The Great Shipwreck of Life

Nirvana – Heart-Shaped Box

Мэттью ненавидел свой день рождения. Окутывал эту ничем не примечательную дату плотной пеленой тайн, нередко врал, отказывался делиться, вечно о нем умалчивал. Но нынешнему дню, когда возраст прибавил к себе добропорядочную единичку, Беллами придавал какое-то магическое значение, вспоминая, что именно подразумевали под собой заветные шестнадцать. Теперь своим страдальческим писком Мэттью собирался доказать всему миру, что он самостоятельный и взрослый человек, никем не контролируемый. Мнимое убеждение. Иллюзия. Уютный порт Темзы медленно охладевал и терял своего крошечного гостя, пригревшегося здесь в поисках ночлега. Три ночи кряду Мэтт болтался в обшарпанных номерах дешевого хостела при яхт-клубе Молиси. В этом лабиринте сырости и пьянства его приняли вполне дружелюбно, а когда тайком выпытали о домашнем инциденте, решили и вовсе не брать никакую плату, плюсом ко всему взяв во внимание возраст постояльца. О своем дне рождения Мэттью, конечно же, никому не сказал. И мальчишка благодарно улыбался, прощаясь с усатыми марципановыми мистерами, насквозь пропитыми рыбаками и безнадежными лодочниками, и пухлыми миссис, их женами, отличными кухарками и такими же мастерицами молоть языком. Мэттью до глубины души любил это место, найдя забытый порт одним особенно меланхоличным пасмурным днем: утаенные заливы Темзы и каналы портового устья укрыли его от бед. Будь на то воля Мэтта, он никогда бы не отказался от этого блаженства, но одиночество подкралось незаметно. Ровно так же, как и потребность хотя бы краешком глаза увидеть мистера Ховарда. И вот настал день, когда Беллами решил изменить свою жизнь, и начать эти перевороты он определился, в первую очередь, со смены места жительства. Проведенные в порту дни дурно повлияли на парня: Мэттью по-прежнему срывался за стаканчиком кофе и оставался собой, но стал как-то развязан; однажды даже имел наглость и самонадеянную храбрость заглянуть в пивной паб, где ему с недоверием налили пинту отвратительного темного пива. Самонадеянная храбрость. Именно она удостоена внимания, если рассматривать ситуацию, в результате которой Мэтт не выдержал давления и сбежал из дома. Целый месяц он метал свои горячо влюбленные взгляды на мистера Ховарда и ловил взаимность; казалось, что они объяснились друг другу в чувствах, не нуждаясь в словах, и все на этом. Но Беллами стоило помнить о своем возрасте и принимать во внимание, что любые действия, переходящие за грань дружбы, могли закончиться весьма плачевно. И не только сенсационным расследованием и тюремным сроком для Доминика – очередным мрачным десятилетием, – но и скандальными разборками, вовсе не нужными подростку. Мэттью проявлял себя как очень нахального и самонадеянного юношу, считая Ховарда чуть не своей собственностью, думая, что никто кроме самого мальчишки не может посягать на драгоценного соседушку. Но Доминик был мужчиной и нуждался в удовлетворении своих потребностей: физических, духовных, социальных, и подросток здесь являлся не самым идеальным избранником. И все-таки Мэттью оказался полностью прав. Доминик действительно был влюблен в мальчишку, вполне обдуманно, на свою больную голову. Заставлял себя бороться с позывами возгорающихся чувств на ранней их стадии, игнорировал на протяжении долгих бессонных ночей, мучился, рвался прочь и все же не смог устоять – так велико было юное искушение. Мужчина позволил Мэтту проникнуть в свою душу, запечатлеться в сердце и оставить внутри частичку себя; мысли о мальчишке поселились в голове Доминика – он это поощрял, расширяя пределы своих эмоциональных возможностей. Ховард разрешил Беллами увидеть себя настоящего, всячески поблескивая хищным взглядом, орлом паря над парнишкой и не нарочно заставляя того падать в бездну. Падать все глубже, напрочь забывая о том, как обоим жилось раньше. Опасная влюбленность. Можно ли считать Мэттью самонадеянным с такой точки зрения? Зная, что они были осведомлены о чувствах друг друга, пускай и не закрепили их на словах? Беллами был любвеобильным, ласковым, он не хотел, чтобы его было много, – и мальчишка мягко, плавно, ненавязчивым шагом вошел в жизнь Доминика. И вскоре был атакован ударом. Глубоко под колючими ребрами поселилась беспросветная пустота, заполнившая собой незрелое безобразие. Мэттью выглядел потерянным, но был настроен решительно, будто повзрослевший за три дня, потрепанный, усталый. В его глазах остатками горела ненависть, она же подкреплялась болью, приумноженная обидой. Он ворвался в мэрилебонское заточение Ассингтон Билдингс с целью попрощаться. Под удар омертвелого взгляда попала квартира ныне бездействующего Ховарда – Мэтт будто чувствовал его энергию сквозь слои фанеры и дерева. Между этими двумя явно пролегало небезопасное чувство, нейтралитет свергался инстинктами. Беллами уже прокричал свое признание, выполнив первый ход в этой судьбоносной партии, – теперь ожидался шаг от Доминика. Мэттью собрался с силами и уже приготовился выслушивать длинную речь своей матери. Ключи зашуршали в ржавой замочной скважине: пара поворотов, легкий напор – и дверь отворилась.

