаться, где была комната Мэттью. Все вокруг источало какое-то наслаждение, стоило только взглянуть на эту прибранную и залитую светом солнечного дня гостиную, обратить внимание на наведенный порядок на кухне, где даже чаи стояли в алфавитном порядке, или же на мгновение вообразить, как, должно быть, хорошо и уютно в спальне мальчишки. Беллами проводил своему гостю небольшую экскурсию, все описывая и рассказывая оживленно, что, где, как и почему именно таким, а не каким-либо другим образом стоит на своем положенном месте. Здесь красивый шкаф с мамиными вазами и сервизами, которые ей дарили ее почтительные миссис. Вот диван, на котором я обычно сижу, когда остаюсь один дома. Мэттью ткнул на потертый и неприглядно старый красный диванчик на деревянных ножках. Но когда дома ма, я ни за что не выхожу к ней, особенно теперь. Об отношениях мальчика Беллами и женщины, носящей ту же фамилию, мы уже прекрасно знаем; очередное упоминание о Мэрилин загудело в голове мистера Ховарда и заставило думать не о самом воодушевляющем. Вот тут спит она. Вот там я варю кофе. А здесь… – Это твоя комната? – спросил Доминик, уже находясь в захлестывающей надежде, что вот-вот вступит на порог помещения, где, должно быть, в каждом кубическом дюйме пахло Мэттом. – Да, – Беллами встал в призывную позу, всем своим настойчивым видом защищая место своего обитания. Его личный уголок, собственный интровертный ареал депрессивных скитаний и ночных страданий, смешанных с яркими приливами возбуждения. Под запретом, дорогой мистер Ховард. – Но там нет ничего интересно, – ага, как же. – Не пустишь? – этот вопрос был уже попросту глупым. Спрашивая и понимающе улыбаясь, Ховард и сам осознавал, что его удаленная от всего мира спальня находится ровно на этом же месте, прямо под кроватью Беллами. От этой мысли стало тесно и жарко. Мэттью лишь ответил лукавым взглядом, скрывающим под собой нечто демоническое: хотелось поддаться сладостному контролю глаз и повиноваться, чего Доминик никогда в жизни не делал. Мужчина как-то автоматически отошел от деревянной двери, увеличивая расстояние между собой и заветным хранилищем информации, пахнущим кофе, цветочным шампунем и бурной юностью. – Присаживайтесь, – выразился Беллами вежливо, обращая внимание Ховарда на тот самый красненький диван. – Чай, кофе? В этом был весь мальчишка. Даже спустя месяц пребывания в окружении Доминика он умудрялся задавать такие невзыскательные и робкие вопросы, интересуясь у Ховарда его предпочтениями, которые Мэттью и так прекрасно знал. Уточнения были отличительной чертой Беллами – он вечно заморачивался на детали, находил что-то удивительное и вдохновляющее там, где никто другой этого не видел. И, уже прокручивая в своих мыслях каждое слово, которое выдохнет Доминик, мальчишка с необыкновенным видом замирал, слушая такой многозначащий для него ответ. Лишний раз убедиться, что он все додумывает правильно. – Кофе. – Как и чай: с молоком и без сахара? – Именно, Мэттью, – и на таких моментах мужчина не мог сдержать улыбку, когда видел озарившееся лицо Беллами. Наблюдая, как Мэтт мило возился на кухне, Доминик пытался уподобиться мальчишке и даже на расстоянии пяти ярдов замечал детали, которые непроизвольно приковывали внимание. Беллами ловко орудовал туркой, увлеченный варкой кофе. Ховард позволял своему взгляду блуждать по Мэттью даже несколько оценивающе; с тем же успехом Доминик успевал вовремя себя одернуть, когда обычный застывший взгляд граничил с чем-то непристойным. Контроль. Он должен был быть всегда. Мужчина думал о многом, но практически ничего не мог себе позволить. Гостиная вскоре наполнилась кофейным ароматом. – Ваш кофе, сэр, – Беллами протянул своему гостю чашечку на блюдце. На лице парня мелькнула довольная и умиротворенная улыбка. Мэттью аккуратно опустил свою точно такую же чашечку на маленький столик у дивана, после чего поджал губу и объявил о том, что ему нужно удалиться в свою комнату. Доминик пообещал не быть назойливым гостем и не заглядывать в тайное логово. За эти десятки секунд, пока из маленькой затемненной комнатки разносились звуки первых переливов настраиваемой гитары, Ховард урвал момент свободно окинуть квартирку, в которой он по счастливому сговору судьбы имел наглость оказаться.

