The Great Shipwreck of Life

IAMX – Lulled by Numbers

Он ведь слышал, слышал эти едва различимые шаги устало поднимающихся по лестнице ног. Слышал, но не отдавал себе отчет об этом, потому как блокировал сознание и сосредоточился целиком на Мэттью, посвящая себя мальчишке. Теперь же, с ноющей на душе раной разрывая поцелуй, Доминик понимал, что на сей раз этот вечер действительно мог стать их последним. В глазах Беллами затаилась растерянность, смешанная с уже когда-то видневшейся там болью. Чуть покрасневший от нарастающего возбуждения, прогибающийся, раздвинувший бедра, Мэтт выбился из колеи и теперь смотрел на свою собственную мать как на чужого человека, увиденного впервые. Как, ну как они могли забыть о ней? Ховард вдохнул поглубже, проговаривая про себя: перед смертью не надышишься. Устремив орлиный взгляд на вошедшую Мэрилин, имевшую полное право на эту квартиру и на Мэттью в том числе, он чуть задрал голову и смотрел свысока, не отрывая глаз. Отойдя от Беллами на пару шагов, совершив эти телодвижения с такой медлительностью и скрытностью, будто стоял под снайперским прицелом, Доминик постепенно выдохнул набранный воздух. Решение начать дышать было не самым плохим. Мэрилин смотрела с невероятным разочарованием: не только в мистере Ховарде и сыночке Мэтте, но и в жизни, во всем, даже в самой себе. Чемодан словно сам вкатился следом за ней и теперь оказался оброненным на пол, ноги в ступоре начинали подрагивать в коленях, и все, чего хотелось миссис Беллами, – лечь на пол и заплакать. По натуре своей она, которая верила в приметы и постоянно волновалась, была самым настоящим невротиком, и ей было бы свойственно впасть в истерику, запаниковать от одной увиденной сцены. Вместо этого, словно изменившаяся и восставшая в новом и более флегматичном обличье, Мэрилин оставалась держаться железной женщиной, не дрогнув ни единой мышцей лица, не проронив ни слова; со стороны она смотрелась статно и гордо. И Доминик должен был ощущать двойной груз вины, но… Он завел руки за спину и соединил их в самом прочном замке; Мэттью мгновенно свел бедра вместе, в стыдливом жесте прикрывая себя ладонями, и его глаза мрачно потухли, более не исторгая лучезарный свет. Мальчишка по инерции скатился с кухонного гарнитура и едва не упал, когда его ступни сровнялись с землей, – мышцы исторгали деревянную боль. Оба виновника неотрывно глядели на Мэрилин: Доминик с преспокойным выражением, искушая хищника внутри, Беллами – выпучив глаза от накатившего испуга. Грудь миссис Беллами нервно колыхнулась, когда она попыталась дышать более размеренно, все еще стараясь держать себя в руках. Хотелось стереть это изображение, прочно засевшее в голове, убедить себя в том, что увиденное – галлюцинации, неудачная шутка ее уставшего от дороги мозга. Особо повышенная нервозность, плохие предчувствия, откровенные разговоры с подругой накануне отъезда – казалось бы, что все это было некими знаками откуда-то свыше, указывающими слепой Мэрилин на вполне очевидные вещи. Их она не замечала – элементарно не могла даже помыслить о подобном. Мистер Ховард просто зашел к Мэттью проведать его, узнать, все ли в порядке… Остался на чай… Прижал моего сына к… к… В уголках ее глаз образовались слезы. Беллами, находя в себе остатки сил на передвижение, встал поближе к Доминику – своей прочной скале, способной защитить от всех бед на свете. Слабая дрожащая ладонь потянулась к руке, скованной в замок вернувшегося самообладания, умоляя о тактильной поддержке. Ховард поначалу хотел оттолкнуть мальчишку и треснуть ему по пальцам, но внутренний голос не позволил допустить такой жесткости в переломный момент, когда Мэтт невероятно сильно нуждался в жесте сочувствия. Крепко сжав его ладонь холодными пальцами, оставив так на крошечную долю секунды, Доминик выпустил ее и вновь вдохнул глубоко, держась непоколебимо. Вся эта строевая постановка, заключающаяся в Ховарде от осанки до боевого оскала во взгляде, не представляла никакой важности, когда в голове творился полный бардак. Правило десяти секунд, спасавшее Доминика уже не раз, отчего-то отказывалось приходить на помощь теперь, чтобы двое смогли выкрутиться из ситуации. Их поймали с поличным, и Беллами все пытался прижаться к своему защитнику, тогда как этот самый защитник ума не мог приложить, что же теперь делать. Извечный, полюбившийся этим летом вопрос – к нему они вернутся еще не раз. Ховард, так же задрав голову и сведя руки за спиной, начал метать взгляды. Мэттью – Мэрилин – Мэттью – Мэрилин – загнанность в угол – осуждение – просьба о помощи – неприязнь – душераздирающие крики – ненависть – сэр! – злость – первые юношеские слезы – убирайтесь отсюда, вон, живо! Сэр, сэр, мистер Ховард, едва ли сдерживаясь от истерики, вторил про себя Мэттью, с боязнью смотря на соседа, господи, Доминик, что теперь будет? Самообладание, Ховард, са-мо… Он готов был убиться об стенку, чувствуя себя под осуждающе-возмущенным взглядом Мэрилин уязвленным, пораженным. Самообладание. Он должен был перебороть эту слабость, это не должно было его сломать. Разнежился! Не раскисай, помни, кто ты есть! К… к… Глаз миссис Беллами дернулся. Она уставилась на кухонный гарнитур, с которого только что сполз Мэттью. Мэрилин посмотрела на Доминика, и внутри нее вспыхнуло желание зарядить ему в затылок чем-то очень тяжелым и острым. Она посмотрела на Беллами и поняла: вот она – расплата за всю ее невнимательность и отсутствие материнского участия. Все разговоры между ней и мистером Ховардом летали в ее сознании обрывистыми кусочками диалогов, пока она решала, что ей сказать.