***

Девятое июня звенело проливным дождем, омывая призрачный Мэрилебон. Воздух замер так, холоден и безупречен: казалось, страданиям и боли больше не было места в дуплексе по Моксон-стрит. Вместо безнадежности хрупкого положения под сердцем предполагалось разместить особое чувство. Миссис Беллами выдавала реплики несвязно, заплетающимся языком, – с самого раннего утра она праздновала день рождения своего сына старой текилой. Мэрилин напрасно бегала за Мэттью по дому, пытаясь поспевать за снующим Беллами: мальчишка профессионально игнорировал ее, грубо кинув краткое содержание своего плана по внедрению самостоятельности в юную жизнь. Он не поздоровался, не подал сигнала при входе в выеденную табачным дымом квартиру, не оповестил о своем долгожданном возвращении, даже не извинился, измотав родную мать. Парень не мог быть окончательно самостоятельным хотя бы по той простой причине, что не предусмотрел последствий как побега, так и смелых заявлений: не подумал о лучшем друге, о Портланд Плейс, да даже о чувствах собственной матери и мистера Ховарда. По последнему Мэттью скучал, честно в этом признаваясь, но гордость все же была превыше любых сентиментальностей – таков уж закон вспыльчивых подростков. Я уже достаточно взрослый, мама! Слова обжигали душу Мэрилин. Мне надоело все это, я больше не желаю жить с тобой, здесь! Миссис Беллами продолжала наворачивать круги по гостиной, пытаясь донести сыну, какой переполох он навел своим внезапным исчезновением. Мэтт был непоколебим. Вместе с тем выпившая женщина даже успевала вставлять никчемные поздравления. Я не хочу ничего слышать, мама! Мэттью нагло дымил своей сигареткой, впервые позволяя себе закурить на глазах собственной матери. Я разыщу отца, других своих родных, я перееду в самый ущербный район Лондона, но я больше никогда, слышишь… – Мэттью, но ты подумал о мистере Ховарде?! – он ведь места себе не находит, и я даже не до конца понимаю, по какой причине. Вот оно. Единственная фраза, волнующее напоминание. Внутри Беллами все содрогнулось, по венам заструилась бурлящая ранимость, обжигая изнутри. – Мистер Ховард был моим другом, – для Мэтта оказалось непосильной трудностью употребить прошедшее время. Воспоминания, чувства… – А тебя я считал родной матерью. Я даже чисто теоретически не мог принять новость о ваших отношениях, которые вы, ко всему прочему, скрывали от меня, как-то менее неприязненно! Мальчишка говорил в свойственной ему манере заумно, тщательно подбираемые слова создавали впечатление чрезвычайно завышенного самомнения. Отвратительный момент: его глаза вот-вот наполнятся слезами – обида верно подступала к горлу, все напоминало о предательстве. Беллами, не желая казаться слабым, резко отвернулся от матери, продолжая скидывать вещи в рюкзак. Разморенная алкоголем Мэрилин упала на диван, более ничего не способная сделать, заливаясь нетрезвыми слезами. Мэтт проскочил в свою комнату, забирая с кухни любимый чай. Он злобно сорвал с крючка в прихожей маленький черный зонтик, оставляя зацепку на тканевой поверхности чехла. Из спальни доносились шорохи упаковочных бумаг, звук застегивающейся молнии рюкзака и характерный хлопок оконной форточки. В это время, краем уха наблюдая за звуками угасающей жизнедеятельности, в гостиной Мэрилин тряслась, вслушиваясь в напряженные гудки мобильного телефона. В этом мире существовал лишь один человек, способный остановить агрессивный механизм неоправданного действия под названием Мэттью Беллами. Пробиваемый слезами тихий шепот, просьба, даже мольба о помощи, облегчение от полученного ответа, сброс вызова за секунду до появления Мэтта в дверном проеме. – Пожалуйста… – только и успела выплакать Мэрилин. Мальчишка, не взглянув на мать, захлопнул дверь в свою спальню и направился прямиком в коридор, перекашиваясь из-за тяжести собранного рюкзака. За спиной у него был стартовый пакет кочевания на улицах Лондона, где такой самоуверенный мальчишка, полагающийся на свою выносливость и зрелость, не был нужен ни одному человеку. Обув порванные кеды, Беллами взвалил на себя рюкзак и, хватая дождевой плащ, рванул из квартиры, уже прощаясь с ней навсегда. В голове кружил неимоверный поток мыслей. До следующей секунды. – Куда собрался? О, этот голос. Такой до дрожи в коленках знакомый, бархатистый низкий тембр которого был заучен еще задолго до первого обращения непосредственно к Беллами. Манящий, просящий отдаться целиком и полностью, подчиняющий своей демонической силой. Доминик не мог не откликнуться на просьбу Мэрилин – та по-прежнему ничего не подозревала – и рванул как ошпаренный, пытаясь противостоять вторичному побегу. На поверхности оставались мрачность внешнего вида, усталость опухших от бессонных ночей глаз, нарочитая холодность и ничем не перебиваемая хищность. Внутри пылало. Ховард подпирал входную дверь Ассингтон Билдингс, прислоняясь к ней своей крепкой спиной, облаченной в узкий драп демисезонного пальто. Высокий ворот расходился в стороны, клином обнажая обросший щетиной подбородок. Дымчатые глаза горели, выглядывая из-под широких полей темной шляпы. Призывный вид заставлял дрожь страха и растерянности пробежать вдоль позвоночника – он же спровоцировал ступор Мэттью, смотревшего на лондонского орла перед собой, трясущегося в дисгармонии. Двенадцать ступенек и длинная доска до входной двери. Семь ярдов пути, пять напрямую. Разгорающийся огонь, пылающая душа, тоска по уже изведанным ощущениям тесных объятий – в мозг поступали сигналы, не дающие отдышаться или элементарно начать дышать. Громоздкий рюкзак с томным шумом рухнул на пол лестничной площадки. Потрепанные кеды рванули с места, перепрыгивая через две ступеньки.

