The Great Shipwreck of Life

Depeche Mode – Corrupt

Скрываться под маской приличного человека, строя из себя законопослушного англичанина, оказалось заданием простым, своеобразным пунктом в перечне условий свободы. Работая на влиятельного дядю, Ховард готов был преклонить перед ним колени за предоставленную возможность продолжать не обрамленную камерой жизнь, глотая свежий воздух и благодаря судьбу за то, что не похоронила его в двадцать восемь молодых лет. Оправдание в суде было делом рук Энтони Картера, замявшего все улики; Доминику повезло, ведь он работал крайне аккуратно, оставляя минимум следов и не делая много шума. И Ховард жил бы так дальше, навсегда попрощавшись с криминальным прошлым, рисуя себе картины, попивая дешевый бурбон и трахая лондонских шлюх, если бы юный демон не придавил мораль и совесть, только начинающих восстанавливаться и сколачивать из Доминик обычного человека. Все же он был рожден для свершения великих дел, грязных, пачкающих душу темными пятнами, а одежду брызгами крови. Отчего же так сложно было принять свою сущность, к чему затрачивать на это необъятное количество энергии? Обязательно ли было уклоняться от своего настоящего «я», когда ты был создан именно таким, чтобы вновь к нему же и вернуться? Определенно, да – чтобы встретить на жизненном пути мальчишку по имени Мэттью Беллами. Пистолет все еще был приставлен к размозженному черепу парня, которого Доминик не знал и вряд ли мог знать; он не имел привычки интересоваться, чем именно бедняги заслуживали такую смерть. Пошел ли против грозного Энтони, навредил ли кому-то из приближенных – Ховарду было наплевать. Вернувшись в эту прежнюю кожу, пропитавшись насквозь, безжалостно и пустотело, ему было гораздо комфортнее, и глаза его стали ярче, смотря на мир теперь в особо кровавом свете. Чудовище. Настоящее чудовище. И мальчик рядом с ним – дьявол в ангельской плоти. И оба они фальшиво скрывались под мантией порядка и приличия, сверкая глазками исключительно по-доброму для общества и до безобразия открыто друг перед другом; по вечерам они оставались под невинным небом, а после укрывали себя ночной тайной, погружаясь в атмосферу горькой, но такой искушающей и обжигающей правды. Хотелось залезть под кожу, пропитаться полностью, вывернуть наизнанку и расцеловать без исключения каждую клеточку, полыхающую грешным пламенем ада. Огонь звал чувственным шепотом, стрекочущим на ухо, что искупление грехов безвозвратно утратило свою суть. Так чего ждать? Горячо ворвавшись в пределы Ассингтон Билдингс, Доминик едва ли воздержался от того, чтобы не наброситься на дремлющего мальчишку. Вожделение отражалось во вполне естественной реакции, и Ховарду понадобились уединение и ледяной душ, чтобы смыть с себя это безответное возбуждение. Руки, бедра, дыхание, ниточки мозга, мысли и неиссякающий поток искрящегося желания были переплетены между собой криволинейно, импульсивно, союз их тянулся до бесконечности. Медленными струйками росистого пара поднималось утро, зажигая огни над горизонтом. Сердце мрачнело, загнивало, мораль была отброшена окончательно, а снаружи все было мнимо безупречно, свято, разбавлено белым. И только сейф остался раскрытым нараспашку, сомнительно пряча в себе и оружие, и запачканный кровью с Уэмбли глушитель.

