The Great Shipwreck of Life

Часть вторая

Hurts – The Road

Как долго человеческая душа способна хранить обиду, вместе с тем держа рот на замке и не позволяя растрепать о том, что тревожит больше всего на свете? Однозначного ответа на этот вопрос нет и быть не может – каждый будет субъективен сверх меры. Такое качество души – плавучий пункт ее характеристики, – как ранимость, не зависит ни от физического, ни от психологического возрастов, не подчиняется никаким законам и ни в коем случае не исчезает, совсем как энергия; потому что человеческая душа – энергия в чистом виде и произведение утонченное настолько, что повышенная чувствительность заложена в нее изначально. Другое дело, что это качество можно скрыть: упрятать совсем искусно, покрывая годами затаенных обид, сдерживаемыми истериками, посыпая сверхчеловеческим самообладанием и в качестве вишенки добавляя закалку характера. Получается довольно сладко. Но сладко ли тому, кто все это намудрил? Его грудная клетка, скопившая под ребрами и юношеский максимализм, и достигающую предельных высот чувствительность, и отрешенность, вздымалась угасающими вздохами, и сам он дышал хрипло. Потушенная об постель сигарета давно выпала из пальцев, он – из реальности. Он чувствовал опустошенность, словно его выпотрошили или с корнем выдрали из него все внутренности, лишили чего-то жизненно важного. Он был потерян настолько, что даже не мог предаться воспоминаниям и раствориться в прошлом, чего нереально хотелось. Потенциально деструктивная среда отягощала и тянула обратно к поверхности кровати, но ноги не слушали разум и уже поднимали бессильное тело с постели. В полумраке спальни начали раздаваться шаркающие шаги, тонкие всхлипы остаточных рыданий и деревянный хруст пальцев. Сейчас на свете было лишь одно место, куда он мог пойти, чтобы было минимально больно под сердцем, одновременно с тем до исступления мучительно. Туда его и вело подсознательное желание, пока разум был еще исступлен, накрытый пепельно-серой дымкой. Он едва слышно выбрался в гостиную, не окидывая комнату взглядом – она была наполнена ночной темнотой и таким же укутанным безмолвием, но именно в этой тишине таилось самое ужасное, наседающее на уши перманентным звоном. Ничего не существовало. Вокруг были лишь страх и паника, прикрытые пассивно-агрессивной реакцией, выраженной в продолжительных страдальческих рыданиях, вскоре смененных безобразно-вынужденным бездействием. С таким же успехом, с каким перешел из своей комнаты в гостиную, он бы покинул квартиру, но его остановили раньше. – Мэттью… – голос ударил его потоками слабости и непроизвольно заставил слушать, приковывая внимание. Тот, кого позвали, остановился там, где стоял. Дверная ручка, которую он сжимал похолодевшими пальцами, еще не успела опуститься до конца. – Почему? Вопрос повис в воздухе, и вновь гудящее молчание начало проникать в мозг, отыгрывая энергичный ритм по барабанным перепонкам. – Я не знаю, – ответил он машинально, хрипло-сдавшимся голосом; ему больше нечего было сказать. Вспотевшие от вспышки страха пальцы съехали с дверной ручки и опустились по швам, и Мэттью стоял качающимся столбом на том же самом месте, где еще недавно Мэрилин потеряла смысл жизни. – Ты идешь к нему? – вновь послышался вопрос, и последнее слово ударило мальчишку сильнее прежнего. Звук предположительно шел с дивана – именно там уже который час миссис Беллами пыталась смириться с увиденным, испещряя взглядом темно-синий в ночи потолок. Что еще она могла спросить, что могла сделать? Что мог сделать Мэтт? – Нет, – сквозь боль ответил Беллами, опуская шатающийся звук мрачным голосом. Предполагающий сам себя вопрос слетел с губ Мэттью автоматически: – Ты заявишь в полицию? – Нет. Разочарованный шепот покрыл всю гостиную. Обивка дивана издала жалобный шебаршащий звук от контакта с повернувшейся головой – Мэрилин не смотрела в сторону сына, продолжая изучать звезды на потолке своего бесперспективного будущего, но ей безумно хотелось взглянуть на него. Она боялась, что этот раз мог стать последним. – Спасибо, – искренне благодарно промолвил Мэттью и, чувствуя себя до ужаса ответственным за проступки, уже развернулся, намереваясь выйти из дома, но остановился, чтобы только восполнить пробел недостающими словами. – И… Прости, – шепнул он смятенно. В термометре, отображающем раскаленность обстановки, плавно опускался столбик ртути, понижая градус вины. Бежать не хотелось, потому что неопределенность сковывала сердце и воспрещала совершать любые телодвижения, направленные на окончательный уход из дома. Мэттью знал, что, переступив через порог квартиры и покинув ее, он имел возможность навсегда закрыть для себя эту дверь и больше никогда не возвращаться в стены, приносившие и приносящие боль. Но не было цели, ради которой действия стали бы оправданы. Он слышал, как за спиной раздалось шуршание диванной подушки, как повернулась Мэрилин. Чувствовал, как она смотрела на него, прожигая неоднозначным взглядом его затылок и макушку– ту самую макушку своего сына, которую она так любила целовать, когда Мэттью был совсем маленьким. И ее переполняло желание обнять его. И его разрывало от желания вернуть былое тепло отношений с матерью, которое так приятно задувало в окно их дома до рокового знакомства Мэттью с человеком, изменившим его жизнь раз и навсегда. Теперь она делилась на «до» и «после», и, как бы жестоко это ни было, умиротворенный огонь семейного очага остался в прошлом. Отношения между сыном и матерью были помещены в грубую зону вечной мерзлоты. Он вышел из квартиры и, как только закрыл дверь и очутился в полном мраке лестничной площадки зловещего дуплекса, тяжко выдохнул, от волнения быстро сжимая и разжимая кулаки. Попытался размять костяшки, но звука не получилось. Взглянул вниз – швы, наложенные на рану вдоль сердца, надорвались, но он успел вовремя остановиться, с холодом по всему телу закрывая глаза. Он смотрел туда с боязнью, мысленно спускаясь по лестницам, потому как страшился покидать второй этаж – опасался, что не сможет противостоять желанию зайти в квартиру, значащую все и даже больше. Там было сладко. Там было больно. Там были душевные страдания, были и физические. И все это они переживали вместе. Теперь Мэтт был один. Либо он уехал, либо он не желает меня видеть, потому что из-за меня у него проблемы. Но разве у нас не было проблем с самого начала… На этом его мысли оборвались. Половицы легко простонали под весом его бездыханного тела. Через секунду мягкий скрип провожал его на чердак.