*** Эмбэнкмент, Вестминстер, Лондон, Англия, Великобритания

Центральная набережная, привычно заполненная людьми и мерцающая в блеске фотографических вспышек, была погребена под дождем. Вестминстер молчал, утопая в пугающих размышлениях, и темные тучи затягивали небо над Викторианским речным парком. Особенно проворные капли, отскакивая от земли, летели в сторону веранды скромного кафе, единственные посетители которого придерживались молчания. Редкие зонтики плелись вдоль уходящей набережной. Чай Доминика нагло стыл, Мэттью так и не притронулся к своей чашке. Мальчишка все отсиживался напротив мистера Ховарда, не зная, с чего начать давно назревавший разговор, попеременно царапая друг об друга большие пальцы. Взгляд стыдливо опущен, лицо бледнеет, дыхание сходит на нет – Беллами упорно пытался сделать вид, что его не существовало. Вот только Доминик, обводя края своей чашки, не просто так сверлил мальчишку настойчивым взглядом; ждал, когда же Мэтт соизволит поднять свои глаза и произнести первое в их прогулочной беседе слово. Перед ним стояла задача надавить своим авторитетом и выбить из мальчишки дурь, уговорить вернуться в Ассингтон Билдингс. Хотя бы ради самого себя. – Ты… – Сэр, – Мэттью выдал слабо, но отрезал реплику Доминика так, что в голове мужчины автоматически прозвучало продолжение – «заткнитесь». Ховард напряженно сглотнул и тяжело выдохнул; глянул в свою чашку чая, пытаясь разглядеть на дне ответы на все свои вопросы. Неумение обращаться с детьми, предугадывать максималистские поступки – в этом Доминик превзошел всех самых имморальных людей. Но флюиды доверия сочились из глубин души Мэттью, пропитывая Ховарда маниакальной энергией, – в расслабленном движении Беллами чуть съехал по креслу и двинул ногой под столом. Сырые кеды коснулись мужской щиколотки. – Она не знает, – произнес Ховард, набираясь смелости перед замкнувшимся собеседником. Его нога потянулась вперед и вскоре плотнее прилегла к оной Беллами. – Спасибо… – дыхание Мэттью было напряженным. Он кидал мучительно-нетерпеливые взгляды под стол. – Ты же понимаешь, что нам придется поговорить? – голос Доминика вмиг стал звучать сурово, давление на Беллами повышалось, и парень метал взгляд по всему кафе, лишь бы не сталкиваться со своим соседом глазами. Мэттью прекрасно понимал, что, рано или поздно, им пришлось бы обсудить произошедшее. Серьезно, даже продолжительно, приходя к определенным решениям; не факт, что одобрительным. Упавшая рядом с Мэттом и Домиником случайная пара отсрочила диалог – их не должны были подслушать. – Тогда я предлагаю немного помокнуть, – и мальчишка поднялся с кресла, в одно мгновение исчезая из поля зрения за холщовой шторой летней террасы. Мистер Ховард незамедлительно проследовал за парнишкой, оставляя под чайным блюдцем достаточную сумму, которая должна была покрыть чек; терять Мэттью он более не собирался.

***

Они могли вести себя как угодно, но вместо этого Ховард только и делал, что вечно оглядывался по сторонам, словно находился в бегах, преследуемый федеральным бюро. Отделаться от расследования мужчине было гораздо легче, чем от будоражащих кровь чувств к мальчишке. Дождь не переставал поливать мостовые и тротуары. Сейчас, начиная с этого дня и до конца вечности, Доминик имел полное и законное право на малыша Беллами – влюбленного в него мальчишку, желающего быть рядом как минимум по вечерам, на крышах Мэрилебона. Ховард не просил большего, довольствовался объятиями и продолжал корить себя за то, что поступает анормально. Но разве Мэттью хоть на секунду был против? Пока мальчишка увлеченно разглядывал заряженный в кафе мобильный телефон, у Доминика было время подумать над своими чувствами и принять исключительное решение: продолжать или же прервать общение с Беллами. Единственное, что его смущало, так это то, что никакой закон не смог бы убедить пылкую Мэрилин в правомерности и допустимости действий. Когда речь шла об ее сыне, уголовный кодекс для нее становился анахроничным фолиантом. Что ж, оно и отлично: для Доминика Ховарда эти сшитые бумажки и вовсе не существовали. Беллами же выкинул из своей головы все печально-мрачные мысли, проверяя миллионы пропущенных звонков и смс-сообщений на мобильном телефоне: он не успевал обновить почту, когда сыпались новые оповещения. Нападки от переживающего Тома, сорок шесть пропущенных от него же и два – от Моргана Николлза, сообщение от премилой одноклассницы Тани и еще несчетное количество бессмысленных уведомлений, в рядах которых упоминались и Мэрилин Беллами, и неизвестные номера.