– Вы с ним так и не познакомились? – Не довелось, – без всякого колебания соврал Доминик. – Жаль. Ты бы ему понравился.

Миссис Беллами начала дрожать сильнее.

– Наши с ним отношения медленно, но верно катятся в бездну, – вместе с дымом выдохнула Мэрилин.

Ей захотелось кричать.

– О, а вы с ним так и не познакомились? – Как-то не было подходящего момента. – Так почему бы вам не сделать это? – по ее лицу скользнула хитрая улыбка. – Например, у нас за воскресным ужином!

Ей захотелось провалиться сквозь землю.

– Пока не стоит говорить о нас с тобой. – Думаешь, будет плохая реакция? – Думаю, он слишком удивится, когда узнает о таком.

По бледной щеке скатилась перелившаяся через край слеза.

– Может, ты мог бы сводить моего сына куда-нибудь; в парк, например? Мой мальчик очень к тебе неравнодушен.

Горькая, разбавленная пеплом сломанных надежд.

– Мэттью узнал о нас и ушел из дома. – Но на него это не похоже… Неужели все из-за нас? – Еще один весомый аргумент против наших отношений. – И, как я вижу, еще более значимый для тебя.

Мэрилин со скорбью на душе, отражавшейся и в глазах, смотрела на Доминика сквозь слезы, поджимая губы, ровно накрашенные оттенком телесного цвета, ненавязчивого, нового для нее. Если бы она глянула на сына, то не смогла бы выдержать этих мучений. И последние события всплыли в ее голове.

– Вы, пожалуйста, присматривайте за ним по мере возможности… Так мне будет спокойней.

