The Great Shipwreck of Life

Bring Me The Horizon – Memorial

Вопрос «что мне теперь делать?» становился как никогда актуальным. У Беллами наконец-то появились задатки прочного инстинкта самосохранения. Невероятно. За подобными размышлениями Мэттью проводил долгие минуты, медленно вытекающие в длительные часы. Оставленный Ховардом в одиночестве, старательно притворившись спящим, Беллами обеспечил себе устойчивую платформу, чтобы абстрагироваться от всего мира. Но не все было так гладко, как того бы хотелось: сидящий в соседней комнате Доминик готов был поднять настоящий бунт. Сперва он попытался прийти в себя и размеренно дышал, опустившись на мягкий диван; затем злость в крови начала закипать и спровоцировала Ховарда подняться, начиная наматывать бесконечные круги по залу. Последним этапом стал гнев. Эмоциональный всплеск выбросил все чувства Доминика. Он вскочил с дивана, и первой попавшейся под обстрел вещью стал торшер, благополучно качнувшийся в разные стороны и с треском разломанный от удара ноги. – Я убью их! – вскрикнул Ховард. В один момент он забылся, даже не вспомнив о спавшем в соседней комнате Мэттью. – Убью всех! С антикварной полки, той самой как напоминание о родной полегшей семье, от грозного рывка полетели пустые фотографические рамки. – Расстреляю на хуй! Пнув уже когда-то пробитую кулаком стену, пытаясь взять себя в руки, Доминик обхватил голову и, прислоняясь к фанерной перегородке, съехал по ней спиной вниз. Похожий на несчастного подростка, такого забитого и оставленного всем миром, Ховард не мог думать ни о чем другом, кроме как о том светлом, что у него, мрачного и искалеченного жизнью, осталось. Он думал о Мэттью. Я буду Питером Пеном, а ты просто будь милым. И оба мы никогда не будем взрослеть. Сомнительная установка для двух взрослых людей. А мальчишка, съежившийся от прогремевших криков, бездумно смотрел в потолок потухшими глазами, все думая, думая о случившемся, думая о том, что же такое будет теперь.