Если ты думаешь, что это весело, то иди на хуй. Я начищу тебе задницу, как только увижу, уебок. – Том Мэтт, ответь Кирку, он очень переживает. Мы все тоже. – Таня

И одно сообщение, зацепившее внимание парнишки сильнее остальных:

Здравствуй, Мэттью. Произошло недоразумение. Ты сейчас вряд ли станешь слушать меня, поэтому, прошу, возвращайся домой. Встретимся на крыше и поговорим. – Неизвестный

Теперь Беллами знал номер сотового мистера Ховарда. На лице парня замелькала улыбка – он радостно глянул на Доминика и улыбнулся еще лучезарней. Мужчина краем глаза заметил пронзительный взгляд в свою сторону и тут же повернул голову, сталкиваясь с Мэттью; мрак рассеялся, на его место пришло долгожданное решение. Обдуманное и выверенное. Ховард вспомнил строчку из песни, которую Беллами играл ему, показывая свой талант на практике, – да, теперь мужчина точно не согласится на меньшее. Ни за что. – Ну и. Куда же ты сбегал? – О, мистер Ховард… – мальчишка слабо посмеялся, опуская голову и пряча веселые глаза. – А я говорил вам: если вдруг, вы знаете, где меня искать. Дрожь пробежала по спине Доминика. – Я поехал туда первым делом. Не нашел. – Значит, плохо искали, – Мэттью пытался журить – неосмотрительно в его положении. Ховард настроился серьезно ввиду перспективного разговора. – Сегодня особенный день, правда? – намекнул он, сыграв уголком губ. – Девятое июня, – Беллами пожал плечами, отстраненно глянув к реке. Он терпеть не мог это число. – Самый обычный. Ховард понимающе качнул головой и улыбнулся, пряча эмоцию от Мэттью. Мальчишка все еще не знал, что Доминик был в курсе. – Мне кажется, что нет. – Вам кажется, сэр, – устойчиво-грубо попросил Мэттью, все же ускользая от содержательного разговора. – Сегодня я чуть более уставший, чем обычно. Это все. Взгляд Ховарда говорил за него. – Тогда расскажи мне о таких же трех предыдущих днях. Раз уж все они обычные. И Беллами повествовал Доминику о том, как провел не самые лучшие три дня в своей жизни, перебиваясь с хлеба на воду и бессонно скрипя твердыми матрасами в пресных яхт-клубах. Голос мальчишки звучал скверно, пару раз дрогнул от сдержанных слез; лицо Мэттью являлось зеркальным отражением пришедшихся на его голову событий. Усталый измученный вид, синеющие сквозь бледную тонкую кожу вены, мешки под глазами, опухшие веки и в таком же состоянии нижняя губа, покрасневшая, нервно разодранная зубами. Только сейчас Доминик позволил своему взгляду остановиться на лице мальчишки и внимательно рассмотреть каждую деталь, отдельно испытать манию взглянуть на губы, заметить обострившуюся линию скул, полюбоваться дрожащими ресничками. Наградить эти голодные губы поцелуем – дикость. Мечтать лишь о едином прикосновении к загрязненной дешевой пылью юной коже, с редкими прыщиками и пробивающейся щетиной, – вот оно, блаженство. Беллами со смехом рассказывал, как давился тухлым кофе. Как строил из себя достигшего двадцати одного года для пропуска в пивной бар, восемнадцати – чтобы продали пачку сигарет. Мальчишка мог шутить и солнечно улыбаться, изображая смешных уборщиц и пьяниц; мог зажигать фальшивые голубенькие искры в глазах и всем своим видом кричать о полном благополучии. Но Доминик читал в этих глубоких глазках все ту же притупленную обиду, ноющее разочарование и душевную пустоту, бездумную, леденящую кровь. – Сегодня далеко не обычный день, – вдруг произнес Ховард, когда мальчишка замолчал и невинно вымаливал продолжения. Они остановились у Блэкфрайерс-бридж, сверля друг друга понимающими взглядами. Тоска по вечерам на крыше напомнила о себе щемящим зудом. Сегодня Беллами исполнилось шестнадцать. Первым двинулся Мэттью. Неожиданно апатичный, озябший без материнского тепла, пытающийся разглядеть в милом соседе не то отцовскую поддержку, не то взрослую любовь, скромным котенком он прижался к Доминику, без доли робости поддаваясь вперед и утыкаясь носом в воротник мужского пальто. Ховард ждал этого еще с того момента, когда принял Беллами в секундные объятия на пороге Ассингтон Билдингс. Ладони Доминика замерли чуть выше пояса мальчишки. В этих объятиях человечность разрушалась и созидалась вновь. И дождь укрывал их, стоящих посреди Викторианской набережной, впервые обнимающихся по-настоящему.