***

Проснувшись рано, Мэттью раскрыл глаза и, испытывая странный эффект дежавю, уставился на сине-железное пятно, темнеющее в поверхности стены. Распахнув свои преступные объятия, сейф манил неизведанностью, целой клоакой удручающих тайн. Руки Доминика сжимали крепко лишь на первый взгляд, и выбраться из них не составило труда; большей задачей было провернуть это бесшумно, не потревожив чуткий и прощупывающий пространство сон мистера Ховарда. Мальчишка поступательными движениями выкарабкался из теплых рук, скидывая одеяло; Беллами еще ни разу не просыпался раньше Доминика, оказываясь рядом с ним так близко. Чуть пошатываясь на еще сонных ногах, аккуратной мышкой шагая по ковру, парень приближался к бездонной пещере тайн, завуалированных в виде отпечатков на рукоятке огнестрельного оружия. От мира утаивалось многое. Холодные глушители для стрельбы в упор, пистолеты и автоматическое оружие, разобранная снайперская винтовка и полный комплект оборудованной установки. «Поцелуи в плечо» пользовались редким спросом, больше всего сколов и потертостей оказалось на глушителях и самозарядном пистолете. И капли вчерашней крови горели на одном из них. В первую очередь мистер Ховард был уверенным в себе психологом. Он удачно втирался в доверие жертвы, искусно улыбаясь им при случайной встрече в метро; нападал без предупреждений, сбивая с толку, заставляя страдать и трястись от безнадежности. Он регулярно проводил рекогносцировку: Доминик знал все пути проходов, содержал точные карты криминальных столиц в своей голове, он был стратегом и неизменным тактиком. Умение выжидать также сопровождало его все те годы, что он проливал кровь по миру, – эмоции должны были оказываться подавленными, чтобы не попасть под предательский прицел. И как же ловко можно было перевести все эти заметки в метафору, обращая ее к Мэттью и принимая во внимание его развивающийся синдром. Доверие жертвы, каковой Беллами являлся в добровольно-принудительном порядке, постоянное нахождение в ожидании чего-то нового и большего, и эта бесчувственность, полнейший нейтралитет по выражению эмоций снаружи, стремление к таковому внутри. Во всем этом был безжалостный мистер Ховард, к которому чертовски привязался Мэттью, погрязнув душой и уже частично телом. Беллами не мог знать названия и предназначения каждого оружия, но то, что он видел, определенно, поддавалось развитому во всех аспектах мышлению. Секунда – и мальчишка без труда понял, чем именно Доминик промышлял раньше; судя по свежей и все еще багряно-наливной крови на одном из пистолетов, продолжал заниматься и по сей день. Микроскопическими вибрациями холод пробежал вдоль Мэттью и заставил его плотно застыть ногами в ковре, едва ли держась, чтобы не упасть в обморок от состояния мгновенного шока. Тайны-тайнами, но о таком парень вряд ли осмелился бы подозревать, даже тогда, когда Ховард рассказал об армии или пошутил про преступный мир и чертов кальвадос – все это казалось таким безобидным, солдатским.

А если окажусь маньяком? Скажем, что, если я пил кальвадос из французского стекла где-нибудь в Лас-Вегасе, в кругу преступников?

Вслед за поражением шалящих нервов ворвался ожидаемый хаос. Все это заставляло кровь Беллами закипать и жадно сглатывать; только теперь Мэтт до конца понимал, насколько мистер Ховард мог быть грубым, без сожаления и пощады расправляясь с ним. Он не знал, чего ему хотелось больше: умереть прямо сейчас, на месте, или сорваться и кинуться в бега. И Беллами стоял как вкопанный, не отрывая взгляд от запекшейся крови, рассматривая садистскую сталь. Стоило ему начать дышать и развернуться, как перед ним вырос мистер Ховард. Его грозный силуэт вдобавок к испепеляющему взгляду давил сильнее самых тяжелых бетонных стен неродного дома. Доминик читал все в глазах Мэттью – Мэттью читал все в глазах Доминика. Вновь испуганный, подвергшийся прессовке сознания, Беллами сорвался с места, в спешке врезаясь плечом в дверной косяк, и ошеломленным бегом направился к выходу из Ассингтон Билдингс, бежать прочь.