***

Его ненависть к самому себе характеризовалась яркими искрами агрессии и безысходности, которые срывались вместе с пеплом каждый раз, что Беллами ударял указательным пальцем по сигарете. Стоя на пороге и огибая потерянным взглядом пустующую крышу, именно в эти моменты он корил себя больше всего, потому что не успел застать Доминика – а эту бессознательную цель он и преследовал, с опасением шагая по лестницам наверх. Мальчишку могли настигнуть сзади в любой самый неожиданный момент, опускаясь ладонями на плечи и пугая до невозможности, и Мэттью, осознавая это, как ошпаренный отскочил вперед, резко-импульсивными движениями хлопая старой дверью. Недотлевшая сигарета упала на землю, но Беллами было уже не до нее. Успокоив себя и убедившись в том, что на крыше он был абсолютно один, Мэттью сделал пару неуверенных шагов и застыл на месте, прислушиваясь к воздуху, вдыхая его с особой щепетильностью, собирая из него информацию. Здесь не пахло смесью лосьона после бритья и чуть приторным ароматом парфюма, здесь не витал табачный запах от знакомых мальчишке сигарет. Крыша была словно особенно покрыта ночной прохладой, которая как назло опустилась над Ассингтон Билдингс, делая еще больнее. Было тихо. Так бывает во время дождя, таким бывает мирное затишье после грозы, когда земля еще пропитана влагой, когда вокруг еще остается условное присутствие зарядов молний, а в ушах продолжаются глухие раскаты грома. Так, словно вокруг не осталось ни единого человека и теперь мир покрыт кристаллической решеткой тишины. В легкой рубашке и тонких брюках, одинокий в такой же изолированной ночи, он прозяб и начал подрагивать, согревая себя руками, будто бы пытаясь стряхнуть чувство затерянности. Оглядевшись по сторонам для большей достоверности факта своего унылого уединения, он достал из нагрудного кармана полупустую пачку сигарет и присел на до дрожи в коленках родной выступ, прямо на свое положенное по забытой традиции место. В спину гнал холодок, и повернуться назад хотелось все больше – вдруг Доминик каким-то волшебным образом оказался там, появляясь из ниоткуда, следуя в никуда? Туда же – в это никуда – был направлен взгляд Мэттью, пока тот не моргнул и, выудив из пачки спрятанную зажигалку, не собрался выбить огонек. Там, куда в откровенном шоке пялился Мэтт, лежала забытая пачка сигарет – такую он не спутал бы ни с какой-либо другой, носящей фабричное название, присвоенное фирмой Бенсон-энд-Хеджес. Он ни на секунду не задумался, кто именно мог ее оставить – очень неслучайно. Прошибленный холодом, он схватил ее и начал осторожно крутить в дрожащих пальцах, и, полный безумия, обернулся по сторонам еще порядка двух раз – складывающиеся обстоятельства не на шутку напрягали. Приковав внимание к пачке вновь, он пугливо сглотнул, и в уголках глаз образовались слезы. Он был здесь, осознавал парень. И я его упустил. Самоненависть подкатила с новой силой. Иронично усмехнувшись, выдав шум нервно, дерганый Беллами шуточно замахнулся и конечно же выбросил бы пачку, чтобы не видеть напоминание о собственном упущении, если бы не услышал характерный звук передвижения в ней сигареты – последней. Его забытая Мальборо, так и не подожженная, валялась где-то у выступа. Азартно, но не так смело он открыл пачку мистера Ховарда, чтобы как можно быстрее вынуть оставшуюся сигарету и закурить, пропитываясь его привычкой и предпочтением. Спустя пару мгновений Мэтт уже зажимал ее губами, но поджигать не торопился. Пачка по-прежнему не была пуста. Едва удержавшись от того, чтобы разинуть рот и тем самым выронить ценную сигарету, Беллами, выбивая огонь и вдыхая в себя первую порцию табачного дыма, повторно пролез суетливыми пальцами в пачку. С бумажным шелестом в его руках оказалось то, что определенно не должно было находиться внутри. Это был обыкновенный листок, вырванный, очевидно, из блокнота и впопыхах, на котором весьма слабо различались нанесенные записи – почерком грубым, резким, словно при написании рука то и дело дрожала, а ручка выскальзывала из пальцев. В ночной темноте нельзя было прочитать ни единого слова, но, взглянув на первую и верхнюю строчку, Мэтт абсолютно точно понял: пачка была оставлена для него. Поднеся зажигалку на безопасном к листу расстоянии, он выбил огонь и, освещая лист бумаги, тревожно выдохнул. Глаза уже начали непроизвольно бегать по строчкам текста. Пламя дрожало – дрожали и руки Беллами.