*** Белгравия, Вестминстер, Лондон, Англия, Великобритания

Шум не стихал ни на секунду, предупреждая о загруженном трафике в центральной части Лондона. Мэттью, на некоторое время попрощавшись с мистером Ховардом, выбрал самое запруженное людьми место в окрестностях Белгравии, спрятавшись на глазах тысяч человеческих душ. Хард-Рок Кафе – так себе атмосфера для серьезного разговора; именно поэтому Беллами ждал Томаса Кирка здесь. – Выблядок, – прогремело со спины, и Мэттью подпрыгнул на месте, когда на плечо приземлилась дружеская рука, специально утяжеленная. – И тебе привет, – парень слабо улыбнулся, морщась от удара – Мэтт был таким хрупким. – Серьезно? – Кирк горел злостью, присаживаясь напротив друга, поведя бровью в недоброжелательном жесте. Руки Тома были соединены в кулак, он чуть подался вперед, темным взглядом черно-карих глаз сверля собеседника. – Ты и центральный Вестминстер? – А почему нет? – Это как я и чей-то член в моей заднице – вещи несовместимые. Томас рассмеялся. Беллами сглотнул соленый ком плохих предчувствий, едва не бледнея на глазах. – Я просто подумал, – мальчишка не подавал растерянного вида, – что в самом центре Лондона тебе будет сложнее меня убить. К счастью, теперь посмеялись оба. – Я жду. После секундного молчания Том кинул взгляд понастойчивее. – Если ты не забыл, у меня сегодня день рождения, – мальчишка попытался надуть губки и сделать обиженный вид. – Как будто для тебя это что-то значит, – Кирк скептически двинул бровью, после чего, сменив тон голоса на издевательский, прошипел: – С днем рождения, гондон. От любопытного наседающего взгляда нельзя было отделаться. – Господи, неужели вы и правда меня потеряли? – новый пришедший в голову вопрос не оказался лучшей альтернативой. Собеседник Мэтта безбожно закатил глаза, когда интонация стала риторической. – Где я был? Серье-езно, Кирк? Все ты знаешь. – Я там был, – речь шла об известном порте. – Ты не первый человек, который говорит мне это. – Он тебе не отчим. С этого момента диалог принял болезненные обороты, поражая Беллами; как чутко Том прощупал параллели между самим собой и загадочным Домиником Ховардом, выдавая мысли враз. Мэттью резко побледнел, теперь неспособный переключиться, цвет его глаз стал каким-то более блеклым; реснички судорожно задрожали, линия губ сжалась, скулы напряглись. – Я твой лучший друг, почему нельзя было сказать мне правду? – в голосе Кирка шаталась обида. – Ты так нагло врал мне, Беллами, что, знаешь, я уже готов… – Том, – Мэтт отсек хладнокровным рывком – не без дрожи. – Если ты от меня откажешься, у меня не останется больше друзей. Мальчишка не старался вызвать жалость, но именно это у него получалось с отдачей на профессиональном уровне. – А как же твой сосед? – укоризненно. – Господи, Том! – несколько посетителей кафе обернулись на источенный Мэттом звук; тот вмиг смутился и убавил громкость. – Я обязательно расскажу тебе, но не здесь и не сейчас, не сегодня, не завтра, я… – Ты такой охуевший, – прозвучало разочарованно, пока Беллами мутил воду. – …обещаю. Томас попытался войти в положение друга, проявляя некую долю снисходительности и понимания, – качнул головой, тяжело закрывая глаза. Сверстники отвлеклись на кофе, принесенный официантом. – Ну, что я могу тебе рассказать… Беллами собирался повествовать уже вылитое парой часов ранее в более упрощенном варианте. С лучшим другом можно было не опасаться ругательств, передающих энергичность, тогда как при Доминике мальчишка был аккуратен в выражениях. – Я жил в каком-то обдолбанном дерьмовом яхт-клубе, ничего не ел, днем гулял подальше от людей, а ночами сдыхал от ебучей бессонницы и дрочил на рассвете, пачкая облеванный матрас. – Выговорился, – усмехнулся Кирк. – Выговорился, блять, – поддержал Мэттью, вновь понижая голос, когда переходил на эмоциональность. Повисло молчание, чашки горьковатого кофе опустели. Рассчитавшись за барной стойкой, парни шагнули на улицу, держа курс к метро; Кирк разрушил тишину первым. – Теперь отвлекай меня от темы твоего загадочного мистера-икс, иначе я заставлю тебя все рассказать прямо сейчас.