***

Хлопковая ткань мужской футболки растянулась и треснула по швам, расходясь с рвущимся звуком; напряжение в одну секунду ослабло и повалило мальчишку на пол, заставляя того распластаться в проходе между коридором и гостиной. Взрослые руки безжалостно хватали парня за запястья, едва ли не выворачивая их в суставах, и Мэттью, с шокированным страхом в выражении лица, прогибался в спине, задыхался, отмахивался, вряд ли соображая, зачем и почему убегал от мистера Ховарда. Отчаявшийся мальчишка хватался за ворс ковра, пытался вновь подняться и рваться дальше, покидая дом, выбегая из Лондона, сходя с земного шара, лишь бы было время побыть в одиночестве и осмыслить произошедшее, увиденное, не поддающееся объяснению. Проблеск надежды – и слабенький огонек свободы тут же потух, когда на скованной хрипом шее сжалась сильная рука, душащая и давящая всей силой на кадык; мужские пальцы больно впивались в четкую линию прорисовывающихся скул, и Беллами резко оказался прижатым к стене. Поврежденное ударом плечо ныло и кололо. Поначалу мальчишка даже позволил себе выдавить криво-слабую улыбку, но боевой оскал и налитые яростью глаза Доминика внушали самый жуткий страх, который Мэтт когда-либо испытывал. Длинные реснички парня наливались влагой жгучих слез. Он обезумел и не мог кричать – настолько силен был ужас. Вы не тот мистер Ховард, не тот… От передавленного воздуха белки глаз Мэттью становились красными, зрачки сжимались до своих точечных переделов, а синяя радужка словно хрусталь разбивалась и заполнялась симметричными трещинами, слезы лились через край. Беллами едва ли дотягивался носочками до пола, находясь в удержании рассвирепевшим Ховардом, что значительно облегчало его мучения, не позволяя повиснуть. Он находился на волоске от смерти, эта перспектива его истребляла – он только и думал, что о собственной гибели. И мысли о солдатском прошлом мигом обернулись истинно мрачными, катастрофически пугающими. Сэр, сэр, мистер Ховард! Доминик… Сквозь зубы мужчины цедилось злобное шипение. Ховард ядовито нахмурился и плеснул, глядя умалишенным взглядом прямиком в заплывающие глаза Мэтта, медленно теряющего сознание. Ховард лишь сильнее сжимал насильственную руку. – Это не твое дело, ты меня понял?! – парень не мог ответить, лишь неслышно качал зрачками, бегающими обессилено и выкатывающимися из орбит. – Да ты хоть понимаешь, что все это значит?! Что вы грубый и бессердечный, как самый настоящий психопат-убийца. Доминик тормошил мальчишку, опасно отрывающегося ногами от пола и теряющего последнюю надежду на жизнь; дыхание парня было хрипло-озябшим, кровь стыла, все тело сводило судорогами – сердцебиение непослушно стучало свое последнее. – Я людей убивал! Во враждебной близости с Мэттом, в каких-то дюймах от щеки и дрожащего плеча, с оглушающим треском пронесся кулак мистера Ховарда, свободный от удержания парня. Сжатая на шее и толкающая кадык к трохеям ладонь чуть ослабла, позволяя ватным ногам Беллами опуститься на пол. Фанерная стена оказалась пробита густым ударом Доминика; Мэттью разрыдался в полную силу, едва вбирая спасительный воздух и пуская сопли, но взгляда мальчишка по-прежнему не отводил – боялся. – И меня убьете?.. – голосом смертельно больного спросил раздавленный парень, едва находивший силы, психологически сломленный. Но вы мой. И в вашей пустой душе прибережено место для меня. По скулам стекали