Миссис Беллами довела до логического конца конструкцию своего высказывания. Этот узкий монолог был налит всеми грызущими ее чувствами. – В таком возрасте подростки имеют право на собственные секреты… – промолвила она сперва неуверенным и сухим голосом, после, прокашлявшись, продолжая без доли робости. – Но я никогда не думала, что мой сын станет хранителем такой ужасной тайны. Участником такой преступной авантюры… Истерическое наваждение оказывало свое навязчивое влияние. Она начала заламывать кисти рук, глаз продолжал дергаться, скатившаяся слеза давно высохла. Скрытность Ховарда послужила колоссальному представлению триумфа лжи, но и эти тайны оказались раскрытыми по золотому правилу. Все тайное становится явным. Доминик знал, что Мэрилин скажет после и какая скандальная ругань могла бы ожидать всех троих. Мэттью же сливался с кухонным фоном, машинально ухватившись за кофту мистера Ховарда, и казался практически спокойным – успешно перенимал выгодные привычки. Никто из двоих не чувствовал того ожидаемого чувства вины; никто не считал, что они поступали неправильно, хотя и в самом деле не на шутку оступились. Самолюбование и абстракция ли сыграли злую шутку с Ховардом и попавшим под его крыло мальчишкой, стало ли причиной разрушения идеальной картинки инфантильное поведение, передавшееся Доминику от Беллами… Размышления об этом, закравшиеся в голову вместо поисков рациональности, наталкивали на скоропостижный вывод о том, что это была палка о двух концах. Ослепило обоих – даже самого сдержанно-аккуратного из них. И внутри миссис Беллами уже разражался личный конфликт, готовый перегнуть эту самую палку. – Я заявлю в полицию, – дрожащим голосом, обрубив фразу якобы точкой, произнесла Мэрилин. Она словно старалась внушить Ховарду страх; ее глазки сузились и посмотрели с еще большим презрением. Сама же миссис Беллами, в силу своего оцепенения, легшего поверх слабости и боязни приблизиться к Доминику, как ни парадоксально, продолжала стоять на месте. А уж Ховард свои права знал. – Бесполезно. – Это было законно! – вступился проснувшийся от шока Мэттью, преумноженным голосом провозглашая свой протест на всю квартиру. – Было? – переспросила миссис Беллами с акцентом. Мальчишка побледнел. Ховард шумно выдохнул, негодующим рывком опуская голову вниз, моргая глазами. Его взгляд исподлобья метнулся на Беллами скорее с очередной попыткой утешить и поддержать, чем с подобающей надменностью. Не волнуйся, Мэттью, все под контролем. Вновь подняв голову, Доминик вдруг развернулся на месте и затяжными шагами двинулся вперед, к Мэрилин, которая не совсем понимала его намерений. Между ними оставались считанные шаги, и глаза горели, и внутри все переворачивалось с ног на голову. Подойдя к ошарашенной миссис Беллами на неприличное при такой ситуации расстояние, Доминик вдруг опустил глаза в повинном жесте. Именно в эту секунду он не чувствовал совершенно ничего: ни грешно содеянное, ни проступки, ни отхождение от нравственного пути – ничто из этого не могло поместить в темной душе сожаление. Мэрилин боялась его, сколько бы она ни пыталась скрыть своих истинных эмоций, едва сдерживая их под маской не к месту возвышенного пафоса, намеренная качать свои права. Аккурат в этот момент Ховард понял, что окончательно вернулся к своему настоящему «я», к своей изначально задуманной судьбой сущности. Уверенности прибавилось, шестеренки десяти секунд проштудировали его сознание. Здесь выдалось то самое уместное, что только могло прозвучать в этой комнате. – Каюсь. Взгляд пробил Мэрилин окончательно и теперь насквозь, когда Ховард поднял на нее глаза, мгновение назад бывшие нарочито прикрытыми и опущенными в пол; полноте картины не хватало лишь сумасшедшей кривой улыбки, которая бы так славно заиграла на мужских губах, еще пару минут до этого целовавших малыша Беллами. Произнесенные доминантным голосом слова разбились об лицо Мэрилин, осколки посыпались ей в душу. Это простецкое слово, состоящее из нескольких ничтожных букв, обязанное нести в себе столько глубокого смысла, на деле понесло смысл ироничный. Доминик вновь принял привычное для него положение, чуть гордое, сдержанное, наполненное выражением самообладания и контроля. Эти железные качества шли под откос лишь тогда, когда рядом находился любимый мальчишка, но в присутствии других людей приобретенная дисциплинированность загоралась и заявляла о себе в одном лишь взгляде Ховарда. Взглянув на Мэрилин еще раз, Доминик, уже готовый пересечь порог, отошел в сторону и бесцеремонно шагнул мимо нее, оставляя бедную миссис Беллами так, потерявшуюся в последовательности событий. Оставляя Мэттью. Он не мог позволить себе поступить так чудовищно: с кем угодно, но только не с мальчишкой. Задеть человека, выкованного из стали, закаленного и обросшего небрежным слоем скептицизма к чувствам, – дорогого стоит. Парень разжигал в нем особенные чувства, ранее ему несвойственные, такие, каких мистер Ховард не испытывал никогда. Мэттью был одновременно самым лучшим и самым разрушительным, что случилось с Домиником; Доминик, в свою очередь, стал самым невероятным и в то же время самым губительным, что только могло произойти с мальчишкой. Нас связывают глубокие меланхолии и общее саморазрушение, к которому мы себя и толкаем… Их связывало кое-что еще. Ховард обернулся и в последний раз посмотрел на Беллами: в эти по-прежнему ангельские для него глаза, наполненные слезами и болью, несколько щенячьи, способные вызвать и жалость, и умиление. Доминик обожал эти глаза, его родные и такие любимые, и он пообещал себе, что сделает все, чтобы увидеть их снова. Мэттью вжимался в кухонный гарнитур, облокачиваясь на него и смотря за спину своей матери, попросту игнорируя ее как непотребный предмет мебели. Взгляды Беллами и Ховарда пересекались, сплетались воедино. Я вернусь, Мэттью.