***

Увести Кирка от нежелательного диалога оказалось достаточно просто. Мэттью, пускай и не отличался блестящей дикцией ввиду определенных дефектов речи, быстро заболтал Томаса, и, выходя из кафе, парни уже обсуждали нечто относящееся к школе. Вечер надвигался незаметно, сумерки роптали синеватой лондонской дымкой. Договоренность – встретиться на крыше в обусловленное время, – и Беллами собирался ее нарушить. Разговор с матерью состоялся короткий: мальчишка без всяких подводных камней объявил Мэрилин, что их прекрасный сосед уговорил его остаться и не совершать глупых необдуманных поступков. В противном случае, все могло закончиться достаточно плачевно для каждого, кто оказался впутанным в этот треугольник. – Я настолько растерялась, что и не подумала над подарком тебе, – голос Мэрилин был как будто на пару тонов выше, дрожал и робел. – Мне и не надо, – фыркнул мальчишка. – Я возьму пару бутылок твоего вина из холодильника, вот и будет отличный подарок. Мы с Кирком их с радостью разопьем. Беллами играл в театр одного актера, разводя перед матерью некую сценку. Его голос звучал вальяжно, свысока, словно женщина была должна своему сыну, виновная во всех мировых бедах; но разрушила Мэрилин лишь счастливую картинку, сахарную идиллию детских грез. В качестве наказания – спектакль. Главный герой – мальчишка, уходящий праздновать день своего рождения к лучшему другу. Он берет бутылку красного сухого и пичкает рюкзак ненужными вещами, строя добропорядочный вид ухода с ночевкой. Уже пару минут спустя он любезно прощается с мамочкой, выкатывается из квартиры и даже не предупреждает о времени возвращения. Говорит лишь: «вернусь», и это как-то обнадеживает страдалицу. Вот и исполнители: звезда экрана Мэттью Джеймс Беллами, актриса второго плана, мать мальчика, – Мэрилин Беллами. Тут-то Мэтт и отступил от договоренности: не в том плане, что действительно намылился к Томасу Кирку, – он решил наведаться пораньше. Спуститься по уже знакомым и замусоленным в памяти двенадцати ступенькам, устало прошагать пару ярдов с затаенным дыханием и, аккуратно придерживая бутылку вина за узкое горлышко, постучаться в дверь. Визит. Неожиданный и спонтанный. Измученные тяжелым днем глаза, еще сильнее впалые от голода скулы, растрепанные колючими лохмотьями волосы, немытые и неопрятные. Во взгляде была уверенность, но какая-то нетвердая, чуть затуманенная, бесформенная; ни намека на самонадеянность и что-то в этом роде. Костяшки, обтянутые бледной белой кожей, отдали ритмичный стук по дереву входной двери; это в два счета спровоцировало звуки за стеной: медленные и даже вялые шаги, хриплую прочистку горла, легкий кашель. Мистер Ховард уже ожидал чего угодно, когда увидел мальчишку на пороге своей квартиры. Беллами со взглядом замученного каторжника устало поднял руку, в которой держал бутылку, демонстрируя наличие алкоголя Доминику – у того по венам пробежал жар. Все складывалось до жути неприлично. – Входи, – пришлось во второй раз прочистить горло. Нагрянувший с бутылкой вина малыш Беллами. Такого в планы Ховарда не входило. Мэттью прошел внутрь и как-то по-хозяйски упал на диван, предварительно отдавая темную бутылку Доминику. Вечер начинался.

*** Мэрилебон, Лондон, Англия, Великобритания

На выступе чуть влажной крыши покоились наполовину полные бокалы. Разморенный Мэттью, не заботясь о чистоте своих брюк, сидел в позе лотоса на самой поверхности крыши, ласково покачивая головой и все время вздыхая. Доминик, согнув одну ногу в колене, нашел себе место рядышком с Мэттью; распахнув пальто из-за внутренней тесноты, не сводя глаз с раскрепощенного и уже захмелевшего Беллами, мужчина любовался живописной картиной. Стандартная бутылка вина была практически распита, алкоголь уже вовсю струился по венам – эти забвенные моменты представляли Беллами в совершенно ином свете. Ховард глядел на своего юного соседа и все время думал, думал об этом несносном мальчишке: Мэттью вмещал в себе смертельный ураган, распустившийся на сердце райский сад цветов, способных отравить, и щекочущих ребра бабочек. И незаполненная украденной любовью грудь вздымалась с пустотой, но Беллами верил: это ненадолго. Темпераментный, выросший достаточно рано из-за потери отца, проницательный, не позволяющий подобраться к своей душе. Мэттью лишь дразнил запахом своих ядовитых цветов, не подпуская ближе. Этот ютящийся в коконе секретов мальчишка и он, погрязший в собственных мыслях и мрачности прошлого Доминик, – два таких запредельно разных человека, объединенные таинственностью. Они еще тогда, в апреле, отдали друг другу свои души на растерзание и вечное хранение. Язык Мэтта становился его же собственным врагом, свободным и развязным, живущим вне горячего тела. Мальчишка словно читал мысли своего мистера Ховарда: – Нас связывают глубокие меланхолии и общее саморазрушение, к которому мы сами себя и толкаем, – голос хриплый, низкий. Доминик и не заметил, как между пальцами Мэттью вновь оказалась тонкая сигарета, уносившая с собой последние минуты девятого июня. – Хочешь поговорить об этом сейчас? Меланхолия и саморазрушение. Мэттью и мистер Ховард. – Да, но мне холодно. Алкоголь подействовал окончательно: парнишка практически прижимался своим плечом к колену Доминика – так близко они сидели этим прохладным вечером. Одной фразы было достаточно. Незаконченная сигарета была потушена ботинком, бокалы оказались в крепких руках, а бутылка, пустая от финальных глотков Ховарда прямо из горла, осталась на крыше как след их пребывания. На расстоянии неприличных дюймов шатающийся мальчишка и мужчина медленно спускались по скрипучей лестнице, пытаясь не шуметь в целях не беспокоить Мэрилин. Напрасно она думала, что ее предельно честный сыночек уже второй час веселился со своим лучшим другом.