Мэттью Мы должны поговорить об этом сейчас, но у нас нет такой возможности, и мне очень жаль. Это всегда было опасным – быть вместе и сохранять нас как «Нас», – и сейчас это стало еще сложнее. Но я буду стараться. Я буду рядом так скоро, как только смогу. Обещаю.

Был ли смысл сдерживать слезы, когда огонек зажигалки то и дело угасал, потому что слабели пальцы?

Не пытайся найти меня. Придет время. Я оставил тебе номер Криса, ты найдешь его в контактах в своем телефоне, – позвони ему, – я попросил его передать тебе кое-что.

Мэтт боялся, что не до конца понял последнее предложение. Найду в контактах? Он хотел бы удостовериться в написанном, но мобильника не было под рукой; он даже не думал искать его, потому что знал, что ни к чему хорошему это не привело бы: либо он сорвался бы позвонить туда, куда не стоило, либо уже при первом же взгляде на экран прочитал бы самые чудовищные слова в своей жизни. Но Доминик был слишком умным, чтобы вот так опрометчиво оставлять мальчишке сообщения или звонки, и это, быть может, заставляло грустить сильнее.

Возвращаясь с Уэмбли домой, в знак удовлетворения поднимая бокал с чистейшим адреналином, Доминик осознавал – теперь Мэттью нуждался в защите как никогда раньше. На свете был лишь один человек, способный помочь Ховарду в обеспечении мальчишки безопасностью, в нужные моменты ограждая от общества, в обостренные – от самого Доминика. Смыв с себя горящее возбуждение прохладным душем, он вошел в спальню и умиленно ухмыльнулся, когда обнаружил Беллами, раскинувшего руки и ноги в стороны и занявшего своим худеньким телом практически всю постель. Приближаясь к кровати, он не намеревался ложиться сразу. Обойдя ее с предназначавшейся мальчишке стороны, Доминик осторожно сунул руку под подушку и выудил оттуда сотовый телефон Мэтта. Разблокировать устройство не составило труда – мальчишка не сильно заморачивался на конфиденциальность. Доминик открыл панель клавиатуры и по памяти ввел нужный сотовый номер, обозначая его как принадлежность некому Крису, сохраняя в базе данных контактной книги и после этого возвращая мобильник на место. Мальчишка лишь слабо шевельнулся, никак не отреагировав на появление мистера Ховарда – попросту оставляя это незамеченным – и продолжил спать как ни в чем не бывало. Было приятно знать, что он останется в безопасности, когда Доминик не сумеет удержать все в своих руках и потеряет возможность контролировать ситуацию.

Но глазки уже бежали по следующей строке.

Жди меня. Ожидай знак и следи за новостями. Ты поймешь, когда настанет нужное время. Никому это не показывай – лучше уничтожь сразу же после прочтения.

Подрагивающее пламя охватило нижний край листа, когда Мэттью, в очередной раз испытывая острое жжение в груди, более не способный таить слезы комом в горле, дочитывал последнюю строку, уже тлеющую по нижнему краю.

Скучаю. Доминик.