***

Эти пальцы, тонкие и изящные, ловкие и уверенные, невероятно выразительные пальцы перебирали струны деревянной акустической гитары, пока Доминик нервно сглатывал, не в силах оторвать взгляд от Беллами. Ховард невольно задумывался, как, должно быть, восхитительно лишь дотрагиваться до этой худой кисти, легкими и нежными движениями робко соприкасаться пальцами, оглаживать каждый дюйм бледной юной кожи, которая крыла так много тайн. Мужчина не мог себе позволить просто так взять и прикоснуться к рукам Мэттью, ласково провести по музыкальным пальчикам мальчишки; но как же неизмеримо он этого хотел. С бледно-розовых губ, уже не таких обветренных, но по-прежнему покусанных самим же Беллами, слетало туманное пение. Пальцы продолжали перебирать струны, другая рука уверенно держала гриф. Голос, уже начавший ломаться, хриплый от наглого курения, подстраивался под музыку и игру. Все это в полноте своей рождало нечто особенное, несравнимое. Он вряд ли пел о себе, но было в этой музыке нечто до безобразия похожее на Мэттью. Такое же невинное, светлое, почти родное.

Все, что есть в тебе, – предел моих мечтаний; Твоя свобода так натуральна и непосредственна Все, что есть в тебе, резонирует счастье, И теперь я точно не соглашусь на меньшее Так позволь же мне прикоснуться Ко всей мирной радости твоего разума

Стоило Доминику задуматься над смыслом этих слов, как по всему телу пробежала дрожь. И песня тут же заиграла о Беллами: неземном мальчишке, от которого солнечными лучами неслась радость, который всем своим видом внушал мир и счастье каждому человеку на свете. На меньшее Ховард соглашаться не желал.

Все, что есть в тебе, разрушает зависть; Твоя душа не рвет до боли грязными руками Все, что есть в тебе, так легко и просто любить Твое благополучие предначертано небесами

Эти чуть подрагивающие ресницы и закрытые глаза, веки которых моментами сжимались, когда Мэттью жмурился в особенно сложных вокальных местах. Пленяющие губы, свободно и нескованно распахивающиеся, чтобы показать способность голоса или вдохнуть воздух в моменты истощения. Подвижные в эмоциональных взрывах мышцы лица, выделяющиеся темными впадинками скулы. И пальцы… Беллами и правда был словно из-под небесного купола, сидящий сейчас перед Домиником на полу с этой армейской гитарой так невыразимо мило, не от мира сего. В этот момент Ховард окончательно понял, что не сможет отказаться от Мэттью. Возможно, это было предназначением, может, всего лишь нелепым преддверием – Доминик не думал. Он только знал, что увяз в этом по уши.

Так позволь же мне прикоснуться Ко всей мирной радости твоего разума Я хочу весь мир и радость твоего разума Позволь мне прикоснуться К блаженству и радости твоей души ***

– Знаешь, Мэттью, – произнес мистер Ховард, впитав в себя мальчишеский голос, такой юный, но уже хриплый по двум причинам и взрослый по ста. – Не поверишь, но мы с моим другом, тогда, в молодости, искали именно такого человека, как ты. Доминик и сам не верил в свои слова. Вспоминая себя в возрасте Мэттью, Ховард видел того самого неумелого и неопытного мальчика-барабанщика, у которого в арсенале было не одно интересное название так и не созданной группы и еще один ударник, на тот момент лучший друг и неудавшийся гитарист. Если бы только Беллами появился тогда! Ховард носил бы его на руках от счастья, что группе – быть! – Где ж ты был восемнадцать лет назад? – усмехнулся мужчина, будто в действительности ожидая услышать от своего маленького соседа ответ. Практически одну пятую века тому назад Беллами, скорее всего, не было даже в планах. – Вообще-то… – и Мэтту было, о чем рассказать. – Мой отец был музыкантом, и почему-то он предпочел очень затянутые гастроли тихой семейной жизни. Как много музыкантов, в реалии и в мыслях, на один квадратный метр. – Наверное, я должен был родиться гораздо раньше, чем это случилось. И, может, я бы и был восемнадцать лет назад где-то, где было нужно. Но судьба все равно свела нас. Эффект бабочки, только и успел подумать Доминик, как с его языка сорвали термин. – Эффект бабочки, – тихо вымолвил Мэттью, смотря своими огромными глазами в самую душу мистера Ховарда.