***

К вечеру у Беллами поднялась температура, нижнее ребро начало ныть так, словно мальчишку продолжали избивать снова и снова. Прикованный к парню, пробующий себя в роли заботливого партнера и сострадающего человека, Доминик не отходил от Мэттью ни на шаг. От жуткого недомогания мальчишка изнывал, вечно хныкая и шмыгая простуженным носом, но самым ужасным было не это. Приподняв футболку Мэтта, Доминик затаил дыхание и омраченно закрыл глаза. – Что? – хрипло спросил Беллами. – Синяк, – Ховард машинально потянулся к фиолетовому пятну, кожа вокруг которого стала болезненно-желтой. Шипение Мэттью разнеслось по всей спальне. – Ау! – раздался протест. – Прости. Нагнувшись над мальчишкой, Доминик, как можно более осторожный и обдумывающий каждое движение наперед, опустился ко лбу Беллами с поцелуем. Кожа Мэттью горела. Что я могу спросить? В порядке ли ты, Мэттью? Все ли хорошо, солнышко-детка-малыш? Конечно, блять, все просто замечательно, ведь его только что отмудохали паршивые одноклассники! И за что! За что… За меня. – Хочешь чего-нибудь? – найдя верную альтернативу, спросил Ховард, чуть отстраняясь. – Курить… – Дурачок, – усмехнулся Доминик, ласково касаясь кончиками пальцев скул Беллами – они также были в ссадинах. – Я серьезно, – обиженно произнес он. – Я тоже. Ты болеешь. Мужская ладонь прошлась от щеки до шеи, вскоре исчезая насовсем, чтобы упереться в кровать и позволить нависнуть над мальчишкой. – Это не мешает. – Ты у меня курить не будешь, пока не поправишься, – сказал Ховард жестким голосом и тут же поймал огорченный взгляд Мэттью, направленный куда-то мимо. – Ясно? Беллами, воротя нос, повернулся набок и зарылся в одеяле с головой, одним своим видом крича о том, что Доминику следовало оставить парня в покое. – Я, вообще-то, о тебе забочусь, – а ты бы знал, как мне чертовски сложно! Мэтт вынырнул из укрытия и, обозревая все вокруг одним глазом, глянул на Ховарда вопросительно: – Вы правда их убьете? – усмиренный голос звучал подавленно. Складывалось впечатление, что речь шла о заявленной смерти самого Беллами. – Я слышал. – А как ты сам думаешь? – Я думаю, что вы на это способны, – произнес Мэттью. Здесь, заглянув в его глаза, Ховард увидел, что мальчишка был сам не свой. Изменился. Повзрослел. Личность Доминика становилась для него все более ясной и понятной, и, вопреки всему рискованному соглашению, у Беллами не возникало ни страха, ни желания бежать. На данном этапе парень еще не окончательно осознал, но практически полностью понял, кто есть мистер Ховард. – Нужно в больницу, – сказал Доминик, переводя взгляд на вновь спрятанное под футболкой поврежденное ребро. Не успев возразить, плохо соображающий Мэтт округлил глаза и принялся слушать дальше. – У тебя может быть серьезный перелом. – Не поеду! – Беллами попытался прибегнуть к своему убежищу в виде одеяла во второй раз, но Доминик остановил его руки щадящей хваткой собственных. – Мэттью. – Я знаю, что вы обо мне заботитесь, – мальчишка продолжал скрыто язвить. – Но не нужно. – Если я не позабочусь – никто не позаботится. Как бы Мэтт ни противился, это было правдой. – Хорошо, – сдался Ховард, решив не прибегать к тотальным мерам и не давить на пострадавшего своим превосходством. – Но тогда ты пообещаешь мне, что не посмеешь вставать с постели, пока не придешь в норму. Ухмылка на болезненном лице Беллами не задержалась. – И будешь меня слушаться. Щечки слегка порозовели, вновь проявляя признаки жизни, говоря, что сердце еще билось рядом с подожженной душой. – Будешь делать то, что я скажу. Довольный предложенным вариантом, Мэтт посмотрел на Доминика с удовлетворением. Врачей мальчишка ненавидел и боялся – был готов на все, лишь бы не в больницу. – Обещаю, – шепнул Мэттью. – Только пообещайте и вы, что все эти дни будете со мной. Ховард кивнул в соглашение, отводя взгляд; внимание тут же привлекла темная тканевая папка, наполненная незаконченными набросками. До конца недели Доминик должен был завершить несколько работ. Вздохнув, он поднялся и направился к художественным завалам, нарочно спрятанным в плотную папку от внимательного Мэтта. Однажды мальчишка сполна получил за свое любопытство – напоминанием тому служили следы на шее. – Сейчас я тебе кое-что покажу. Беллами заранее обрадовался – на то и было рассчитано. Подняв с пола ничем не примечательную папку, прикрытую деревянным мольбертом, Доминик вынул оттуда парочку плотных листов. Присев на корточки, он задумчиво перелистывал лондонские перспективы, наигранные портреты и шаблонные силуэты счастливых семей, застывших в духе американской мечты. Не то искал Ховард, совсем не то. – Вы никогда мне раньше их не показывали, – любопытный Мэттью заглядывал в рисунки, кивая к работам. Он приподнялся на кровати, чтобы лучше видеть Доминика. – Не было повода, – Ховард пожал плечами, откладывая бездушные наброски. Мэттью же, пренебрегая собственной слабостью, все крутил головой, когда заданный по искомому запросу рисунок нашелся. В руках Доминик держал миниатюрный портер, глядящий на него единственным цветным элементом в остальном графической работы, выжигающий. – Это, что… – Беллами оборвался, замирая в изумлении. Теперь искрящийся цвет индиго поглощал и мальчишку. Видеть самого себя, изображенного всего лишь на листочке бумаги, но так реалистично и до деталей правдоподобно, было непривычно до жгущих мурашек. Кожа взбудораженного Мэтта похолодела, по всему телу пробежала ювелирная дрожь. Беллами прекрасно понял, что на бумаге был его портрет со всеми присущими мальчишке особенностями, характерными юным чертам: скругленный и узковатый книзу кончик носа, продольная ямочка на подбородке, практически треугольные скулы точеного лица, впалые глаза, мешковатые веки. Все это было таким естественным, будто мальчишка глядел в черно-белое зеркало или наблюдал за собой со стороны. Центром всей работы являлись эти глаза, жаждущие, чтобы на них обратили внимание; глубокий взгляд, знающий, будто осуждающий зрителя, сражал наповал. – Это прекрасно, – только и смог вымолвить парень, не в силах оторвать глаз от своих же собственных изображенных. Ховард ухмыльнулся, довольный сдержанной реакцией, выраженной лишь в восхищенном взгляде. Мэттью повел себя на редкость стойко, но в образности эмоционально – ведь по глазам читалось все самое главное, прямо как в первые апрельские дни таинственных встреч. Тогда у них были лишь эти взгляды, теперь – целое «мы». – Во время нашего конфликта ты написал песню. Я же нарисовал твой портрет. – И молчали? – Ты стал мне испытанием, – пояснил Ховард, непроизвольно ухмыляясь. Мэтт все еще сжимал отданный ему рисунок своими слабыми пальцами, продолжая гипнотизировать изображение. – Перерисовывал тысячи раз. Не мог подобрать выразительность глаз. Доминик аккуратным движением указал на цветной элемент. – Я вспомнил тебя за тем самым ужином у вас дома, – на сей раз Ховард был аккуратнее с языком. – И вот ты – насторожившийся, охолодевший, пронзающий меня насквозь. Хочешь сказать, но молчишь, накапливаешь мысли, не подаешь виду. Сидишь и блещешь глазами. – В жизни я не такой, – Беллами кивнул на рисунок. Пальцы задрожали. – Конечно нет, – согласился Доминик. – Реальнее. За окном сгущалась ночь, завершающая мучительный день. Мэттью не хотел вспоминать того, что случилось и чем оно закончилось, и он поклялся самому себе ни за что в жизни не поднимать тему произошедшего, найдя успокоение в родном молчании. Чувствуя мальчишескую тревожность, Доминик также обходил эти разговоры, находя в обсуждение что-то приземленное, не причиняющее боль обоим. Портланд Плейс и отроческая дружба остались в прошлом. Засыпая на крепком плече, еще апатичный, Мэттью точно знал: пока Ховард будет рядом, опасность ему не грозит. Что-то подсказывало, что так будет продолжаться еще очень долго.