Записка горела в руках мальчишки, обжигая кончики пальцев; он попытался затянуться сигаретой мистера Ховарда, но тут же получил протестующее шипение в ответ и ощутил жжение на губах – пока он читал, сигарета нагло тлела и самостоятельно стряхивала образовывавшийся пепел на брюки. Беллами одернул руку, когда в пальцах оставался совсем мизерный окурок. Огонь остро игрался с огрубевшей под гитарными струнами кожей подушечек. Шикнув, мальчишка позволил ненужной сигарете упасть между его ног. – И я скучаю, – шепнул он себе под нос. Бессильные слезы стекали по его щекам. Он начал представлять, что бы подумал Доминик, увидев его в подобном состоянии – расклеенным, потерянным. Мистер Ховард определенно не хотел бы видеть юношеские слезы и меньше всего добивался того, чтобы мальчишка сдавался и впадал в депрессию – это было бы слишком по-детски, до ужаса просто. Доминик хотел бы, чтобы Мэттью вел себя ответственно. Было тяжело во всем, и депрессия лишь усугубила бы ситуацию, хоть в большинстве случаев лучшим решением казалось свернуться калачиком, упасть набок и громко-громко заплакать; чтобы пришли, пожалели и приласкали. Стойкость и попытки настроить баланс в жизни были бы самым правдивым показателем взрослого поведения. Не распускай сопли! – приказал себе Мэтт. Встань прямо, плечи назад, будь сильным! Беллами, по-прежнему руководствуясь собственными предположениями о том, как бы Доминик повел себя на его месте, заметно выправился и, убирая пачку сигарет в карман, поднялся на ноги. Тусклый взгляд окидывал все просторы Лондона, но любимый город не приносил никакой радости: ночные огни виднеющегося Гайд-парка казались фальшивыми, крошечные озерца в скверах и далекие резервуары были будто наполнены свинцовой жидкостью, а яркие вывески не привлекали внимание. Его тошнило. Мэттью знал, что, если он предпримет верные попытки помочь не только самому себе, но и Доминику, не подставляя его выдачей тайн, когда-нибудь этот серо-красный город заиграет для него новыми красками. В один момент в них загорится что-то новое. Новое для них. И первым делом он решил начать с себя.

***

Хотелось стереть себя со страниц любой истории, вычеркнуть из бытия; не было желания продолжать скитающееся по просторам вселенной существование, когда едва дребезжал стимул. Но Мэттью знал: сдавшись, он больше никогда не увидит Лондон в свете сияющих эмоций, лишь поспособствует его затоплению, позволяя любимому городу погрязнуть в отблеске скромной галактической тени. Войдя в свою комнату на цыпочках, он сразу же открыл окно нараспашку; упираясь ладонями в подоконник, прикрывая глаза и вдыхая прохладный воздух, он позаимствовал у ночи небольшую дозу спокойствия. Вернув сотовый телефон к жизни, затаив дыхание, глядя на загорающийся экран, он обнаружил, что никаких оповещений не было: ни о междугородних звонках, ни об смс-сообщениях с шифрами. В один момент, когда он листал список контактов, его палец поставил звучную точку на экранном стекле, остановившись на букве «С» – как и было обещано, под ней хранился необходимый номер Криса; это заставило Мэттью отдаленно радостно усмехнуться. Он подумал о Доминике. Да, мистер Ховард был бы доволен – определенно, – если бы Беллами взял себя в руки и занялся полезными делами. И, приспустив с плеча одеяло хандры и апатии, Мэтт до самого утра прибирался в своей комнате, выкидывая ненужные вещи, избавляясь от призрачного прошлого, наводя чистоту, символизируя это возможностью упорядочить мысли. Он даже хотел было сжечь школьные конспекты и учебники, как бы ставя точку в определенной главе своей жизни и избавляясь от того, что приносило боль, но вовремя сумел проконтролировать себя и воздержался. Это не было рациональным решением. Огонь не избавил бы его от проблем. В конце концов, сгорбившийся над депрессивными строками новых стихотворений, совсем сморенный, он отключился прямо на полу собственной спальни, ласкаемый светлеющим утром; но, к сожалению, ненадолго.