***

Фанатизм. Да, кажется, это был чистого рода фанатизм, и Доминик, к прощальным пискам своей затухающей совести, вполне адекватно осознавал, что чувствовал к мальчишке. Вновь оказавшись в своей квартире, находясь наедине с самим собой и своими мыслями, Ховард мог позволить себе все, что угодно: закричать в панике, заорать от безысходности или напиться, отключая мысль. Но вместо этого мужчина продолжал морочить свою голову и все думал, думал, думал над тем, как скоро он сможет позволить и позволит ли себе совершить нечто большее, чем заключали дружеские отношения. И как быстро Мэттью, метающий огненные влюбленные взгляды, разрешит проявиться в действиях? И не надоем ли ему я? Что, если все в Беллами было сплошным подростковым импульсом? Если мальчишка искал в Ховарде исключительно отцовскую поддержку и видел его образ родительским? Если влюбленность была до остервенения слепа, а чувства никогда и не становились осознанными? К чему все это приведет? Должно ли? Оставалось лишь гадать, что же принесет грядущая встреча, ведь с каждым днем Доминику было все сложнее держать на железной привязи законов себя заодно со своими чувствами. Контроль, напомнил себе мистер Ховард, и мысль враз освободилась от Мэттью. Контроль должен быть всегда.

*** Ламбет, Лондон, Англия, Великобритания

– Напомни мне, в какой момент мы снова оказались в этой гребаной части Лондона? Томас никогда не любил южный берег Темзы. Они сидели в Кеннингтон-Коммон, не слишком запруженном людьми. Зелень вокруг мягко шелестела, отбрасывая на каменные тротуары и садовые дорожки слабую тень. Солнце не собиралось клониться к закату, но скрывалось под натиском грозовых туч. Вот-вот должен был начаться дождь. – Здесь мне как-то спокойнее, – вторил Беллами, не обращая никакого внимания на своего друга, который беспрекословно следовал за ним, прекрасно знающим такой искрученный Лондон. Томасу было неважно, куда они пойдут, потому парень охотно доверял составление маршрута Беллами и ничуть не удивился, когда Мэттью вдруг позвал его погулять по прошествии нескольких часов после школы. – А что там? Чем тебе Мэрилебон не угодил? Мэттью потупился с ответом. Там мистер Ховард, милый ты мой Кирк, но я не могу сообщить тебе об этом, дружище. – Ничего, – без лишних эмоций ответил мальчишка, оглядывая парковую зону. – Просто тут спокойней. – Что за мужик был с тобой сегодня? – прогремело из ниоткуда. – Ты о чем? – Беллами напрягся и тяжело выдохнул, но лицо осталось безмятежным. Этому выразительному искусству он учился от Доминика. – Брось. За тобой уже второй раз приходит странный дядя в черном пальто и шляпе, смотрит на нас с Морганом, будто собирается убить, – Томас начал объяснять ситуацию, возникшую на школьном дворе ранее этим днем. – Честно? Похож на маньяка. Внутри Мэтта все похолодело, пускай мальчишка и сам прекрасно знал, что их с мистером Ховардом встреча не осталось незамеченной. – Неужто это твой странный сосед? – Кирк, ухмыляясь, с тонким намеком повел бровью. – Нет-нет… – голос парня дрожал, когда он начал подбирать тактичные отговорки. – Это мамин друг, – сам себе не веря, Беллами выпалил первую пришедшую на ум отмазку, которая более или менее подходила под обстоятельства. Подумаешь, потенциальный отчим. О, Мэттью, как же ты был неосторожен… Как же ты был слеп к своей нахальной матери. – Она нашла замену твоему отцу? – Не знаю, – он пожал плечами. Кирк примолк. – Ну, а что там с соседом? – Я его не видел, – выпалил Мэттью, уже давно будучи готовым к такому вопросу. История касательно обворожительной Доминики, живущей сугубо в воображении, и выдуманная параллельная вселенная Доминика ожидали своего звездного часа. – Он слишком закрыт в себе, я даже не знаю, кто он такой. Да и не особо хотел бы знать, – ведь из-за него я не сплю по ночам. – Потерял интерес? – хмыкнул Томас, продолжая смотреть на своего лучшего друга. Тот, в свою очередь, профессионально игнорировал любые взгляды в свою сторону и наслаждался днем как ни в чем не бывало. Но внутри разражалась настоящая буря. Между делом пошел дождь. – Блять, – как нельзя вовремя на бровь Кирка упала первая капля дождя. Она скатилась по заинтересованному лицу Томаса, мигом выбивая из череды мыслей-вопросов. – Поехали домой, дождь начинается. Беллами хитро улыбнулся. Он, чем-то до безобразия довольный, в последний раз взглянул в закрывающееся серостью небо Ламбета, чтобы глубоко вдохнуть цветущий запах и поймать пару капель на свое бледное лицо.