***

Самоизоляционные занятия успели наскучить еще ко вторнику. Постельный режим, по обещанию соблюдаемый исправно, не предусматривал особых развлечений – мальчишке ничего не оставалось, кроме как умирать от скуки. Совсем скоро Беллами все же нашел себе новое увлечение – наблюдать за процессом живописи оказалось зрелищем потрясающим. Совмещая приятное с полезным, Мэттью и Доминик проводили все время вместе. Ховард даже позволил мальчишке смотреть. – А за убийства вам платят? – нагрянуло на туманную голову, сконцентрированную исключительно на живописи. Доминик не сразу осознал, что к нему обращаются. – Что, прости? – ответил он практически машинально, даже не повернув голову. – Ну… Вы убиваете за просто так? Мэтт присел на кровати и подобрался к Ховарду как можно ближе, вскоре облокачиваясь на крепкую спину и подбородком укладываясь на напряженное плечо. Доминик не отвечал, лишь продолжал писать городской пейзаж, смешивая краски для достижения идеального оттенка. Так и не дождавшись, мальчишка нашел тему гораздо пикантнее: – Я хочу вас, – шепнул он голосом коварного искусителя. Мэтт слышал, как мистер Ховард громко сглотнул. – Ты еще недостаточно окреп. – Сэр… – умоляюще опустились к уху, вновь будоража сознание. Мать твою, Мэттью, как давно ты не произносил это свое чертово «сэр»… За одно подобное обращение я готов трахать тебя до потери пульса. – Я себе не позволю. Самообладание. Этот глубокий голос звучал убедительно, с решительным настроем. Убеждать Доминика было бесполезно. Ну, ничего, мистер Ховард… В голове Беллами его же собственные мысли прозвучали самым неприличным тоном. Хотеть меня вы от этого меньше не станете. Наоборот. Ехидная улыбка осталась скрыта от глаз Доминика. Стерев это прекрасное безобразие со своего лица, Мэттью плюхнулся на подушку, продолжая созерцать.

