The Great Shipwreck of Life

Deftones – Tempest

Трасса М11, Рэдбридж, Англия, Великобритания

Встроенное в панель приборов автомобиля табло показывало четыре часа и двадцать три минуты утра. Первые солнечные лучи уже играли всевозможными красками: киноварь, подслащенная охра и холодный кармин скользили по светло-бронзовой коже рук, одна из которых расслабленно обхватывала матово-черный руль. Восстающий рассвет настигал переднюю панель, просачивался в стекло спидометра, яркими бликами вспыхивал на рулевом шильдике. Впервые за долгий месяц на его душе появлялось некое образование, еще такое аморфное и ледяное, которого он не подпускал к себе ни на шаг – преграждал любую возможность поддаться зову сердца. Наконец можно было успокоенно выдохнуть: самое убийственное было позади. Теперь предстояло пройти конечный этап приглушенной битвы – освободиться от кандалов безмолвия. Часы на сотовом телефоне, закрепленном в держателе, чуть торопились и ошибочно показывали на пару минут больше, когда экран загорелся и объявил о соединении с подключенным устройством громкой связи. Хэндс-фри тут же начал транслировать в ухо звук с другого конца линии. Одностороннее приветствие прозвучало как-то слишком протяжно, а после повис любезный вопрос о том, как у водителя седана обстояли дела. Было что-то про успешное завершение работы, чересчур подозрительная доброжелательность и отдаленное напоминание об обязательствах. – Я никому ничего не должен, – резко протестующим голосом произнесли на весь салон автомобиля. Звук получился застрявшим, после чего говоривший прочистил горло и опустил окно со своей стороны; он продолжил, но с уже более обходительной интонацией. – Разве что одному человеку. Должен вернуться живым. – На почве чувств? – удивленно спросили в трубке. Слабенький смешок разразил барабанные перепонки. – Доминик, ты ведь не способен любить. – А кто сказал, что я люблю? Внимательно прислушавшись, можно было распознать нотки зарождающейся агрессии. Сделав это еще внимательней, можно было раскусить ложь. – Это слышно, – заметили наблюдательно, после чего вновь наградили ухо водителя смешком. Человек за рулем вытащил сигарету из раскрытой пачки, лежавшей на передней панели, и, зажимая зубами, коротким щелчком пламени поджег ее. Он вдохнул в себя гораздо больше, чем было нужно. – Я не люблю, – заявили гордо, но без подобающей твердости, вместе с тем выдыхая слабый дым. – Неужели несовершеннолетняя? Устало опустился стиснутый вздох. Рука на руле сжалась. – Ведь я узнаю, – заботливо напомнили снизившимся голосом. – Ладно, следи за дорогой. Еще позвоню. Трубка омертвела, перестав подавать сигналы через устройство, более не издеваясь над слуховым аппаратом. Водитель тяжело выдохнул, кинув недотлевшую сигарету в окно и вцепившись в руль двумя руками. Он должен был вернуться живым. Тем временем протяженная трасса плавно переходила в городские дороги, сужаясь и кольцуя по круговому движению, витиевато уводя в Лондон. С Норт-Секьюлар-роуд черный Мерседес плавно повернул на Истуэй, откуда так же мягко съехал на Мил-Энд-роуд и внедрился в самый центр британской столицы.