***

Мэрилин совершенно перестала обращать внимание на Мэттью. Джордж Беллами, тот самый музыкант, ушел от них два года назад, и несложно высчитать, что малыш Беллами тогда только становился сложным подростком; оттуда уже следует заведомо ясная реакция парня: скандалы, срывы, депрессивные мысли и обвинение матери во всех семейных бедах. Доминик Ховард, казалось, был послан доброй рукой судьбы именно в тот самый жестокий момент, когда оба жителя Ассингтон Билдингс так нуждались в настоящей мужской поддержке; знакомство задержалось на два года. Мэрилин видела в Доминике мужчину, в нем же видел мужчину – не отца! – и Мэттью. И Ховарду, осознавая сей печальный факт, оставалось только молиться, чтобы в один момент не началась кровавая дележка. Был прохладный и дождливый майский вторник, и с утра мистер Ховард проснулся с неощутимым приливом сил. Прошлым вечером Беллами имел неосторожность споткнуться при прощальных объятиях и упал на Доминика, цепляясь за него с гораздо большей уверенностью, будто бы специально спровоцировав свою неуклюжесть. Мужчина готов был поклясться, что чувствовал, как худые бедра Мэттью ненавязчиво и отдаленно вжимались в его; и этого вполне хватило, чтобы разжечь внутри огонь. К вечеру же произошел моральный упадок. Мэрилин, забегая после работы первым же делом в нижнюю квартиру, решила остаться дольше, чем на обещанные с порога пять минут; впрочем, ведь Мэттью совершенно не ждал ее дома. Извечный и такой дешевый пафос женщины успел изрядно поднадоесть Доминику, уставшему от всей наигранности и приплетенной вульгарности. Чего только стоили эти яркие губы в нелепом оттенке, явно подправленные за мгновение до стука в дверь, неопрятно уложенные кудри темных волос, слишком длинные ресницы и запудренное лицо? Ни-че-го. Ни фунта, ей-богу. Мистер Ховард был слишком холоден к цинично-фальшивой маске Мэрилин, что она примеряла на свое личико в исключительных целях. Таким образом она лишь отталкивала Доминика, который только и делал, что думал об ее сыне; она словно нарочно болтала лишь о Мэттью, даже и не подозревая, что из-за него Ховарда лихорадило. – Однажды заявил мне, что хочет стать музыкантом, – соседка вновь сбилась с накипевшей череды бессмысленных фраз. В рассказах о сыночке было хоть что-то интересное Ховарду. – Весь в отца, весь в отца… Еще и курить начал, я так понимаю, из-за Джорджа. Доминик даже спрашивать не стал, являлся ли Джордж бывшим мужем несчастной. – Ты представляешь? Так мало лет, а уже пыхтит во всю, как паровоз! – но возмущение женщины нельзя было сравнить с тем холодом, что сковал сердце мужчины при очередном упоминании пугающего так-мало-лет-него возраста Мэтта. – Ох, как он кричал, когда я в порыве гнева выкинула свитер его отца! Ховарду в один момент стало совершенно не по себе. Смешение неприязни с очередными размышлениями касательно уголовных расправ над потенциальным растлителем едва не лишили Доминика возможности дышать. Он прекрасно помнил, как долго и сильно, поливая родную мать отборной грязью и нередко пропуская в подростковую речь матерные слова, мальчишка страдал рядышком с соседом, таким далеким на тот момент. А Мэрилин так просто выкинула слова о свитере бывшего мужа. Теперь же Мэттью носил свитер мистера Ховарда. – Вообще-то, он тяжело пережил наш с мужем разрыв. С тех пор наши отношения медленно, но верно катятся в