атомные слезы, они выжигали на бледной и еще не опаленной летним солнцем коже трещины страданий и боли. Ярость в глазах невменяемого Ховарда угасла и сменилась сожалением. Дикая рука отпустила шею, кожа на которой покрылась фиолетовыми пятнами и пропускала каждую вздутую вену. Грубая ладонь медленно, лаская поврежденные участки, начала скользить к щекам, огибая челюсть и скулы, поднимаясь к впалым глазам и стирая из-под них слезы. Пальцы с немыслимой нежностью, подрагивая, спускались к подбородку, мгновенной задержкой минуя посиневшие губы. Вкладывая все самое несвойственное себе настоящему, мужчина взял Мэттью за подбородок и приподнял его голову вверх, обращая потухший взгляд на себя и разительно медленно приближаясь к губам Беллами, трясущимся и блеклым. – Никогда… – произнес Ховард больше с самой черствой ненавистью к самому себе, нежели с дрожащим шепотом, обращаясь к Мэтту и успокаивая его. Мой, мой мистер Ховард. Выражая сожаления за вспыльчивость, Доминик трепетно припал к холодным губам Беллами, трясущегося в поражении, но все же жадно хватающегося за крепкие плечи своими слабыми, вялыми пальцами. Кожа мальчишки побледнела, кое-где были видны легкие проблески синевы, но Мэттью насыщался поцелуем – ему было страшно. Полуразрушенная стена поднимала температуру. Лицо Беллами покраснело, сам мальчишка задыхался в коротких перерывах между разрывающимися поцелуями. Мужские руки собственнически шастали под разодранной футболкой, сжимали бедра, притягивая ближе, вдавливая тело в тело. Ажиотаж накрывал Мэттью, он терялся в себе и своих чувствах. – Мне страшно, – выдохнули кратко, с отдышкой. – Что я могу сделать? – лихорадил Ховард, оглаживая безнадежное лицо. – Что мне сделать, чтобы доказать обратное? Беллами кружило голову, он едва стоял на ногах, еще помутненный рассудок отказывался воскрешаться. Мэттью слегка бредил, но смог найти в себе силы, сглатывая страх: – Продолжайте, – попросил он сокрушенно. – Продолжайте, сэр. Доминик болезненно прижался к его губам, когда мальчишка проскулил и двинулся безбрежно – и к черту приличия. Они раскрыли все карты, осталось лишь перетасовать колоды и соединить их вместе: такую еще гладкую и едва ли потрепанную с повидавшей жизнь и сыгравшей тысячу партий. Перемешать самыми профессиональными карточными приемами, какими шарлатаны заманивают детишек. Здесь Доминик не был обманщиком, а Мэттью давно попрощался с психологической стадией ребенка; все подталкивало обоих к открытию шкатулки – аллегории наступления полнейшего доверия. Пепельная секунда – и в глазах Ховарда разражались темно-серые бури, приглашающие малыша Беллами закружиться в этой сумасбродной шумихе, вместе и рядом, близко, тесно. Пол под ногами плыл, терялась стена, не к месту попадался диван и валил на себя оба тела: Мэттью оказался сверху, прижатый к Доминику, держащему мальчишку крепкой хваткой за поясницу и то и дело скользящему ладонями ниже, на бедра. Удивленные глаза Беллами распахнулись и влажно моргнули. Поцелуй продолжился резким приливом, внизу живота рдяно загорелось, и парень прильнул к мужчине плотнее, когда любимые ладони пробрались под рваную футболку особенно высоко. Соскочив с дивана ловкими движениями, Ховард подхватил парня на руки и разрывающими пространство гостиной шагами проследовал в спальню, унося туда Мэттью, чтобы бросить на кровать и прижимать там весь день напролет.