*** Хакни, Лондон, Англия, Великобритания

Утро среды выводило на улицы просыпающегося Лондона. Бездумное желание уединиться в месте, не связанном с прошлым и не навеивающем колющие воспоминания, увело юного любителя прогулок в северо-восточный район Хакни. На Даунхем-роуд было тихо, пустынный парк по соседству тлел, укрытый солнцем. Беллами, даже не притронувшись к кофе, сидел в затемненном углу, приютившись в мягком кресле. Его взгляд блуждал по однотипным картинкам на последних страницах вчерашнего выпуска Лондон Стандарт, и мальчишка постоянно возвращался к статье про убийство в Кембридже, получившее громкую огласку и окончательно сломившее судебную систему Великобритании. Но ему не было дела до пострадавших, среди которых в числе жертв значились пять высокоуважаемых в стране людей. Его не волновала внутренняя ситуация Королевства, потому что это не должно было его трогать, как и не задевало дальнейшее развитие криминальных событий. Свежую газету он даже не забрал. Внимание было отдано последним строчкам на обложке выпуска за тридцатое июля, где задавались два риторичных вопроса, подразумевающих: неужели следующий в списке – Лондон? Он тоскливо водил пальцем по экрану новенького телефона, пролистывая новостные ленты и в который раз разочаровываясь истощением информационного ресурса. После событий прошлого дня все газеты замолкли и не просто перестали писать на тему убийств судей, но и в принципе прекратили публиковать статьи и ссылки на свеженькие страницы. «Ненавистник правосудия» подстрелил и корреспонденцию. В качестве утешения приходилось заново загружать социальные профили новостных газет или переходить по ссылкам с упоминаниями кембриджского события, где отстранившийся от мира мальчишка мог узнать много нового, в борьбе за деньги написанного о человеке, которому он доверил свою жизнь. Полуторачасовая прогулка до дома была отличной идеей, направленной на то, чтобы дать волю мыслям, путающимся так же, как линии на карте; точки их пересечения создавали объемное множество, границы промежутков которого невозможно было установить. Но был ли смысл возвращаться в свою квартиру, если домашнее тепло давно померкло и брезгливо обуглилось? Был ли смысл в который раз забираться на подоконник и неустанно смотреть в окно, не зная, что хотел там увидеть: ту же пустоту или знакомые лица? Месяц беспрерывного ожидания и постоянной слежки за новостями изморил Мэттью, а одинокое заточение в карцере собственного мозга превратило его в нового, во взрослого человека. На изменения уходила энергия. Жизненные силы в нем стремились к минус бесконечности. Самым лучшим аккумулятором, от которого можно было питаться, восстанавливая яркость глаз и регенерируя, заживляя раны на сердце, была темненькая квартирка в Ассингтон Билдингс, где уже который день отсутствовали признаки жизнедеятельности. Отношения с матерью более не имели какого-либо состояния и не поддавались никоим описаниям – их просто не было. Если у взаимного сугубого игнорирования могла быть еще более крайняя степень, то она наступила. Удалив одну точку в любовном треугольнике и создав нечто совершенно новое, они посеяли холодную войну. Ее, где самым активным действием был неопознанный конфликт вечером тридцатого июня, они и пожали. Как и получила ответный удар миссис Беллами, отдавшая сына в руки самовоспитания. Мэттью не думал о своей матери, не занимаясь анализом ее чувств – те поддавались оскорблению при каждом его наведывании в соседскую квартиру. Он думал лишь о том, как бы быстрее добраться в храм воспоминаний.