бездну. Мэттью всегда помогал мне, не отказывался, был прям ангельчик… Раньше. А что теперь? Риторический вопрос повис в воздухе, когда Мэрилин сделала грубую затяжку. – Он меня ненавидит. Ненависть – чувство особенное и слишком сильное, психологически тяжелое даже для самого испытывающего эти ощущения человека. Много чести тебе, Мэрилин. – О, а вы с ним так и не познакомились? – женщина выдохнула дым тонкой струйкой. – Как-то не было подходящего момента, – Ховард уже привык нагло врать на этот счет. Мэрилин больше не поднималась на крышу и не могла видеть их там вместе, странно скрытых друг от друга. Говорила, что никогда не любила высоту. Жалкое оправдание. Беллами, если вечерами и был дома, всегда полусонно скучал в наушниках, звукоизолируясь от сторонних шумов, – он бы вряд ли услышал нижние разговоры, которые, вдобавок, были тихими даже под градусом. По лицу соседки скользнула нагло-хитрая улыбка. – Так почему бы вам не познакомиться? – она начинала достаточно безобидно. – Например, у нас за воскресным ужином! Ох, Мэрилин, что ты, ты ведь совсем не толсто намекала на свои неприкрытые желания и намерения. Доминик нервно сглотнул и с опаской глянул на гостившую соседку. – Идея неплохая, – мужчина пересилил себя. В конце концов, это будут лишние минуты с любимым мальчишкой, так почему бы и не согласиться? Порадовать двух Беллами – убить двух зайцев сразу. – Но я боюсь, что лучше пока не стоит говорить Мэттью о нас. Нас. Как противно. – Почему? Он обрадуется, что у его матери появился новый мужчина… – Возможно, он не захочет видеть рядом со своей матерью такого странного и мрачного соседа, – Доминик едва ли держался, с отточенным мастерством пудря мозги недалекой Мэрилин, которая в Ховарде души не чаяла и уже совсем без прикрытий выговаривалась о своих тайных мечтаниях. Женщина молчаливо согласилась с описанием Доминика. Она была слишком пуста и глупа, чтобы увидеть, что Доминик был совсем не тем, за кого себя выдавал. – Не представляешь, как сильно он скучает по отцу. – Мэрилин, – мужчина отрицательно покачал головой. Его едва не стошнило от столь самонадеянных слов – она ведь верила, будто Доминик станет Мэтту отчимом. – Не торопи события. Все будет так, как пойдет и как должно быть. Просто пусть пока Мэттью не знает. – Наверное, ты прав, дорогой, – она накрыла своей ладонью пальцы мистера Ховарда, и тот опешил, сгорая от желания рефлекторно одернуть руку. – Думаешь, будет плохая реакция? О, Мэрилин… – Думаю, он слишком удивится, – это мягко сказано, – когда при первом же знакомстве, – спустя целый месяц трепетного общения, – узнает о таком. О таком сокрушительном и губительном предательстве со стороны милого Доминика Ховарда, к которому мальчишка так сладко обращался на «вы» и тихо молвил уважительное «сэр», вставляя его где надо и где нет. Но в действительности то, что совершал мужчина, не было коренным переломом и не оскорбляло парня, разве что его чувства. Таким способом, несколько кощунственным, извращенным плевком в душу Мэрилин, мистер Ховард медленно подбирался к влюбленному в него сыну влюбленной в него дамочки. Словно в самом непедагогичном романе. Доминик принял приглашение и обязался явиться в верхнюю квартиру Ассингтон Билдингс по Моксон-стрит ровно в восемь часов после полудня второго июня. А пока у него было четыре дня на тяжелую моральную подготовку.