***

Проснувшись через пару часов, даже после того как перебрался в ледяную кровать, больше он не смог сомкнуть глаз и вскоре прекратил попытки. Заигрывания безмолвным взглядом с потолком ни к чему не приводили, доведенный до абсолютизма порядок резал глаза своей правильностью, и, отряхивая себя от навязчивого желания остаться в постели на весь день, Мэттью поднялся и присел на кровати, свешивая ноги. Он все посматривал на выход и очень много думал. Дотронуться до дверной ручки было непросто, но он уже поворачивал ее, не заметив, как успел дойти на выход. Прошлая ночь обрекла его если не на пожизненное, то на достаточно продолжительное ощущение весомого страха перед неопределенностью – это была чистая боязнь будущего и того, что могло случиться, в то время как он не знал, случится ли оно вообще. Но было бы глупо бояться целую вечность. Гостиная была залита слабыми лучами, проклевывающимися сквозь тюль занавесок, – они были лишь жалкой пародией того настоящего летнего солнца, которое боролось с тучами и отвоевывало свои права. Такой светлой эту комнату Мэтт не видел уже очень давно. Булавочка мягко прошла сквозь сосудистый синтепон четырехкамерной игольницы и так же неназойливо вернулась – ей не суждено было зацепиться. Она была чем-то вроде трофея – чем-то, что осталось с затаившихся дней; теперь эта булавка покоилась на серой перине, ненавязчивая, застегнутая в собственную бесконечность. Сердце перестало воспринимать попытки вторжения. Беллами бесшумно достиг кухни, по пути то и дело переводя взгляд на дрожащие и налитые изнеможением веки своей матери. Она беспробудно спала на диване в том положении, в котором мальчишка запомнил ее боковым зрением ночью; теперь к картине добавилась пустая бутылка на полу – он не сразу ее заметил. Он потянулся к шкафчику и вынул оттуда две кружки; повернув голову вбок и задумчиво уставившись в собственное плечо, поймав напоминание о вынужденной осторожности в виде пьяного сопения из центра гостиной, Мэттью убрал одну чашку обратно. Мысли медленно закипали. Второй кофе был бы лишним. Напиться до беспамятства – лучшее, что могла сделать Мэрилин. Для себя, для обоих жителей дуплекса – единственных оставшихся. Для того, чье имя здесь, как и имя миссис Беллами когда-то, больше не упомянут. Еле слышно прибравшись за собой, Мэтт с кружкой в руке повернулся спиной к кухонному гарнитуру и оперся на него, взглядом гипнотизируя вязкую жидкость и исходящий от нее пар. Недолго думая, он на секунду поставил чашку на поверхность стола и взобрался на него же, возвращаясь к кофе. Подняв глаза и уставившись вперед, через кухонную перегородку, осознав собственное положение и воздвигнув в памяти прошедший вечер, Беллами понял, что сидеть на гарнитуре было не лучшей идеей. Проглотив горький кофе, удрученный Мэттью поджал нижнюю губу и, убирая кружку в раковину, вновь взглянул на диван, потускневшим взглядом изучая клочковатые волосы своей матери и ее руки, вздымающиеся вместе с животом после каждого переменного вдоха. Его пальцы сами потянулись в карман домашних штанов и выудили оттуда телефон, набирая номер единственного человека, способного прояснить ситуацию отошедшей от напряжения голове. Получив подробную инструкцию и договорившись о встрече, мальчишка наскоро переоделся в уличную одежду. Заботясь о сохранении тишины в доме, он беззвучно покинул квартиру, выйдя на прогревающуюся Моксон-стрит, стараясь заглушить боль и позволяя себе упоительно улыбнуться. Миссис Беллами продолжала дремать, заботливо укрытая светлым пледом.

***

Эрлс-корт, Лондон, Англия, Великобритания