*** Мэрилебон, Лондон, Англия, Великобритания

И все же, как бы ни складывались обстоятельства, перед той самой дверью он всегда замирал как в первый раз. То ли преисполненный надежды заглянуть и оказаться встреченным, то ли напоследок глотая живой воздух. Там, за стеной, был другой мир: со своими законами времени и пространства. Мэтт там не существовал; там он жил остатками прошлого. С его последнего визита – вчера или месяц назад – ничего не изменилось: лишь пыль осела плотнее и тишина все торжественнее играла погребальный марш. Та же гудящая безбожность. Хладнокровное отступничество и пустота под сердцем. Он застрял в сумеречной зоне, еще покрытый туманом неопределенности. Но глубоко внутри вспыхнул огонек надежды, и Мэттью лишний раз напомнил себе, какой город был следующим остановочным пунктом. Осуждение приравнивалось к убийству. В эпоху нравственных падений очень тяжело удержаться на плаву. Многие потерпели крушение. Бальзамом на сердце стал оставшийся бурбон, накапавший в стакан под виски практически наполовину. Держа стеклянный стаканчик двумя пальцами, успев сделать хлипкий глоток и поморщившись от дымного привкуса, мальчишка осмотрелся вокруг и покинул кухню, расслабленной походкой держа курс прямо на спальню. Вот подобие стола, которому было, о чем рассказать. Пальцы на мгновение зацепились за угол перегородки и тут же соскользнули, когда Мэттью шагнул с небольшого выступа и очутился в гостиной. Одной ногой там, другой здесь; так они и сидели: по разные стороны, насильственно заставляя себя не поднимать взгляды во избежание их столкновения. Глаза скрывали многое. Как они пришли к этому? А вот и вмятина в стене. Именно тогда и началась большая игра. Беллами, делая уверенный глоток, шутки ради прислонился к фанерной поверхности и восстановил ту чудовищную ситуацию; он едва ли помнил себя в проигрываемый момент, ведь сознание чуть не покинуло его в те безжалостные минуты. Фронтальная часть ладони, прилегавшей к стакану, коснулась того места, в котором была пробита стена, после чего опустилась на уровень мальчишеских губ. Очередной терпкий глоток очутился сладковатым жжением в горле. Курить отчего-то не хотелось. От стены на диван, с дивана – в спальню. Ту же траекторию с точностью до дюйма повторил Беллами, сперва плавно опустившись на подушки, затем поднявшись и, лишь приближая стакан к носу, двинувшись дальше. Дверь в спальню была специально прикрыта в прошлый раз – для большего предвкушения. Прежде чем войти туда, он сладко сомкнул веки, словно распаковывающий подарки на Рождество заинтригованный малыш, и толкнул дверь вперед. Пустота обдала его духотой. Непослушные ноги понесли его прямо к разложенным мольбертам, рабочей стороной повернутым к стене. Начиналась экскурсия по самому таинственному залу всего мемориального музея. За пальцем, проводящим по верхушке деревянного станка, оставалась сухая дорожка, разделяющая два пыльных берега. Следующим экспонатом был пустой сейф – настоящий провокатор. Да, с этого все и началось. Взгляд повернувшегося Мэттью непроизвольно упал на дверной косяк, после чего в плечевом суставе на мгновение вспыхнула несуществующая боль. Он шагал дальше, подходя к правой стороне окна, и остановился прямо у прикроватной тумбочки. Пальцы легко коснулись грубых штор и отодвинули их, открывая обозрению низкую и залитую солнцем Моксон-стрит, впуская в спальню дневной свет. Глаза резало. Мэтт опрокинул в себя остатки виски, возвращая тяжелые шторы в стандартное положение, и отошел от окна подальше. Обогнув кровать, прежде поставив пустой стакан на тумбу, он, уже поддающийся градусу в организме, решил заглянуть в шкаф. Трепещущие пальчики гуляли по плечам чистых рубашек, увешанных в ряд; каждая значила что-то свое, напоминая об определенном моменте, и на каждом воротничке словно оставался особенный впитанный запах конкретного дня. Далее выстроились полочки, такие пустые и едва наполненные вещами. Взгляд на ремни заставил мальчишку развратно усмехнуться. Взяв один из них, он сложил плотную кожу вдвое и произвел им резкий хлопок. Улыбка резво расширилась, однако взгляд на аксессуаре не задержался. Веки прикрылись. Ремень уже грубо опускался обратно в шкаф, тогда как ладонь примыкала к бедру, а пальцы другой руки задирали футболку. Помутневший разум напевал знакомый мотив. Тяготящее изнеможение просило сжать пальцы сильнее и перестать издеваться над самим собой. Возбуждение рвалось наружу. Автоматически приземляясь на кровать, падая в ее распростертые объятия, Мэттью услаждал себя, восполняя нехватку рук мистера Ховарда – он так истосковался. Резинка домашних штанов нетерпеливо оттянулась, подрагивающая ладонь скользнула под ткань нижнего белья, холодные пальцы дотронулись до пылких бедер. Закинув голову назад и прикрыв глаза, дыша