***

– Мама хочет пригласить вас на ужин, – обиженно и недоуменно прозвучало со стороны, словно недовольное шипение голодного и обделенного вниманием кота. – Не понимаю, с чего бы это. – Может быть, решила наладить контакт с необщительным соседом? – Вы не такой. – Но ведь она не знает. Доминик держался холодно. Он был бы и рад рассказать все этому лучезарному мальчишке, да не знал, что в действительности творилось на душе у этого несносного Беллами; лишь глаза горели. А темные стороны все еще крылись во мраке тайн. – Так вы не против? – Мэттью удивился. – Почему бы и нет? – Так почему бы и не согласиться? Ничего не подозревающий Беллами озарился улыбкой. – Я буду очень рад увидеть вас на нашем воскресном ужине, – и мальчишка прикусил губу, опасно опуская свой взгляд, рассматривая Доминика при тусклом свете майского заката, расположившись на мокрой от дождя крыше. – Сэр. И Ховард горел сильнее рдяного солнца, спускающегося к темной линии горизонта.

***

Подготовительные дни перед чертовым ужином проходили достаточно успешно для всех обитателей Ассингтон Билдингс. Как снизу, так и сверху все были как-то слишком заняты своими делами, на выяснение подробностей о предложении «неожиданной» встречи времени не было – все слишком сильно ждали воскресенья. Мэттью летал в облаках, к сожалению, замечая, что Мэрилин вновь начала возвращаться домой раньше: драила полы, отскребала ржавчину на кухне, каждый день пылесосила ковры и кричала на Беллами, когда тот норовил пробежать в грязных ботинках через всю гостиную к себе в комнату. Женщина как-то слишком странно вела себя, строя исключительную и самых ангельских правил хозяйку, управляющуюся по дому в два счета. Подобные действия со стороны матери ассоциировались у Мэтта с одним лишь словом – «тошнит». По вечерам, взяв с Доминика обещание не нарушать традицию совместного времяпровождения на закате, мальчишка рассуждал об изменениях в поведении матери. На этом они и сошлись. Доминика тоже изрядно бесила Мэрилин. Как жаль, что мистер Ховард затеял такую опрометчивую авантюру. Итак, в Ассингтон Билдингс происходило невероятное воплощение самых неожиданных литературных поворотов в жизнь. Самый настоящий любовный треугольник. Мэттью – Доминик – Мэрилин.

***

Незаметно подкралось долгожданное воскресенье, окончательно сломавшее ранее стоявшую солнечную погоду. Весь день в окно неустанно стучался дождь, летний, теплый, и все стекло, которое так старательно натиралось бедняжкой Мэрилин, было забрызгано и испачкано, оставаясь в разводах и теряя доведенный до абсолютизма вид. Было второе июня, когда настал тот самый проклятый день ужина и единственный вечер, в который обоим жителям Ассингтон Билдингс было позволительно пропустить встречу на крыше. Доминик все сновал по местному супермаркету в поисках чего-нибудь достойного для «прелестной дамы и ее очаровательно сыночка». И помогал в этом мужчине не кто иной как Беллами – тот бегал меж стеллажей и показывал своему соседу все подряд. – Мистер Ховард, – мальчишка позвал Доминика, обращая внимание на себя и упаковку в своих руках. – Ма любит этот чай. – Купаж китайских чаев и трав? – Ховард аккуратно, стараясь случайно не задеть манящие пальцы Мэттью, взял коробочку с заварочной смесью. – Но разве у тебя дома не достаточно подобного? Беллами потупился и робко блеснул как улыбкой, так и глазами. – Я просто не знаю, что именно вам предложить, сэр. Здесь так много всего… – Тогда, может, ты возьмешь то, чего хотел бы сам? – именно в этот момент хотелось угодить скромнику. Мальчишка смутился. – Давай ты просто выберешь свое любимое, а я сделаю вид, будто очень случайно угадал, и куплю это? Мэттью счастливо улыбнулся и обратил на Ховарда взгляд, преисполненный благодарностей; парень мгновенно рванул в отдел сладостей, уводя за собой успокоившегося Доминика. Это был последний глоток свежего воздуха перед долгим воскресным ужином, и у дверей они разошлись по квартирам, чтобы уже там находиться в трепетном ожидании. Ну а Мэрилин успела ускользнуть к мистеру Ховарду напоследок.