***

От ужина пьяный Беллами отказался, лишь удалился в уборную, извиняясь сто раз. Оставшись один, Доминик прибрался на кухне и долгое время крутил в руках бокал, предназначавшийся для Мэттью: пытался разобрать отпечатки узких губ, присматриваясь к разводам на поверхности стекла. Изможденный разговор практически вырвался наружу. Мальчишка опустил такую откровенную, завуалированную метафорами фразу, что Ховард теперь просто не мог оставить возникшее возгорание вот так, без продолжения. Мэттью закончил со своими делами. Доминик уже сидел на диване, закинув ногу на ногу в ожидании гостя. – Присаживайся, – он пригласил его жестом. Заторможенная реакция Беллами отобразилась в виде скользкой улыбки, выступившей на покрасневшем лице спустя лишь пару мгновений. Слабые нейроны, попавшие под алкогольное опьянение, шутливо переговорили между собой дымчатую информацию. – Мы не закончили. – А я так хочу спать… – Мэтт наигранно зевнул, после чего пьяно заискрился; мальчишка отлынивал от разговора уже во второй раз, очевидно, окольно осознавая, к чему привел обоих. – Можно я останусь у вас, сэр? Пушечный выстрел. Другой бы подумал, насколько беспардонно это прозвучало, но только не Доминик. – То, что ты сказал тогда… – Боже, мистер Ховард, это было так сгоряча, так глупо! – Мэттью сам не ведал, что несет. – Я поступил очень неправильно, говоря вам то, что… Внутри мужчины все болезненно сжалось; неужели признание, солнечные взгляды, милые намеки в виде робких движений – все зря, все ложь? Это раззадорило Доминика и направило его в то самое кишащее демонами русло, беспощадный язык бешено завертелся. Молчать больше нельзя. – Ты абсолютно не умеешь врать, Мэттью. Напористые слова наполнили голубоглазый взгляд беспристрастием. Беллами беспрекословно сел рядом с Ховардом. – Я вижу все по твоим глазам, я вижу, как ты смотришь на меня, как относишься ко мне – я не слепой. Ты соврал мне о своем возрасте, как будто с помощью этой лжи мы смогли бы идти против закона! Ты признался мне в своих чувствах, хотя я так мерзко поступил с тобой. Знаю, неправильно, знаю, что я сам во всем виноват. Потому что… Он заглох, чтобы дать себе отдышаться. Парнишка вжимался в диван, когда Доминик чуть ли не нависал над ним, опасно расположив напряженную ладонь рядом с дрожащим бедром Мэттью. Парня разоблачили, вывернув его секреты, его неправду. Придется ошпариться. – Я не знаю, как, но ты разгадал меня, – сумбурно выдохнул Ховард. Обстановка накалялась, становясь интимной. Выдуманная, скорее наколдованная совесть страдала и просила остановиться, умоляла прекратить все это сейчас же, раз и навсегда. Мальчишка сглотнул застрявший в горле клубок собственных догадок: те самые зацепки о присутствии между ними его матери, взгляд Доминика, ежедневные диалоги, объятия. – Так, значит, я был прав? – робость зашкаливала – опьяненный подросток был так напуган. Ховард отпрянул, перемещаясь на противоположный конец дивана, и мастерски сменил тему разговора, задумчиво мыча. – У меня два спальных места: диван и кровать. Выбирай сам. Он на мгновение задумался, способен ли пустить мальчишку в свое мрачное подземелье, именуемое спальней. Ховард позволит, но не даст возможности углубиться в кошмарные тайны. – А где спите вы, сэр? – голосок Беллами звучал наивно тонко. Он все-таки оказался прав. – По-разному, – Доминик усмехнулся, расслабившись, переведя дух. – После виски могу отключиться и на диване, здесь, в гостиной, – мужчина похлопал по спинке, на которую облокотился Мэттью, – а так, вообще-то, в спальне. – Значит, вы и сегодня будете там спать? – хозяин квартиры все никак не мог понять, к чему именно клонил Мэттью. Парень отвечал извечными вопросами на вопросы, сооружая тайный смысл. – Если ты не откажешься спать на диване, – по лицу Ховарда скользнула улыбка; он начинал догадываться. – Да. – Тогда я выбираю кровать. Неожиданно? – Отправляешь меня на диван? – мужчина пытался не думать, но совесть уже отвешивала ему пощечины за преднамеренное предательство. – Собираюсь разделить вашу кровать с вами, – бездыханно выкинул Беллами, лишь после добавляя: – Сэр… Мир на секунду перестал существовать; Доминик выпал из реальности и именно в этот момент окончательно осознал, что безысходно погряз в этом мальчишке. Дико. – Ты был прав, Мэттью, – решительно заявил Ховард. Вот оно – такое долгожданное «ты прав». Парень мгновенно заискрился и, перескочив барьер стеснительности, кинулся через весь диван прямиком в объятия, уже открытые и готовые принять. – Скажи это снова, – держа в руках мальчишку, Доминик попросил достаточно настойчиво, будто признание являлось требованием. – Пожалуйста. – Что именно? – лукаво прошептал Беллами, и если бы он не уткнулся носом в плечо мистера Ховарда, тот явно увидел бы улыбку. – То, о чем мы оба знаем, – ладони Доминика скользнули чуть ниже, оставаясь на поясе Мэттью, отчего мальчишка дрогнул. На мгновение повисла тишина, напоминающая о чем-то уже далеком, апрельском, когда мрак тайны казался неисчерпаем. Беллами, ничего не сказав, выскользнул из объятий и шатнулся в сторону спальни, заливаясь красками стыда.