напряженными рывками, он коснулся себя и с облегчением выдохнул, плотнее прилегая к поверхности кровати. Привычно смахнув выступившую смазку указательным пальцем, Мэттью повел подушечками по всей длине и спустился дальше, вновь возвращаясь к не насытившимся легким прикосновением бедрам, обжигаясь собственной кожей, следуя все ниже. Он отчаянно закусил губу и дотронулся до ягодиц, чуть выгибаясь, приподнимаясь на кровати, чтобы скользнуть ниже и толкнуться внутрь одним пальцем. Шипение окунулось в жаркий воздух. Все тело покрылось мелкими каплями пота, ошпаренное возбуждением. Несколько сладостных движений – и ладонь вернулась; Мэтт вновь ласкал свой член, но пальцы были уже налиты огнем, они горели и двигались ловко, наращивая темп. Накаленная атмосфера сковала все тело и будто сильнее втиснула мальчишку в матрас. Беллами чувствовал, как напряглись все мышцы, вмиг отвердевая. Он задыхался, запрокидывая голову сильнее, на пике хватаясь за изголовье кровати, ударяясь об него запястьем, роняя руку на подушки и стискивая их что было мочи. Дрожь начинала зарождаться где-то в ногах, постепенно поднимаясь выше, образуя сладкую остроту ощущений в паху и мчась вперед. Импульсы передавались в мозг, грудная клетка наполнялась жаром. Организм был готов. Скованный крик уже стучался в горле, жаждущий выйти на сцену и взорвать глухонемую публику: стены спальни послушно хранили секреты, которые шептал им Мэттью, когда ругательства срывались с его губ. Он широко раскрыл рот, хватая воспламенившийся воздух, находясь на грани; кисть правой руки уже затекла, и он вложил в ее броски столько силы, чтобы хватило на финальные движения. Сердце перестало стучать. Рука бешено соскользнула. Он не кончил. Дверной механизм, открывающий проход в квартиру, непрошено щелкнул. Сдирая с себя намеки на легкое опьянение, вмиг забывая о невыносимом желании в последний раз толкнуться в собственную ладонь, Мэттью машинально замер, прислушиваясь к каждой молекуле воздуха. По ту сторону мира раздавались чужие шаги. Когда они стали приближаться, а эхо от них отдавало все более мрачным гулом, мальчишка украдкой укатился с кровати и схоронился под ней, замирая там почти бездыханно. Округлившиеся глаза упирались в дно каркаса. Беллами и пальцем не пошевелил, не имея возможности повернуть голову и оценить ситуацию по достоинству, когда тяжелые ботинки появились на пороге спальни, бесшумно отодвигая дверь. Она покрутилась на медных петлях и остановилась, так и не издав глухого звука от прикосновения с поверхностью стены. Шаги начали вертеться прямо у левого уха, лишая Мэттью чувств; он садистски прикусил губу и испуганно зажмурил глаза, будто ограждая себя от опасности или вовсе пытаясь сойти с орбит реальности. Поразительное сходство: ботинки пачкали ковер в тех же точках, в которых застывали мальчишеские ступни. Нежданный зритель интересовался материалом мольберта и прочностью металлического сейфа, выглядывал на потемневшую под облаками Моксон-стрит, вальяжно обхаживал кровать и даже осмелился на бестактность, залезая в шифоньер. Очевидно, все наблюдаемое его удовлетворило, и строящий из себя важного гостя отодвинул штору с левого края комнатного окна. Мэтт сравнялся с полом. С улицы проскочила парочка солнечных лучей, которые так же мимолетно скрылись, когда тучи заполонили собой все пространство над Лондоном. Наглец прокашлялся. К уже имеющимся тяжеловесным шагам, указывающим на то, что шаркающие ботинки принадлежали мужчине, добавилось солидное буханье. Можно было слышать, как рука гостя опустилась в карман брюк и вынула оттуда сотовый телефон. То, как пальцы разблокировали экран и пару раз нажали на него, Беллами уже не слышал, но явно различил те незабываемые гудки, когда они понеслись из динамика. Мальчишка дышал от звука до звука. Когда гудение сошло на нет, в трубке повисла пугающая тишина. Бесстыдно ворвавшийся в Ассингтон Билдингс тихонько вздохнул, ожидая какое-либо приветствие, но, так и не вымолив его из своего собеседника, сразу перешел к делу. Звучавший как несмазанное колесо охрипший голос отчеканил: – Малая Венеция, Паддингтон. Шесть вечера. Перехваченное страхом дыхание предательски дрогнуло. Мэттью распахнул вытаращенные глаза. Шторы затемнили спальню, когда мужчина отошел от окна, выдвигаясь вон из помещения. Телефон улегся обратно в карман брюк, ботинки вновь зашагали по ковру, и межкомнатная дверь вернулась в то чуть приоткрытое положение, в котором находилась до наступления бездыханной паузы. Как только всю квартиру оглушил хлопок входной двери, мобильный телефон Беллами издал мелодичную трель, сопровожденную агитационной вибрацией. Мэтт отчаянно сглотнул и кратко выдохнул тот ничтожный объем воздуха, что допускался для наполнения легких. Электронные сервисы СМИ воскресли.