***

Накрытый стол, праздничная скатерть, новые и никогда ранее не пользованные бокалы для вина – все выглядело как-то слишком идеально. Мэттью, кажется, никогда не видел такого изобилия ароматной еды; Доминик же наблюдал подобный семейный ужин слишком давно – лет десять назад. Больше всех, естественно, за столом трепалась Мэрилин, нередко забывая о существовании современного этикета. Нужно было отдать этой женщине должное хотя бы по двум причинам: ужин был изумителен, а договоренность о сохранении молчания касательно «романа» строго соблюдалась. Впрочем, мистер Ховард благодарил соседку еще и за прекрасного сына, который находился в смятении и искренне отмалчивался, вечно кидая взгляды то на сдержанного Доминика, то на болтливую мамашу, закатывая глаза. И все же эти самые глаза – зеркало человеческой души. Атмосфера между тремя людьми, сидящими за одним столом и пытающимися казаться как можно более добродетельными друг перед другом, постепенно накалялась. Напряжение росло с каждым метким взором, будь то переглядывания Доминика и Мэттью или же заставляющие скучать неумелые заигрывания Мэрилин. Быстрее всех неладное заподозрил самый чуткий и смелый из них – мальчишка. Кажется, он основательно ухватился за недоверие, которое окутало гостиную и зал, распознавая по глазам мистера Ховарда, что тот чего-то не договаривал. Мэттью косился на взрослых и, казалось, внюхивался во всю ситуацию – в буквальном смысле этого слова. Сын бросал злобные взгляды на мать с намеками «заткнись». Мать флиртовала робкой улыбкой и несдержанностью в словах, оступаясь, надоедая заскучавшему гостю. Гость дико нервничал и боялся за то, что его разоблачат, а потому то хладнокровно посылал Мэрилин, то, как бы заранее извиняясь, пожирал Мэттью глазами. Он видел: парень-то не глупый и начинает догадываться, что именно происходит за этим круглым столом. Ужин был великолепен, и приличия ради стоило остаться на десерт и чашку чая, но потребность в никотине оказалась гораздо выше. Два курящих переглянулись взглядами, как бы находя себе оправдание отлучиться на время; Мэрилин не имела ничего против вредной привычки мистера Ховарда, но вот насчет Мэттью у нее было свое сугубо противоположное мнение. Могла ли она что-то сделать, выставляя себя никудышной матерью перед Домиником? Куда уж тут попрешь, против этого подростка, который ни во что тебя не ставит и не слушает, считая какой-то непотребной? Мужчина в компании мальчишки, припрятывая сигареты в задний карман брюк, в ускоренном темпе покинули квартиру. Она сплошь и вся наполнилась одной-единственной надоедливой Мэрилин.

***

Доминик спасительно вдохнул свежий воздух, быстрее Мэтта выбираясь на мокрую крышу и принимая на себя легкий вечерний дождь. Сумерки окутали Мэрилебон в два счета, заката уже не было видно, и желание обнять мальчишку и просто побыть с ним рядом перебивало даже страстную тягу скурить всю пачку сигарет, после сжигая ее дотла. Ховард зажал губами сигарету и поджег ее, вбирая в себя первую и идеальную порцию никотина. Взгляд мужчины упал на Беллами: тот все продолжал стоять недвижно, скрестив руки на груди и недоброжелательно глядя на Доминика; у него явно были вопросы. – Угостить сигареткой? – мужчина понимал, что причина остолбенения Мэттью заключалась далеко не в этом. В глазах подростка затаились обида и злость. У Беллами нашлось и свое добро: дороже, импортные швейцарские Мальборо Голд, эта узкая белая пачка с золотой лентой красовалась в изящно бледных руках мальчишки, и кожа Мэтта при свете луны была еще нежнее и притягательнее. Мэттью до безобразия сексуально зажал белую сигарету в расслабленных губах, опаляя ее рыжеватым пламенем. С губ Беллами спорхнул первый флер табачного дыма. Мальчишке безумно шел этот пафос, сильнее надутый обидой и оттого почти непосредственный, грубый, – Мэрилин стоило у него поучиться. Мэттью сделал глубокий вдох и опустил руку, оставляя сигарету дымиться между пальцами. – От матери пахнет вашими духами, – выдал он грубо и холодно, без милых обращений и трепетного «сэр». Одновременно с произношением фразы он выдохнул дым, делая первые ноты ниже и мрачнее по звучанию, стреляя озлобленным и обделенным взглядом в обескураженного мистера Ховарда.