***

Беллами шел на поправку: лишь ребро, от осмотра которого он отказался, продолжало ныть с определенной периодичностью. На исходе рабочей недели Мэттью мог похвастаться прекрасным самочувствием. Пятничный вечер сопровождался дождем, неустанно барабанящим по окнам, нарушая уют спальни. – Тебе что-нибудь купить? – Ховард, смотрясь в зеркало, надевал легкий плащ, собираясь сбегать до ближайшего супермаркета. – Нет, – буркнул Беллами. Он был погружен в виртуальный мир, построенный юным богатым воображением. Чтение книг, на которые он перешел в результате ничегонеделания, засасывало мальчишку в воронку сюжетной линии – последние пару дней Мэтт читал взахлеб. – Хаксли? – выяснил Ховард по обложке. – Терпимее Оруэлла, – кивнули в ответ. – Точно ничего не хочешь? – переспросил он. Мэттью отложил книгу. Он с поразительной точностью попал прямо в глаза. – Вас, сэр. Самообладание, Ховард, са-мо-о-бла-да-ни-е. – Куплю тебе шоколад. С этими словами, внешне совершенно равнодушный к заявлению, Доминик вышел из спальни, вскоре покидая и Ассингтон Билдингс, растворяясь в стене дождя. Мальчишке стоило лишь дождаться характерного хлопка, оповещающего о том, что входная дверь была закрыта. Хитрый план пришел в исполнение.

***

Чуть раздвинув ноги, развалившись слишком вальяжно, Беллами, успев скинуть с себя всю домашнюю одежду, прикрытый одеялом лишь по линии бедер, медленно ласкал себя кончиками пальцев. Изводящими касаниями пальцы проходили по чувствительной коже от тазобедренных косточек до члена, смыкались на нем и вели вверх, пока не достигали головки. Едва слышно постанывая, учащенно дыша, Мэттью сильнее закусил нижнюю губу и распахнул полузакрытые веки, когда услышал звук открывающейся входной двери. Мистер Ховард вернулся. Доминик без лишней спешки прошелся до кухни, даже как-то перебарщивая с аккуратностью. Снимая полностью вымокший плащ, непредусмотрительно кидая его на спинку дивана, Ховард торопливо стряхнул с волос влагу и, совершенно спокойный, открыл дверь в спальню. Одеяло под медленными движениями мальчишеской руки постепенно сползало с узких бедер и вскоре оказалось совсем откинутым, обнажая тонкие ноги. Голубые глаза горели. – Пожалуйста, – прошептали горячо. Доминик продолжал вторить себе что-то несвязное, нечто про самообладание, слабость Мэттью и давно угасший контроль, рамки которого рухнули еще в мае. Но эти зарумянившиеся щечки и влажная кожа, вздохи и смыкающиеся у бедер тонкие пальцы – все это перекрывало любые надежды противостоять. Доминик не позволял себе приближаться к еще хрупкому телу: поврежденное ребро, синяки по всему телу, едва прекратившийся кашель – но в груди становилось тесно. Смотреть на Беллами было самой сладкой пыткой на свете, а наблюдать за процессом его мастурбации и непроизвольно начинать делать то же самое – приятнее вдвойне. Са-мо-о-бла… – Пожалуйста, Доминик, сэр… Церемонность вместе с произношением имени Ховарда довели его. Навалившийся на угол двери и придерживающийся заданной дистанции, Доминик хищно подал голос и сорвался с места, на ходу снимая с себя ненужную одежду. Когда дождь давно прекратился, а Мэтт смог успокоиться, в голове Доминика закралась восхитительная мысль. Как мальчишка доказал на практике, он имел полное право наконец покинуть замкнутое пространство квартирной коробки. Отдышавшись, прижав к себе сморенного Беллами, Ховард улыбнулся, озвучивая свое предложение: – Пойдем на крышу?