*** Литтл-Винец, Паддингтон, Лондон, Англия, Великобритания

По венецианскому пруду Лондона гулял переменчивый ветер, поднимая волнистую рябь, подгоняя воду к стокам канала. Здесь условно соединялись Паддингтон и Ноттинг-Хилл. Он осторожно ступал по узким тропинкам, уверенно держа подбородок приподнятым и смотря строго вперед. Цепляющиеся за него взгляды не доставляли никаких неудобств. Его здесь не знали. Но не человек, сидящий на одной из парковых лавок. Опустившись на другой конец деревянной скамьи, он составил человеку молчаливую компанию. Не взглянув лишний раз и не повернув голову, не проронив ни слова. Тот, чье пространство потревожили, поменял перекинутую ногу на другую и чуть ухмыльнулся, но также не посмотрел на присевшего рядом с собой. – Холодновато нынче в Лондоне, – произнес мужчина, покачивая ногой. Он достал сотовый телефон и сделал пару ненавязчивых касаний пальцем по экрану. Открылось электронное приложение, запросившее специальный код безопасности. Программа поприветствовала мистера Картера. – Я просил тебя просто закончить это, но ты сделал так… – палец говорящего четырежды коснулся нуля на виртуальной клавиатуре, – красиво. С последним звуком совершился перевод – об этом вновь оповестил экран мобильника. Пару секунд спустя в кармане брюк присевшего мужчины телефон издал удовлетворенный сигнал. Но и это не заставило таинственного повернуться. Чуть помолчав, Энтони Картер опустил покачивавшуюся ногу на землю к уже стоящей там и, перенося корпус вперед, положил подбородок на сплетенные руки, упершиеся локтями в колени. Он вдумчиво посмотрел в сторону канала. – Правильно написали в позавчерашней газете, – сослался мужчина с целью поднапрячь по-прежнему не проявляющего себя как собеседника. – Все это было посвящено кому-то, – и он повернул голову, устремляя взгляд к острому профилю, обрастая спорностью. – У тебя в доме пахнет мальчишкой. Дыхание на секунду перервало. Зрачки сузились. Тот, к кому обращались, позволил кадыку дрогнуть, сглотнув слюну. – Ты любишь, Доминик, – тут же заглянули в его глаза, выдающие молчуна с потрохами, и улыбнулись, когда проследили за сузившейся реакцией. – Ну, не нужно этого ребячества… Стыдно? – спрашивали с иронией. – Да за что? Картер отвернулся, прекратив напряжение. Вздохнув, он будто бы с печалью напомнил: – Все мы люди. Оцепеневшие мышцы лица начинали расслабляться, ровно как и заледеневшие плечи опускались по мере выравнивающегося дыхания. – Ну, дай хоть взглянуть на тебя. Напряжение накрыло новой волной. Доминик целый месяц никому не смотрел в глаза, так, чтобы по-настоящему. Пересилив себя, он, вновь сглотнув, повернулся в сторону своего собеседника и не смог встретиться с ним взглядом более чем на секунду. Внимание заполучил противоположный берег канала. – Помню тебя еще мальчишкой. Десять лет назад, – на душе стало печальнее. Ховард опустил глаза. Ресницы трепыхались. – Настоятельно рекомендую: бери его и уезжай, – в дружелюбном голосе Энтони слышалась просьба. К учтивым советам, опущенным с такой выдержанной интонацией, следовало относиться подобающе. И все же это не было приказом. Оборвав попытки вновь пересечься взглядами с Домиником, Картер в который раз посмотрел на речной канал и, вздохнув по-новому устало, поднялся со скамьи. – Крис хотел с тобой увидеться, – добавил он напоследок, уже собираясь удалиться. – Он у выхода из порта. И, оставляя Ховарда, Энтони Картер покинул пределы Литтл-Винец, лишь после своего ухода отправляя Доминику сообщение краткого и предельно внятного для обоих содержания: «корабли уже отплыли». В то время в Малой Венеции был и догадливый Мэттью. Если бы он знал, в какой именно из частей парка можно было ждать встречи, если бы был чуть увереннее, гавань была бы наполовину полной. Сейчас же она была наполовину пуста.