***

Хлопнула дверь, легко натянутой веревкой механизма упали тяжелые шторы, с железным треском закрылся ненавистный сейф. В дневном и искусственно приобретенном комнатой полумраке Доминик приближался к кровати, на которой Мэттью навострил свое желание и несообразно торопящимися движениями скинул майку, оголяя юный и не до конца прорисовавшийся торс. Ховард любовался мальчишкой, сбрасывая ненужную домашнюю футболку, и Беллами мгновенно замер пожирающим взглядом на мужской груди, пульсирующими зрачками хватаясь ниже и останавливаясь на светло-густой дорожке волос, опасно ведущей к съезжающему поясу легких брюк. Он был охвачен страхом, но не смотреть не мог. Мужчина мучительно-выжидающими шагами подбирался к постели. Он становился все ближе, с каждым сокращаемым дюймом внося в пространство мальчишки огонек, коленями забираясь на кровать, наваливаясь на разгоряченного Мэттью, касаясь ладонями юных плеч и вжимая парня в матрас. Настигший ожидаемо, поцелуй тянулся липко, влажно; проявляющий настойчивое желание Доминик скользил языком в жаркий плен неопытного рта. Беллами, неаккуратный в особых движениях, поддавался мужчине и позволял завладеть собой, разрешал вжиматься в свой пах твердой эрекцией, податливо разводил ноги и обвивал ими бедра Ховарда, нависающего сверху и управляющего Мэттом. Сквозь легкую ткань домашних штанов, особенно так напористо и нарочито тесно, все чувствовалось в разы сильнее. В районе паха уже вовсю орудовали руки, съезжающие ладони скользили по горячей коже, первые вздохи, по-настоящему серьезные и вызванные чувственными касаниями по заветным местам, слетали в увлеченный поцелуй; комната наполнялась искушающим преддверием окончательного перехода через границы. Постепенно сползающие брюки, хлипко держащиеся на бедрах, открывали больше ощущений, приближали все к развязке действа. Неопытный, неумелый, но такой чувственный, выкладывающий всю присущую себе самоотдачу, Мэттью пытался сделать все и сразу, сходя с ума от столь близкого контакта. Доминик стаскивал с него брюки, бродил крепкими пальцами по готовому члену сквозь ткань белья, испытывал мальчишеское терпение и всячески издевался самыми приятными способами; обстановка дурманилась, насыщалась двумя телами. Воздух пах желанием. Их глаза выжигали противоположные, пожирая друг друга тонким блеском, отрываясь от подталкивающего на безумие поцелуя. Витая в страстных облаках, Беллами восстанавливал все движения, которыми он утешал свое собственное желание по ночам, мечтая хоть раз коснуться мистера Ховарда. Здесь выпал удачный шанс сделать все идеально, удовлетворить Доминика в реальной жизни, а не во снах и мыслях, держать в руках его член и сгорать от нетерпения получить нечто большее. Сминаемая простынь летела с матраса на пол вместе с последней одеждой, на плечах уже проступали полученные в процессе забвения поцелуями и касаниями синяки, шея мальчишки еще помнила те смертельные мгновения и пылала, внутри разжигался пожар. Оказавшись сверху, Мэттью на секунду переглянулся с Домиником, словно спрашивая разрешения на то, что он с самого начала хотел сделать. Мужчина сверкнул темными глазами, и тут же на плечах Беллами, предварительно и совсем неслучайно касаясь затвердевших сосков, сжались наседающие руки, давящие и заставляющие мальчишку поддаться, спуститься вниз. И парень потакал, упираясь ладонями в грудь и возбужденно дыша на кожу Ховарда сбившимся дыханием; съезжал ниже, напряженно сглатывал, дрожал в волнении. Расположившись между бедер Доминика, Мэтт, не веря собственным ощущениям, вцепился в руки мужчины, находившиеся доверительно близко, успокаивающе рядом. Ховард надменно улыбался, с испытывающим интересом глядя сверху на мальчишку, маячащего между его ног и неумело ласкающего ладонями. Беллами на щепотку секунды коснулся языком головки Доминика, тут же резко отстраняясь, поразив рецепторы специфическим привкусом. Он метнул взгляд наверх, получил смеющееся одобрение, вернулся к начатому и пару раз неглубоко взял в рот; сдавленно прокашлялся, дрогнул от запущенных в свои волосы уверенных пальцев, поддался вперед и выпрямился, виновато отказываясь. За волосы грубо потянули, прижимая кверху, заставляя вернуться обратно и срастись губами, переплетая языки, пока новые капли смазки не начнут стекать в умоляющем жесте двигаться дальше. – Как ты хочешь? – раздался хриплый бархат, звучащий с поцелуем на щеке. Пальцы уже карабкались по юным ягодицам, сжимая их, после оставляя напряженной ладонью неслышный шлепок. – Чтобы было немного больно. Наверное, – прошептал Беллами откровенно. Ховард довольно ухмыльнулся, подушечками пальцев достигая ложбинки под копчиком и опасно скользя вниз, где было уже влажно от пота и жарко; Мэттью выгнулся в спине, прижимаясь плотнее, зажмурился от невероятного ощущения и вздохнул на ухо Доминику, когда почувствовал напористое нажатие на среагировавшие мышцы. Он никогда не трогал себя так. – Наверное? – Знайте меру, – очередной вздох нарушил ответ Беллами – ладонь приземлилась на его бедро с уже различимым звуком. – И грубости, и боли, – Мэтт сдавленно усмехнулся, и на его губах, находящихся так близко с подбородком Ховарда, оказались два пальца, настойчиво толкающиеся сквозь зубы. Поддавшись, Беллами едва удержался от хриплого кашля, облизывая каждый данный дюйм, смакуя с наслаждением; их взгляды пересекались, горели, воспламеняли друг друга, бросая поленьев в и без того горящий костер. Во рту опустело – Мэттью больше не был сверху. Доминик спихнул мальчишку и уложил рядом с собой, прижимая к постели ладонями, давящими на лопатки. Наклонившись к уху, касаясь твердым членом ягодиц Мэтта, Ховард медленно прошептал своим самым подчиняющим голосом: – Вставай.