***

Завершалась суббота, когда больничный подошел к концу. В честь выздоровления Мэттью по доброте душевной предложил Доминику провести несколько часов в своей квартире, украшая идею упоминанием гитары и кофе. Кто знал, что выйдет так непродуманно. Давно забыв о теплом кофе, улыбчивый Мэттью сидел на столешнице кухонного гарнитура, оказавшись там не без помощи Ховарда. Между раздвинутыми бедрами мальчишки удобно устроился Доминик: его руки ненавязчиво опустились на пояс Беллами. К этому времени он окончательно сформировал то, что хотел сказать Мэтту с самого понедельника. – Ты изменился, – риторично начал Ховард, глядя в повзрослевшие глаза. – Я больше не могу смотреть на тебя как на ребенка. Беллами нравилось, когда его психологический возраст и осколочное состояние души завышали, нравилось казаться старше – в пору максимализма все хочется довести до категоричной высоты. При таких обстоятельствах было непросто остаться прежним. Оба они отстранились от мира, когда во главе всего стали вырисовываться их собственные взаимоотношения; с особенной, характерной только этой паре проблематикой, со своими причудами и странностями. Ни тот, ни другой совсем не замечали происходящего вокруг, отделяя себя от реальности. Напрасно. – Ты стал понятнее, как-то ближе ко мне. И ближе стал не только мальчишка. С торца Ассингтон Билдингс подъехало такси, остановленное у тротуара. – Во всех смыслах, – Доминик чуть повел уголком губ и усмехнулся, отстраняя взгляд. На влажный асфальт Моксон-стрит шагнула нога, облаченная в самые обыкновенные лодочки. Следом опустилась и вторая, и вот на погруженной в сумерки улице в полный рост выросла новая фигурка, почти миниатюрная. К паре ног опустились четыре колесика, поддерживающие чемодан. Такси развернулось и съехало из закутка Ассингтон Билдингс. – Все перемены еще только впереди, – ответил Мэттью глухим шепотом, опуская последние слова уже на губы мистера Ховарда. Ответил так безмятежно, но будто знающе. А Доминик продолжал находиться в тумане, позволивший себе окончательно убиться безотчетностью. Отточенная бдительность ревела во весь голос.

***

Уставшая Мэрилин неслышными шагами поднималась к дверям своей квартиры, даже не представляя, какие эмоции она могла испытать при встрече с сыном. Тоска напоминала о себе ноющей тяжестью под сердцем, на плечах чувствовался груз недоверия и все тех же предчувствий, душа кричала навзрыд. Соскучившаяся миссис Беллами затаила дыхание и была готова вставить ключ в замочную скважину, но дверь податливо отворилась, открывая вид на залитую приглушенным светом гостиную. Мэрилин думала, что ощутит удовлетворенность и легкость после отдыха, но тут же поняла, насколько сильно она ошибалась. В себе, в своих ожиданиях. В собственном сыне, в некогда бывшим сомнительным любовником соседе. Не счастье и не свобода были на душе Мэрилин, когда она прошла в гостиную и имела сожаление наблюдать кухонную сцену известного характера, прерванную вторжением. То, что она испытывала, было гораздо хуже. Разочарование. До того, как наступило осознание увиденного и не пошло под откос все спокойствие, скрученное состоянием аффекта.