Мэттью плохо ориентировался в районе Эрлс-корта и послушно стоял на углу Коулхерн и Олд-Бромптон. Он щурился от разгоняющего облака солнца, прикрываясь ладонью-козырьком, и высматривал знакомое лицо. Одна из радостно приближающихся улыбок засияла прямо перед ним, но, замявшись, тут же сменилась нейтралитетом. По парню забегала пара глаз: в узких зрачках скрылось подобие сострадания. – Сынок, боже, ужасно выглядишь, – вместо приветствия выдал ожидаемый собеседник, понимающе качая головой. Не выдержав, он шагнул к Беллами плотнее и с выражением поддержки приобнял его. – Крис, – облегченно выдохнули в крепкое плечо. – Глупый вопрос: ты вообще как? – Порядок, – фальшиво усмехнулся Мэттью. – Ну да, – саркастично ответил Кристофер. Он снял со своего плеча сумку, протягивая ее не предвидящему подобного мальчишке. К ней добавилась предполагающе-вопросительная интонация, когда Уолстенхолм дернул лямку: – Соучастие? – Виктимность, – немного пораздумав, неуверенно поправил Мэттью, не представляя, насколько точно выстрелил. Он кинул озадаченный взгляд на сумку, но Кристофер, напрягаясь от услышанного, не спешил объясняться. Парень принял холщовую лямку, закидывая ее на правое плечо. Карие глаза выражали неизвестность и, как и сам Уолстенхолм – как и Беллами, – интересовались содержимым. – Доминик знает? – лишь спросил тот. – Догадывается… – протянул Мэттью виновато, чувствуя двойную ответственность. Крис недовольно дернул головой. Замявшись на пару секунд, он поднял на Беллами взгляд и безмолвно предложил тому выпить кофе. Контрольная точка Старбакса подвернулась как нельзя кстати. – Я боюсь, что мать все же подаст в полицию, – не выдержав, поделился мальчишка, когда кофе уже был получен, а угловой диванчик занялся двумя собеседниками. – Это меньшее, о чем тебе стоит волноваться, – усмехнулся Кристофер, но Мэтт лишь недоумевающе посмотрел на него. – Дом не говорил? Отрицательный кивок просил повествовать. – Даже если твоя мать и написала бы заявление, то к нему это никакого отношения не имело бы. Ну, в том плане, что официально Домиником Ховардом в последний раз он был тогда, когда только сработался с Энтони, насколько мне известно. – Энтони – тот парень? – Беллами начинал понимать. – И благодаря ему Дом был уже и Джеком, и Джоном, и кем только ни был… Документы-то поддельные, – наконец отождествилось улыбчивым голосом. – Сейчас он уже наверняка какой-нибудь Дэвид. Мэттью рассмеялся. Ведь он никогда не залезал в документы мистера Ховарда и не интересовался приходящими в общий ящик квитанциями. – Расслабься, – призывно шепнул Кристофер, улыбаясь Мэтту. – Он взрослый мальчик, хоть ему и бывает сложно не впадать в категоричности. – Иногда он бывает лишь особенно холоден, но только не со мной, – заметил парень. – Я не об этом. Он не сравнивал себя с Питером Пеном? – Мэтт неприятно-натянуто кивнул, изогнув бровь, донося до Криса жест непонимания; тот сделал пару глотков кофе и неохотно продолжил. – Дом в одно время очень не хотел взрослеть – я застал его в этот момент, – но его буквально вырвали. Сам знаешь как, – Уолстенхолм оборвался. – Ладно, не будем. Мэттью сосредоточенно покрутил по столу опустевший стаканчик. – Моя дочь немного младше тебя, – проронил Крис, заминая неловко образовавшееся молчание, отрывая взгляд от пальцев Беллами. – Жена запретила нам видеться. Поверь, я знаю, Доминику очень больно. Беллами удрученно вздохнул. – Мы оба одинаково чувствуем боль, – произнес он с дрожью. Нас связывают общие меланхолии и саморазрушение. Эта фраза характеризовала все. Мэттью только сейчас понимал, насколько судьбоносной оказалась она, однажды случайно кинутая пьяным языком. – Может, не совсем одну изначально, но одну на двоих теперь. – Он вернется, – утвердил Крис, ловя убежденный кивок своего собеседника. Настал оттягиваемый момент расходиться, и через некоторое время Мэттью уже стоял на пасмурной Коулхерн-роуд. Сумка забавно перевешивала его в правую сторону. – Ты ему очень важен, Мэтт, – подытожил Крис. – Он научил тебя стрелять. И он не убил тебя, – выделил он, по-доброму добавляя: – Будь аккуратен и жди его. – Спасибо, – кивнул тот, принимая благодарно. Взглядом Уолстенхолм дал понять, что пора было закругляться; стрельнув глазами за спину Беллами, он хлопнул его по плечу и, улыбнувшись, отошел на пару шагов назад. – Он вернется. Обещаю, что вернется, – добавил он напоследок и, задав шаг в обычном темпе, скрылся за ближайшим поворотом, прежде бодро подмигивая в знак прощания. Подул слабый ветер. Ряд облаков вновь атаковал солнце. Надвигался равнодушный дождь. Вздохнув, Мэттью побрел в сторону районной станции метрополитена. Добираться до дома пешком в эти моменты было бы самоубийством: путь лежал через Гайд-парк, Мэрилебон-роуд и парковку у Вэйтроса.