***

Переплетение разорвалось на несколько секунд; готовый и прогнувшийся Беллами, свесив голову, касался лбом подушки и опирался на согнутые локти и колени, показательно выставляя задницу вверх. Вновь проталкивая пальцы по губам Мэттью, Доминик смачивал их и собственной слюной, в следующие мгновения влажными движениями опускался между ягодиц и толкался внутрь. Ховард знал, что мальчишка был девственником – иначе и быть не могло, – и это довольно усложняло всю картину. Лениво и протяжно Ховард растягивал Беллами, ахающего и под давлением, новым и изысканным, колючим. Зубами мужчина успевал проходиться по ягодицам мальчишки, заставляя того издавать вздохи громче, насыщеннее; в такие моменты Доминик толкался на две фаланги и порождал всхлипывающие стоны. Мэттью старался проявить инициативу, как только смог привыкнуть к ощущениям: двигался аккуратно, бедрами поддаваясь назад, на пальцы, и Ховард довольно улыбался, щетиной касаясь пламенной кожи. Одного казалось слишком мало, двух – также недостаточно, три вошли с давлением и первым громким стоном, заставляя слезы в уголках глаз мальчишки скопиться и заполнить их влагой. Он всхлипывал и шипел, но просил еще, выгибался и отстранялся, когда становилось особенно невыносимо, сквозь зубы процеживая ругательства. Было по-прежнему страшно. Доминик резко вытащил пальцы и сплюнул себе на член, притягивая разморенного парня ближе. Обыкновеннейшая суббота разбивалась на миллионы осколков, падая с неба и обрушиваясь на двух безумцев. Ховард, касаясь своим членом разведенных ягодиц мальчишки, по-хозяйски уверенно укладывал руки на узкие бедра. Он любовался видом, раскрывающимся на фоне смятой постели и опущенных штор, и с твердой ухмылкой понимал, что Мэттью теперь окончательно в его руках. В момент, когда хотелось разорвать на куски и выжечь на сердце всю страсть, приходилось входить медленно, с долей опасения. Беллами трясся в потной дрожи и стонал, гордо выпрямленная спина теперь горбилась, показывая сопротивление всего юного тела; негодующие мышцы сжимались вокруг члена Доминика, деликатно ступающего, и пытались вытолкнуть обратно, противореча самому Мэтту. – Войдите, сэр! – простонал он слабо, подавленно. Пальцы нервно сжимали изголовье кровати, перемещенные туда от волнительного состояния; голова оставалась опущенной, глаза были зажмурены, рот широко раскрывался, было тяжело дышать. – Пожалуйста… Ховард любил, когда его просили. И он выполнил «пожалуйста», толкаясь резко, напористо, накрывая горячими ладонями бледные от напряжения костяшки Беллами, прижимаясь чувственнее. Жар обдал обоих: проголодавшийся Доминик пылко прошипел, но не заглушил пламенный вскрик Мэттью, дернувшегося и выгнувшегося во все стороны. Так вкусно, обжигающе сладко. Эмоциональный трепет соединял их не только телом, но и пустившей корни друг в друге душой; эти тончайше-мнимые связи переплетались и вновь расходились, соединялись каждый раз с новым вспыхивающим азартом. Жуткое увлечение друг другом провоцировало совершать все более горячие движения, заставляло стонать от захлестывающей одержимости, подталкивало к саморазрушению. Бурные всхлипывания бросались на мужчину с языка Беллами, стенающего, выкрикивающего что-то несвязное и отдаленно напоминающее смешение удовольствия и боли; непроизвольные слезы капали на матрас, но Мэттью нравилось, хотелось. Слишком ново, слишком неожиданно, так невероятно, абсолютный разрыв шаблона – система ломалась и возгоралась сменяемым пламенем, заглушая таящиеся мечты и в качестве огня используя сексуальное сближение. Мальчишка кричал – мужчина горел и двигался глубже, сильнее, подбадривая терроризируемое тело охотными шлепками, укусами в нежную кожу, влажными движениями языка вдоль по всему позвоночнику, пока это позволяло положение. Колени парня дрогнули и ослабли окончательно – был достигнут ноющий предел, и Беллами уже молил о разрядке, стонал и просил разрешения кончить; упавший и сморенный, Мэттью измученно всхлипнул, когда оказался перевернутым на спину и вновь подвергшимся проникновению, но уже какому-то более тугому, скользкому. Ощущений внутри прибавилось. Доминик с дьявольским огнем в заплывших глазах парил над задыхающимся мальчишкой: сведя лопатки, выгнув спину, крепко вцепившись в изголовье кровати и прижимаясь к Беллами, он опустошал обоих. Уже едва живых, находящихся на щекотливой границе между жаркой жизнью и олицетворением смерти. Мэтт сдавленно вскрикивал от каждого грубого толчка, хватая Ховарда леденеющими пальцами, царапая кожу на его ребрах и пояснице. Жмурясь, он вжимался в шею и мужскую грудь, покрывая ее смазанными движениями осушенных губ и проступающим сквозь зубы матом. Стоны содержали под собой скомканные слова – смысл их варьировался от автоматического «да» до единожды произнесенного и такого особенного «Доминик». Одна из ладоней Ховарда незаметно для парня спустилась на пульсирующий член Беллами, обхватывая пальцами жарко, усиленно. Нескольких умелых нажатий оказалось предельно достаточным, чтобы Мэттью прогнулся и окончательно расцарапал кожу под лопаткой Ховарда до кипящей крови, цепляя острыми ногтями; мальчишка блаженно вскрикнул, припал к Доминику, толкнулся в его кулак и дернулся ниже. И наступило состояние полного аффекта – кратковременная и бурная вспышка, окрашенная всеми возможными эмоциональными цветами; порыв чувств доводил до исступления и самозабвения. Желание и накал похоти достигли своего пика и вмиг потухли, и уликами их длительного пребывания в пошло-непристойных стенах Ассингтон Билдингс были лишь воспоминания в затуманенных головах, пот на голых телах и липко впитываемые матрасом капли спермы. Они разрушили себя и свои принципиальные запреты, не страшась правосудия. Они пошли ко дну с этим кораблем.