***

На обложенном гравием берегу, там, где обыкновенно выгружаются туристические теплоходы, Доминика ждал Кристофер. Он беззаботно смотрел вперед и изредка нагибался к земле, чтобы выискать камень поплоще и запустить его в центр пруда, создавая круглую рябь. То и дело проскальзывал детский смех. Бесшумно подойдя к другу, Ховард первым делом обратил взор вниз и только после поднял глаза на Уолстенхолма. Заметив приятеля, подобно ему кинув взгляд куда-то к ногам и ухмыльнувшись, тот распахнул руки и крепко сжал Доминика в поддерживающих объятиях. – Ты молодец, брат, – заискрился он, хлопая друга по плечу. – Молодец, – повторил он, не отпуская его. Отстранившись, Кристофер заключил: – Это было… Красиво. Оба они то и дело посматривали вниз, но взгляд не был уставлен в землю. – Никогда не видел тебя таким счастливым, – не без хрипа произнес Ховард, прочищая горло и позволяя себе непритворную улыбку. – Никогда не видел тебя таким спокойным, – Крис хмыкнул и, коротко вздыхая, тут же вскользь посмотрел в сторону. – Куда вы теперь? Ничего не ответив, Доминик прикрыл глаза и потянулся к брюкам, чтобы вытянуть из кармана сигаретку, прикуривая, отводя при том взгляд. – Ну, удачи, – Уолстенхолм увидел больше, чем было нужно для простого понимания. Осторожно посмотрев вниз в ту же гипнотизирующую точку, он еще раз похлопал Ховарда по плечу и попрощался косвенными словами. – Береги его. – Тебе удача нужна больше, – вместе с дымом выдохнул Доминик и, также опуская взгляд, вновь ухмыльнулся без утайки. – Здравствуй, Ава, – произнес он, чуть нагибаясь над землей, пряча сигарету за спину. Он улыбнулся на какое-то мгновение, смотря в застенчивые карие глаза. Они не ответили, но были до безобразия довольны, что с ними поздоровались. Еще раз взглянув на друга, Ховард выпрямился и попрощался одним бликом, смахивая улыбку: – Спасибо тебе, – искренне произнес Доминик. В его взгляде была признательность за все двадцать лет дружбы. – И тебе спасибо, – благодарил Кристофер, отвечая тем же. Секунду спустя Ховард зашагал на выход с набережной, пока за спиной среди влажного ветра уносились обрывки диалога: – Пап, это дядя Дом? Дядюшка Дом. Ховард сжал телефон в кармане брюк, но попытался отвлечься, цепляясь пальцами за автомобильные ключи. – Да, милая, – отвечал Крис, сжимая руку своей дочери крепче. Глазами Доминик непроизвольно искал ближайший телефонный автомат, но быстро оставил эту идею. Было рано.

*** Мэрилебон, Лондон, Англия, Великобритания

Распластавшись на полу, растворяясь в последних холодных красках сумерек, забирающих с собой едва горящие лучи солнца, Мэттью, раздосадованный своей неудачей и преисполненный скованной печали, водил ручкой по твердым листам бумаги. Цикличные мысли не покидали его голову, и они были мрачны, и они давили на мальчишку еще сильнее, чем он делал это сам. Со стороны рабочего стола несся слабый свет почти перегоревшей лампочки. Вряд ли Беллами осознавал, что именно писал. Слова выкарабкивались из души.

Слишком долго контролируя чувства Выворачивая наши темнейшие души Они толкали нас к саморазрушению Пока я так долго пытался стать кому-нибудь нужным Вы погрязли в алчной галлюцинации Вы зациклились в алчной пульсации Они заставляют меня Лелеять все твои грезы Они заставляют меня Навзрыд выплакать все твои слезы*

И ровно в тот момент, как только он дописал последнее слово и поставил контрольную подпись, откуда-то снизу донесся звук разрывающегося стекла. Треск осколков полетел прямо в душу мальчишки, вновь изранив ее, только что вылитую. Мэттью вмиг подскочил и ринулся к окну, чтобы вцепиться в подоконник ледяными пальцами и, учащенно дыша в дюймах от запотевающего стекла, не поверить собственным глазам. Там, далеко над забористым горизонтом, холодный красный свет в одночасье сменился завершающей световой день бледно-зеленой вспышкой. Сердце забилось чаще. Сбавило обороты – когда на телефон позвонили. Растерянный Мэттью похолодел, наугад шагнув назад и машинально пошарив рукой по одеялу – оттуда доносился вибрирующий сигнал вызова. Подрагивающими пальцами придерживая легкие занавески, чтобы видеть, как синел горизонт, он на долю секунды оторвал взгляд от пронзающего неба. Номер был не определен. Поднимать трубку стало страшно, но, вспоминая дневные события в нижней квартире, мальчишка понимал, что игнорировать звонок было бы еще хуже. Проведя будто чужим пальцем по экрану, Беллами поднес телефон к пылающему уху, вновь прикованный к улице, осматривая ее как можно внимательнее, бегая взглядом по каждой темной детали. Он боялся. Было слышно, как по другую сторону линии учащенно дышали, старательно пытаясь это скрыть. – Если пойдешь со мной. Парковка. Полночь. Когда связь разъединилась, мобильник выскользнул из потных юношеских рук. Он мог поклясться, что на мгновение разглядел, будто где-то там, внизу, вспыхнул ярко-белый свет от телефонного экрана, совсем едва ли освещая щетинистые скулы, тут же погаснув. Казалось, будто точечные зрачки бились в одном ритме с выскакивающим из грудной клетки сердцем. Что уж говорить о дыхании, когда Мэттью забыл, как дышать. Все случилось, когда до полуночи оставалось четыре часа.