***

Мэрилебон, Лондон, Англия, Великобритания

Десятки и тысячи раз он толкал эти тяжелые двери и пробирался внутрь Ассингтон Билдингс; столько же раз он кидал неоднозначный взгляд на входную дверь нижней квартиры, но это воскресенье стало исключением. Опуская глаза в пол, усмиряя сердце, Беллами постарался как можно быстрее проскочить через скромный коридорчик и запрыгнуть на ступеньки – так было легче, потому что обзор первого этажа сужался. Поправляя сумку на плече, он обхватил перила робеющими пальцами и сделал шаг наверх, после чего резко остановился и уже не смог идти дальше. Зрачки безотчетно скользнули вниз. Пробитый мелкой дрожью, сжимая лямку сильнее, Мэтт попятился назад и мучительно медленно спустился к выходу. Бедственные инстинкты подсказывали, что там, впереди, можно было найти исключительное успокоение, предаваясь забытым моментам. С дикой тревогой, обессиливший перед самим собой, мальчишка двинулся с места и, недолго думая, вошел в заветную квартиру. В каждой молекуле воздуха царило бездушие и въевшаяся бесчеловечность, и покинутое ощущение нахлынуло на Беллами душераздирающей волной. Резной хрусталь антикварных ваз слабо отдавал влажными бликами, грубые шторы остались закрытыми и не пропускали ни единого лучика с улицы, и даже настенные часы прекратили свой монотонный счет – все это словно случилось в тот момент, когда Мэттью перешагнул порог. Он прослезился, закрыл намокшие глаза и не нащупал собственное сердцебиение. В буфете наверняка стояла недопитая бутылка бурбона, в холодильнике прокисало молоко, а оставленная плитка шоколада, которую еще неделю назад купили для Беллами, давно забытая, упала за кухонный гарнитур. Барабан стиральной машины с грязными вещами так и не был запущен, прикрепленные к мольбертам работы были брошены, и на тонком пододеяльнике остались едва различимые, но такие известные мальчишке белесые пятна. Ноги сами вели его в спальню, погружая в еще более мрачную атмосферу, формируя между ребер первые прячущиеся всхлипы, пока к глазам медленно подплывали слезы. Кинув сумку на пол, как только вошел, Мэтт, не выдержав, ничком упал на кровать, желая раствориться в еще пахнувшем их любовью одеяле, нежась на не взбитой заботливыми руками подушке, закидывая руки назад и хватаясь пальцами за изголовье. Под одной из подушек лежала футболка – Беллами знал это наверняка, потому что в последний раз именно он засыпал в ней, отвоевав у мистера Ховарда на очередную ночь; и руки забрались туда, выуживая ее, поднося к лицу. Он шумно затянулся, занося в свое сознание излюбленный запах. Мэттью питался Домиником – тем, что осталось от его присутствия среди безбожного хлама, утратившего свою ценность. Когда он отстранил футболку от своего лица, то заметил на ее рукаве два мокрых отпечатка, условно повторивших изгибы его ресниц. Жалобный всхлип пропитал фанерные стены. Поднявшись с кровати, мальчишка вспомнил про присутствие сумки и подполз к ней, чтобы закинуть туда футболку. Так он решил забрать себе утешительный приз, хотя игра еще не завершилась, чтобы подводить окончательный счет и судить участников. Только лишь раскрыв сумку и заглянув в нее, Беллами на секунду задумался о том, чтобы из этой игры выйти. Футболка упала на пол. В руках парня оказался стальной предмет, предназначение которого он знал не понаслышке. Трепещущие пальчики с испугом огибали цилиндрическую резьбу и ощущали под собой выгравированные вдавленные буквы. Они с восторгом зацеплялись за скобку и бежали дальше по раме, к рукоятке, возвращаясь в начало, выуживая прилагающийся корпус съемной детали. Восемь с половиной дюймов опасности, девятьсот грамм перспективы, девять миллиметров колеса фортуны. На секунду Мэттом овладел страх, далее – ощущение заботы, но, вновь заглянув в сумку, он напрочь лишился всех чувств. На смену всему запоздало пришло растерянное изумление. Еще никогда Беллами не был так взволнован бумагой. С одной вещью, плотным листом, он уже сталкивался однажды; с другой виделся практически ежедневно, но то количество, в котором эти бумажки лежали теперь перед ним, переданные значимым лицом, поражало: красные, бирюзовые, серые и лиловые – они смотрели на него, и каждая словно с насмешкой, и их улыбки вымораживали. Обескураженный, он в момент запихнул все обратно, прикрывая сверху помятой грязной футболкой. Он ринулся из темной квартиры прочь, не зная, стоило ли ему что-либо предпринимать.

***

Двенадцать ступенек, три сердечных удара и протяжный выдох перед дверью. Квартира встречала его исступленным взглядом Мэрилин, опустившей глаза, но все же непроизвольно улыбнувшейся, когда она аккуратно складывала плед, которым сын так мило укрыл ее. В который раз вцепившись в сумку мертвой хваткой, он поджал губы и молча шагнул вперед, закрывая за собой дверь и появляясь в гостиной из прихожей. Порядок вокруг начинал вызывать приступы бешенства, когда в голове ничего не могло устояться и разложиться по полочкам. Не снимая грязных кед, Мэтт поспешил удалиться в свою комнату. Как только сработал механизм обороняющей двери, мальчишка спиной сполз по ней на пол и тяжело сомкнул глаза, продолжая обреченно сжимать холщовую лямку. – Крис? – спросил он в трубку, когда вызванные гудки перебились низким голосом. – И что мне с этим делать? – Беллами испепелял сумку взглядом. – С чем? – отвечали взволнованным голосом. – Там, в сумке… – мальчишка встретился с дверью затылком, протяжно выдыхая. – Доминик просил не смотреть. Что там? Мэтт, взбудоражившись, прикрыл телефон ладонью, изолируя свой шепот от окружающего пространства: – Пистолет, мой портрет и… очень, очень много денег, – мальчишка нервно сглотнул. В трубке многозначительно молчали. – Ты в безопасности, доверься ему, – призвал Кристофер, прочистив горло. – Тебе ничего не грозит, – убедительно твердили Мэтту. Но Беллами не верил в эффект плацебо. Шепнув хриплое «ладно», он, сам того не осознавая, опустошил трубку и откинул телефон в сторону, отправляя его под кровать. Одно Мэттью знал точно: оставлять сумку на виду, не разобрав вещи и не распределив их по местам, могло быть чревато; как мог быть и весь мир, начиная с двадцать второго апреля и до конца. И этот мир потихоньку начинал тонуть.