***

– Прости, – прошептал Доминик как-то боязливо. Извинения были для него непривычным жестом благодушия, но сияющие на бледной коже синяки от удушья вызывали хаотичные чувства на душе. Остывшие и успокоившиеся пальцы чувственно-мягко вели по поврежденной поверхности, опасаясь вновь причинить Мэттью боль. Беллами успокоился в объятиях Ховарда, расположившись на близком плече. Укрывая сплетенные тела, одеяло охлаждало липкую от высохшего пота кожу, впитывая в себя все увесистое и оставляя место лишь спокойствию, нейтральным и прямым чувствам. – Не делайте так больше, – прошептал мальчишка, с долей неприязни прикасаясь к своей шее, желая прощупать больные места, по-прежнему горящие и напоминающие об инциденте. – Мне страшно до сих пор. – Кое-что случилось. Я вспылил, – Доминик старался придумать себе весомое оправдание, глядя на эти темные пятна, нанесенные собственной же рукой. – Не знаю, как грамотно тебе это объяснить. – Вы не должны были отыгрываться на мне, – справедливо произнес Мэтт, поднимаясь на локтях и смотря Ховарду в глаза. – Я испугался. Не совсем понимаю… Эти голубенькие огоньки выжигали по-взрослому, уже сознательно и вполне адекватно, пускай на глубине и таилась доля максимализма, резкости и присущей подростку ранимости. Сейчас, в этот момент, полностью сломав барьеры, Беллами был цельно открытым, без ангельской маски, без лживого грима повседневности. Вновь побледневший, усталый, растрепанный и слегка помятый, с выражением смешанных ощущений на лице; такой спокойный, родной Доминику, заставляющий безжалостное сердце трепетать. – Расскажите, что произошло. – Это ужасно, – в голосе мужчины звучало предупреждение. – Думаю, ты уже достаточно увидел. Доминик никогда не был наставлен на истинный путь – все два года этого воздержания он находился в своеобразной ремиссии. Одержимый чем-то своим, особенным, Ховард никогда не забывал о прошлом. Преступник был таковым по своей врожденной сущности: с определенным талантом, предрасположенностью и душевным молчанием. – Расскажите, – настояли сильнее, почти вымаливая. – И то, о чем вы молчали, тоже, – взгляд Беллами покосился на захлопнутый сейф, требующий объяснений. – Прошу. Подняв сразу двоих, Ховард легко выпустил Мэттью из своих объятий и соскочил на пол. Он протянул руку полулежащему Беллами, приглашая мальчишку подняться и проследовать за ним; слабым жестом Мэтт согласился, несколько стесняясь своего нагого положения, все же присоединяясь к Доминику. Дверь в спальню отворилась, влился сочный свет из гостиной – напоминание о продолжении пасмурной субботы подействовало отрезвляюще. Их встретила узкая ванная. Здесь мистер Ховард поведал Мэтту оставшуюся часть своей шатающейся истории, раскрывая последние карты в знак благодарности за доверенную юность.