Я верю вам, мистер Ховард.

Дверь захлопнулась. Доминик остался по ту сторону квартиры. Беллами, давая слабину, в один миг разорвал пространство гостиной и в глухих слезах убежал в свою комнату. Дверь закрылась с шумом, после подпертая столом, чтобы никто и ни при каких обстоятельствах не смог войти. Мэрилин, так и оставшаяся стоять на своем месте, пошатнувшись на ногах, в растерянности присела на пол, направляя взгляд в никуда. Контролирующий голос мистера Ховарда сбил ее в момент, когда она видела себя превосходящей и возвышающейся над авантюристами. Она ничего не понимала, ни доли от произошедшего не могла сообразить. Теперь она была никем. Ничего не значащей точкой на этом огромном полотне жизни. И веяло холодом, и веяло грандиозными переменами. И миссис Беллами непомерно сильно пожалела о том, что вернулась.

***

Мальчишка бездыханно распластался на кровати, потерянным тусклым взглядом уставившись в белеющий потолок. Бессознательные слезы лились по его щекам, грудная клетка надрывалась от затухающих рыданий, рев на душе сменялся беспробудной пустотой. Хаос все прогрессировал. В изолированной системе энтропия может лишь возрастать, думал Беллами, в который раз приводя законы физики как метафору. Теперь на душе не было так приятно от этой поэтичности, не было свободы, лишь щемящая боль сжимала сердце, разрывая его на куски. Словно с издевкой мимо Мэттью пролетали флешбеки, напоминающие о минувших днях, о таких прекрасных и золотых моментах, проведенных с мистером Ховардом. Ретроспекция…

– Блесни знаниями, физик! И если ответишь, вечером тебя ждет вознаграждение.

Он не мог заглушить эти вспышки воспоминаний, да и не особо противился их возникновению как на задворках сознания, так и расплывчатым изображением перед глазами. Он отчетливо видел, потому что до мельчайших деталей помнил, как Доминик подошел сзади и опустил свои ладони ему на плечи, выправляя их, помогая принять верное положение. Помнил это дыхание на коже… Подобно тому, что произошло у его матери, Беллами оказался атакован целым рядом обратных кадров.

– Курение убивает, – произнесли низким голосом, смотря на лежащую рядом с Беллами пачку сигарет. – Не против, если я присяду?