***

Полумрак спальни не позволял разглядеть все сполна, предметы чертились синеватым силуэтом: мольберт и холсты, грузный шифоньер, кровать с высокой спинкой, миниатюрные картины возле мутного зеркала и чернеющее пятно на стене. Оглянув все это, привыкнув к темноте и поморгав глазами, мальчишка плавно опустился на краешек кровати, стесняясь каждого своего движения в пределах спальни; Мэттью мгновенно вспомнил, что в свою комнату он мистера Ховарда так и не пустил. – Не бойся, – успокоил мужчина, позволив себе расстегнуть верхнюю пуговицу своей тесной рубашки. – Я могу выйти, если тебе нужно раздеться. Кокетничать Мэтт не собирался – это было видно. Он легко мотнул головой и, отворачиваясь, принялся медленно стягивать с себя рукава свитера, как раз принадлежавшего Доминику. Остановившись на половине, парень обернулся через плечо и тихо попросил: – Вы могли бы дать мне свою футболку? Ховард добродушно усмехнулся, открывая дверцу шкафа и выуживая оттуда майку – она должна была прийтись Беллами в самый раз. Мэттью благодарно сомкнул веки и как-то стыдливо натянул на себя данное, аккуратно уложив объемный свитер рядом с подушкой. Доминик был сбит с толку, взятый алкоголем. Отвернувшись от требующего того Беллами, не видя его горящих щек, он свободно расстегивал рубашку, меняя ее на домашнюю одежду. Мальчишка мог слышать, как прозвенела пряжка ремня, как спускались джинсы, как Ховард шагнул в свободные штаны – все это добавляло румянца улыбавшемуся Беллами, оставшемуся в уличных брюках, неприлично грязных с улицы. Повернувшись друг к другу, не прибегая к включению света, они видели огонь даже в темноте. Мэттью забрался в постель с ногами, мгновенно прячась под легким одеялом; мужчина медленно опустился на кровать, жадными глазами впиваясь в Беллами. Искры бушевали между ними, сверлящими один другого буравчиками глаз. Какие-то крошечные десятки дюймов от лица до лица, неаккуратное движение – и их ноги могли бы соприкоснуться. Парень завороженно глядел на мистера Ховарда, ожидая некого чуда; мужчина же просто наслаждался, лицезрев малыша Беллами так откровенно рядом. – С днем рождения, Мэттью, – прошептал Доминик хрипло, ненавязчиво улыбаясь. Мальчишка был приятно удивлен, озаряясь на глазах, даже чуть дергаясь в постели. – Я не хотел, чтоб вы… – Узнал? – словил Ховард. – Узнали… – виновато прошептал Мэтт, вдруг пряча глаза. – Твой день рождения оказал хорошую услугу нам обоим. Но у меня совсем нет для тебя подарка. Здесь наивность могла сыграть злую шутку – Ховард говорил с такой искренней жалостью, так театрально облачал свой взгляд в виновный грим. – Это легко исправить, – ответил Мэттью еле слышно. Улыбка пробежала по его лицу. На Доминике был написан любопытный вопрос. – Я вижу, вы знаете. Этих слов было вполне достаточно, они заменяли ту оставшуюся на кончике языка просьбу. Доминик метнул пылкий взгляд на губы мальчишки – там четко запечатлелось: «поцелуйте меня, сэр». Шелест простыней стал единственным свидетелем. Беллами целовался неумело, кусаясь и пунктирно дыша; Ховард чувствовал это, сгорая изнутри, когда они придвинулись друг к другу. Влажные ладони заняли место на плечах, мужские руки упокоились на поясе дрожащего мальчишки. Прикрытые глаза, волнующиеся реснички, покачивающееся дыхание. Все было как в том трепетном сне Мэттью – ему едва ли хватало сил на осознание случившегося. Он еще не до конца верил, что они действительно смогли себе это позволить. Беллами сжал плечо Доминика, чтобы лишний раз удостовериться, что это не иллюзия и не бред его больных фантазий; мужчина ответил на это более уверенными движениями. Мэтт задыхался от переполняющих его эмоций, от нехватки по неопытности воздуха, и все шумно вбирал в себя жаркий кислород. Волнение с бешеной скоростью бежало по венам, сердце колотилось и рвалось из груди, легкие сдавливались ребрами – здесь выпускались бабочки, спорхнувшие эффектом. Жар в нижней части живота незамедлительно следовал к паху, выдавая возбуждение; такой восторженной малости было достаточно обоим. Они вовремя отстранились друг от друга. Бездыханно покоясь в электризованном пространстве, мальчишка не смел открыть глаз в первые мгновения, опасаясь встретиться с осуждающим взглядом Доминика. Какая теперь разница, какую роль сыграет возраст? Что будет дальше, какое их ждет будущее, в какое путешествие они отправлялись, оказавшись здесь, вдвоем? Было ли до этого дело, когда завершился день, разрешающий практически все? День, когда самое сокровенное, о чем не смел дышать мальчишка, стало возможным. – Я влюблен в вас, мистер Ховард, – невыносимо прошептал Беллами. Немного промолчав, отловив правду в синеглазом взоре, Доминик смог выдавить из себя невозможное, прогибаясь под болезнью: – Взаимно, Мэттью. Он блеснул глазами, напоследок одаряя мальчишку преисполненным взглядом, не планируя оставаться с ним в одной постели: – Спокойной ночи, – и на губах осталось шелковистое обращение. – Добрых снов, сэр, – звучало неровно и смущенно. Дождавшись, пока Беллами уснет, Доминик вылез из-под одеяла и оставил разморенного Мэттью в своей спальне, напоследок проведя холодной рукой по его плечу, бережно прикрывая плотную дверь. Немного отдышавшись, Ховард осознал все произошедшее и в исступлении обрушился на диван, замирая в гостиной. Здесь он надеялся найти спокойствие и здоровый сон – напрасно. Разве можно было по-детски крепко сомкнуть глаза в эту ночь?