***

В глазах Беллами горела пустота – зыбучий песок арктических пустынь. Он отказывался реагировать, отказывался чувствовать. Непроизвольно. Вода стекала по расслабленным плечам Мэттью, вскоре сменяясь накрывающими кожу ладонями Доминика – тот стоял плотно сзади, обнимая мальчишку. Пальцы чутко проходили по насыщающейся теплом воды коже, оглаживая ее в особенно откровенных местах, словно спрашивая, не было ли ему больно. Молчание наполняло душевую кабинку погруженным паром, клубясь под потолком, оставляя запотевшие разводы на зеркале. Теперь это почти что напрягало, хотя черствость прослеживалась уже на чисто подсознательном уровне. Это можно было понять. Беллами резко выключил воду и повернулся к Ховарду, поднимая свой взгляд в его полузакрытые глаза, пытаясь найти там исчерпывающие ответы на недосказанные вопросы. Зачем вы это делали? Почему вы это делали? Почему вы молчали? Почему придушили меня? Почему не убили, если я узнал ваши тайны? По какой причине, сэр, по какой? Доминик аккуратно взял мальчишку за руку и ступил на мягкий коврик, притягивая за собой Мэттью; стянув полотенце с держателя, Ховард первым же делом накинул его на парня, не думая о себе. Пальцы путались в мокрых волосах, летели отдельные брызги, покрывая распаренную кожу, и мужчина ласковыми движениями вытирал Беллами, все еще прижатого к крепкому телу, сморенному теплотой душа, почти растворившемуся. – Тот самый друг, – произнес мальчишка, удовлетворенно следя за тем, как Доминик оборачивает полотенце вокруг его узких бедер. – Он был с вами в таверне? – Он, – кивнул Ховард. – А ты был с… – незавершенный вопрос повис в воздухе; мужчина поднял глаза и посмотрел на Беллами, стягивая с держателя полотенце для себя самого. – Томас, тот самый. Мой почти одноклассник и лучший друг. – Ты мне о нем почти не говорил. Дверь ванной открылась толчком и впустила холодный воздух гостиной – в зале гулял слабый ветерок из распахнутого окна. Джентльменский жест руки пригласил еще загруженного Беллами выйти первым – мальчишка шагнул через порог и направился к спальне, уже успев озябнуть. – Мы вообще мало разговариваем, – чуть виноватым голосом произнес парень. Попадая в комнату Доминика, он первым же делом забрался в постель, чтобы двинуться к изголовью и спрятаться под одеялом. Оно было по-прежнему запачканным, смятым и остаточно теплым, хранящим их страсть. – Настали перемены, – предупредил Ховард. – Теперь все будет по-новому. Мужчина прошел через всю спальню и направился к окну, чтобы впустить дневной свет в мрачное пространство Ассингтон Билдингс, скрывающее целые годы тайн. Не успев потянуться к веревке, отодвигающей штору к шкафу, рука оказалась остановлена резким движением: Мэттью храбро схватил Доминика за запястье, обращая тем самым на себя внимание и заставляя подольше остаться в наведенной темноте. – Обещаете? – спросили слабо, но с отчетливой надеждой глубоко внутри. Ховард изменил себя и ход своего мышления, но не смог до конца прокрутить эти дельтовидные трюки с подсознанием, с внутренней энергией, заведомо черной, неизменно кишащей личными демонами. Он запасся терпением, заново начал обретать несвойственные себе мораль и нравственность, оброс каменной кожей вторичного хладнокровия и посадил себя в кольчугу сдержанности и порядочности. Попытался переиначить себя: забыть Доминика старого и создать Доминика совершенно нового, инновационного. Судьба все равно связала их – мужчину и мальчишку, – позаботившись над существенным эффектом бабочки. Именно Мэттью медленно раскрывал настоящее, складывал по кусочкам разорванную действительность. Именно Мэттью разбивал вокруг своей дрянной личности скорлупу невинного птенчика, порываясь выбраться наружу и навсегда покинуть душный инкубатор Ассингтон Билдингс, следуя за своим наставником в поисках лучшей жизни и добычи. – Обещаю. Так и не раскрыв шторы, мистер Ховард спустился к греющемуся мальчишке, целуя его дрожащие губы. – И что теперь будет? – с неохотой отстраняясь, спросил Мэттью. Его смирившийся взгляд неслучайно обратился к сейфу. – Я буду Питером Пеном, а ты просто будь милым, – усмехнулся Доминик. Новый этап, новая жизнь. И другие правила. – Научить тебя стрелять?