Вот так все и началось, завертелось-закружилось, унесло Мэттью на седьмое небо и оставило там до самого протрезвления, случившегося ранним субботним утром. Посиделки на закате, зеленый луч и рассказанная теория из физики, чай и кофе, первые слезы и непреднамеренное нытье в виде жалоб на родную мать, обсуждение чего-то большего. Так трепетно-мило зарождалась их влюбленность. Вранье лучшему другу и потеря близкой связи, ухудшение отношений с матерью, первая встреча вне Ассингтон Билдингс, свитер, вновь кофе, вновь уходящая за день пачка сигарет. Когда Беллами перестал курить с такой частой периодичностью? Теперь он мог растянуть пачку на неделю, а то и больше. А потом была исповедь Доминика о себе и своей нелегкой жизни. В тот раз особые тонкости остались скрытыми, о главной своей тайне и вовсе предпочли умолчать, но именно тогда Мэттью начал с умом осознавать, насколько велико влияние мистера Ховарда. Не в абстрактном виде, а касательно непосредственно Беллами и его юного сознания. Теперь Мэтт знал это наверняка – знал, что принадлежал Доминику. Отдал ему во власть свой разум, подчинился, продал душу своему личному дьяволу, приковался сердцем; и мальчишке это нравилось. Этот ужасный ужин втроем, заседание любовного треугольника, разоблачение тайн и крутящегося под носом мальчишки романа. Побег из дома с признанием в любви, несколько дней отчаянной школы жизни, возвращение и серьезные разговоры с мистером Ховардом. Выяснение отношений и окончательный итог, к которому пришли двое. Все это помнилось так, словно случилось вчера. И первые объятия на крыше, и первый поцелуй, и наглые искры у стены, и то, как они грубо занимались любовью.

– Откуда ты знаешь запах моих духов? Уверен, что я пользуюсь именно такими? Убедись, Мэттью… – С Днем Рождения, Мэттью. Но у меня совсем нет для тебя подарка. – Это легко исправить… – а на губах горело: «поцелуйте меня, сэр». – Это не твое дело! – кричал Ховард, сжимая шею мальчишки. – Ты хоть знаешь, что это значит? Я людей убивал! – И меня убьете?.. – Никогда.

Будто вчера Беллами пел Доминику песню о любви, вчера писал в посвящение матери песню о предательстве… Будто вчера миссис Беллами уехала в отпуск. И вот теперь – скандал, такой бесшумный, неопознанный. В груди саднило от душевных ран. На кончике языка вертелись ядовитые обращения, нос ложно чувствовал присутствие мистера Ховарда, восстанавливая его запах. На уши бархатом ложился шепот, воображенный тронувшимся и заплывшим в помешательстве разумом; шепот деликатный, хриплый, демонический. Мальчишка знал, что, скорее всего, прямо под ним лежал Доминик. В каком состоянии – Беллами даже не мог догадываться. Открытое окно пускало в комнату свежий воздух, и Мэтт помнил, что однажды Ховард сбежал через него от все равно не миновавшего разоблачения. Желания выпрыгнуть оттуда, вдобавок к ребру ломая новые кости, чтобы только постучать в дверь или сделать хоть что-либо в целях остаться с Домиником на спасительное мгновение, не обнаружилось. Не было и желания жить. Беллами также знал, что он был виноват перед матерью и что мать, в свою очередь, совершенно ничем не была ему обязана. Знал, но не желал мириться с тем, что по нескольким пунктам оказался не прав; всего этого могло и не быть, если бы двое проявили чуть больше должного внимания к событиям. Если бы. Мы тоже имеем свои права, думал Мэттью, я имею полное право любить мистера Ховарда, а он может безнаказанно любить меня. Он вспомнил злые глаза матери. Вспомнил, нарушая данное самому себе обещание, как жестоко поступили с ним сверстники во главе с когда-то лучшим другом Мэтта. Общество не считало, что мальчишка был прав. Меланхолия медленно перерастала в депрессию. Саморазрушение грозило стать самоуничтожением. Сил не хватало ни на что, кроме как растворяться в страданиях и курить. Он не мог даже взять мобильный телефон, чтобы позвонить мистеру Ховарду, наверняка уже избавившемуся от средств связи. Все это казалось пыткой. Мэтт почти механическими движениями пальцев раскрыл попавшуюся под руку пачку и поджег выкатившуюся оттуда сигарету, не меняя своего положения. Процесс курения вновь напомнил о Доминике.