***

Самое страшное, что навсегда замирает в стекле глаз умершего, – отчужденность и непринадлежность реальности, выродившиеся приговором. Беллами более походил на мертвеца, нежели на присутствующего человека. Если он и существовал, то лишь существовал – не жил. Его серый отмучившийся взгляд был способен обогнуть всю вселенную, и каждая умершая звезда отражалась в его бездонной пропасти: там были и упущенные возможности, и утраченное счастье, и вероломные стоны сердца. Но ментальное разрежение магнетизировалось, когда к светоизолированной системе юности приближались шаги, следующие из гостиной. В дверь постучали. Уединение нарушилось хмурым щелчком. – Мэтт, мне… Мне звонила мама Томаса, – после напряженного секундного молчания промолвила миссис Беллами, едва заглядывая внутрь, удерживаясь за дверной косяк. Мэрилин не осмелилась взглянуть сыну в глаза. – Она очень обеспокоена… У вас все хорошо? – голос дрожал не материнской заботой. – Да, – с невозмутимым видом ответил Мэтт, глядя в окно. Там, на вечерней Моксон-стрит, бездомная кошка никак не могла найти, куда бы ей приткнуться, и все мешалась под ногами прохожих. – Она надеялась, что я смогу выудить из тебя информацию, потому что Том… – Мэрилин осеклась. – Том говорит, что ему запретили. Беллами почувствовал разряд дрожи вдоль позвоночника, но сохранил непоколебимость, поворачиваясь к матери. – Просит родителей переехать, кричит, что боится тебя, – она была нешуточно напугана. – У вас все хорошо? – послышались скомканные в груди слезы. – Все прекрасно, – легко опустил Мэтт и исподтишка улыбнулся уголком губ, пока его сердце обливалось жадной кровью.

Залезть на второй этаж не составило для него труда – и вот он, предусмотрительно совершая каждое свое действие, уже перелезал через бесшумно поднятое окно, занося вместе с собой вкус ночи. Им руководила настоящая симфония чувств, вспыхнувших еще неделю назад. Она игралась скоро и даже воинственно, но в один момент сознание скомандовало: чшш! – и он затих, и мелодия перетекала в удивительное анданте, и, вроде бы, гнев должен был угаснуть. Но действия не могли быть плавными и ласковыми. Вздохнув изможденно и как-то со скукой, он был вынужден нарушить покой комнаты, приставив к чужому лбу дуло пистолета. – Чшш, – шепнул он с риторичным повторением, чуть помотав головой, тем самым дав понять, что звать на помощь – худшее и самое бесполезное, что только мог сделать разбуженный. Соприкосновение дула и вспотевшей кожи холодного лба стало уж совсем бесстыже, когда мужчина наклонился, чтобы только надменно взглянуть в объятые страхом глаза – узнавшие. – Если еще хоть раз сунешься к Мэттью и сделаешь нечто подобное, ты умрешь от этого пистолета. Но он будет уже не в моих руках. Перепуганный жаждал провалиться сквозь землю, вжимаясь в постель. Давка хищного взгляда была мощнее. – А если расскажешь кому-то, – непрошеный гость обвел взглядом пистолет, комнатную дверь и приоткрытое окно, – выстрелю я. И сделаю это гораздо раньше. Оружейная сталь обнаженно впивалась в кожу, и застигнутый парень нескрываемо дрожал, пуская жалкие слезы. Мужчина неприкрыто улыбнулся; когда он убрал пистолет, напоследок проводя по горящей щеке холодным стволом, улыбка растянулась со всей откровенностью. Жертва даже не успела осознать случившееся, когда гость уже преспокойно шагал по Уэймут-стрит. В ту ночь свет в квартире семьи Кирк, зажженный лихорадочными ударами дрожащих рук, не гас.

Беллами мог лишь догадываться. Миссис Беллами догадываться не могла. Она недоверчиво вздохнула: – И, Мэттью… – уже ухватив дверную ручку и собираясь оставить сына в покое, она перешла на шепот; парень все еще смотрел. – Прости и ты меня. Как горько это сожаление, как чиста преисполненная мольбы слеза, когда прощения просит мать. Слеза чиста, как бывает роса на нежной траве свежим майским утром. Дверь закрылась. За ней потянулся слабый поток ветра из открытого окна. Мэттью, понурым взглядом проводив мать, спрыгнул с подоконника и поспешил схватить мобильный телефон, чтобы подключиться к интернету и впервые за долгое время зайти в социальные сети – в поисках Томаса. Его ждало не то разочарование, не то обострение заигравшего страха: сверстник удалился отовсюду, и в Твиттере светилось лишь одно непрочитанное сообщение – то глупенький Морган нелепо извинился за последний школьный день. На мгновение мальчишка перестал дышать. Сотовый телефон экспрессивно полетел в стену – экран рассыпался на мелкие хрустящие кусочкам. Беллами испуганно окинул комнату. Его голова уподобилась экрану. Выносить и игнорировать нарывы становилось настоящей пыткой. Иногда душевная боль бывает безжалостнее и ощутимее физической. Мэттью упал на кровать лицом, зарываясь в постель и утыкаясь носом в подушку. Похолодевшая рука под ней уже искала родную футболку. Под матрасом лежал стальной пистолет. Беллами засыпал под одеялом личного конфликта, когда первый выстрел прогремел в Эдинбурге. И мальчишка так же безмятежно видел хлопковые сны, в то время как шотландские газеты, всполошившиеся и едва находящие место на уже готовых страницах для публикации сенсационного заявления, стремились как можно быстрее обнародовать откровенные статьи. Перепечатывая и воруя друг у друга информацию, помещая статью о шокирующей новости на первую страницу с выделенной сноской, они неустанно твердили об одном.