– Мистер Ховард, пожалуйста, будьте хоть вы рядом…

– Он не останется здесь, – понимал Беллами, изнывая от душевной боли. Мученический шепот слетал с его бледных губ, разбиваясь о стены. – Он уедет, уже уехал, он слишком аккуратен. Но… Но он не покинет меня. Момент страдания был жесток. Грудь разрывало. – Мистер Ховард, – сдавленно шептал Мэттью, выдыхая убивающий дым, сдавливающий легкие, – возвращайтесь, пожалуйста…

***

Они достигли того уровня, когда начала существовать чувствительная ментальная связь. Доминик не смог оставаться в Ассингтон Билдингс, зная, что Мэрилин, вопреки законности, была горазда пойти в полицию и поднять ненужный шум – его Ховарду уже хватило по горло. Он не сможет бросить Мэтта и оставить того на произвол судьбы, толкая тем самым на мрачные поступки, возможно, в силу плескающегося в крови максимализма, лишая подростка светлого будущего. Ховард не считал Беллами ребенком, но разве это могло заставить общество думать иначе, а законы природы действовать по-другому, изощренными путями делая мальчишку взрослее? И какое же будущее ждало их, в конце концов? Вполне возможно – вероятнее всего, – что куда темнее. По уже испещренной годами тактике Ховард первым делом избавился от сим-карты, уничтожая ее; звонить кому-либо с этого номера стало опасным в тот самый момент, как только Мэрилин вошла в свою квартиру. В силу набранного опыта, Доминик мог думать обо всем и сразу, но не хотел разрываться на части. Аккуратность была превыше всего, именно на сосредоточенность нужно было направлять всю энергию. Главной целью было как можно быстрее замести следы и позаботиться о Мэттью. Ховард схватил большую спортивную сумку и сгреб туда все, что находилось в сейфе, за исключением одного самозарядного пистолета, выбранного неслучайно, – Доминик запрятал его в задний карман брюк. Продолжая сборы, уже застегивая набитую ворохом преступности сумку, он не забыл доложить одну выбивающуюся на мрачном фоне вещь. Спустя пару минут, поставив точку на всем, Ховарда уже не было в квартире. Не заботясь о сохранности своих личных вещей, он облачился в самую удобную кофту, схватил плащ и шляпу и покинул свою одинокую обитель, которую ему довелось делить с прекраснейшим юношей. Он рвался к лестницам, ведущим на чердак, когда в квартире не осталось никаких вещей, компрометирующих его или Беллами. Там, на крыше, поднявшись самым незаметным образом, он закурил и развеял прощальный дым над дуплексом, в последний раз находясь в Ассингтон Билдингс. Он не надеялся увидеть здесь Мэттью, да и это было ни к чему, ведь в противном случае Ховард не смог бы просто взять и уйти даже после долгих часов прощания. Воспоминания об уютных вечерах нагрянули сами собой, непроизвольно появляясь в его голове. Доминик не намеревался проститься с мальчишкой навсегда, пообещав, что обязательно вернется, не только ему, но и главным образом самому себе. Возвратится на Моксон-стрит, чтобы забрать маленького Мэттью Беллами. Уходя, он оставил на том самом выступе крыши пачку сигарет, в которой еще тряслась последняя, набитая табаком. Он бесшумно спустился по лестнице, прежде кинув печальный взгляд на дверь квартиры семьи Беллами, и, надевая свою черную шляпу, покинул Ассингтон Билдингс. Теперь навсегда. Закончив все необходимые и обязанные быть завершенными дела, он с такой же поспешностью исчез из Лондона.

Конец первой части