***

На пороге принятия важного решения с человеком и его подсознанием всегда случаются странные вещи: они, два прочно взаимосвязанных и сосуществующих мира – внешний и внутренний, – вдруг начинают разжигать войну. И, вроде бы, пакт о ненападении был заключен еще тогда, когда появился инстинкт самосохранения и установился подкорковый баланс, но ядерное оружие – мышление – все еще остается на стороне разума. И, руководя изнутри, нейронная армия начинает свое наступление. Сгладить разгоревшийся конфликт у Мэттью если и получилось, то лишь благодаря всхлипу сердца, которое, быть может, еще совсем такое глупое по юности, перевешивало все аргументы, приведенные против соглашения. Соглашения на повторную продажу своей души дьяволу, звонившему на закате. Беллами осознавал, что здесь, на этой убогой Моксон-стрит, среди этих зажиточных кварталов, в которых помимо переоцененных пивных и модных забегаловок образовались чертовы Ассингтон Билдингс, его ничего не держало. Держало раньше. А раньше было так давно. В голове не укладывалось: чувства победили разум. Значило ли это, что Мэтт не смог победить самого себя? Его все еще слегка потряхивало, когда он, пытаясь организовать мысли и организоваться самостоятельно, скидывал в центр своей комнаты все вещи, которые считал необходимыми. Он, безусловно, все прекрасно понял по одному лишь назначенному месту встречи – это было не что иное как парковка напротив Ассингтон Билдингс, которая могла подразумевать лишь одно: Лондон стал следующим, и будут еще. Беллами хотел бы расслабиться и без тяжести на душе провести свои последние часы в квартире, где он прожил большую часть своей жизни, но круговорот связей не выходил из головы. Упаковав в сумку самый минимум – не забыв свои записи, газетный архив, свитер мистера Ховарда и прочий компромат на них, – Мэтт кинул ее к двери и послушно ждал полуночи. Когда на часах засветится 23:58, будет пора. Он оставил свою гитару – ее струны знали слишком много, а дека слышала больше, чем ей было положено. Покинутыми стояли и книги на полке: уже прочитанные когда-то напоминали ему о прошлом, а еще не тронутые и только занесенные в список чтения могли поселить в голове мальчишки препятствующие мысли – этого он не мог допустить. Если любимые вещи не были нужными, он расставался с ними, потому что знал, что так было нужно; потому что не знал, к чему и куда приведет его принятое решение. Но было спокойно от мысли, что оно было осознанным. Отдавая себе отчет об этом, а также о своей адекватности, Мэттью в последний раз оглядел почерневшую спальню и, взвалив на плечо свободную сумку, шагнул в гостиную. Миссис Беллами хотела бы повернуться и взглянуть на своего сына, так редко выходившего из сумрака без цели удалиться в прихожей и скрыться на лестничной площадке. Хотела бы, но был ли смысл – не знала. Приобняв себя одной рукой за плечо, стоя у плиты, она без надобности контролировала чайник, ожидая, когда же он начнет исторгать пар. И прекратившие раздаваться шаги, означающие лишь одно, так сильно напрягли Мэрилин, что она боязливо развернулась. Стоит ли говорить, как жесток удар в сердце матери, когда она видит своего сына вот так: готового отбыть из дома, покинуть его, быть может, насовсем; уверенного в себе и донельзя целенаправленного, смотрящего призывно, говоря обо всем взглядом? В женщине заиграла горечь. Сделав небольшой шаг вперед, Мэттью спровоцировал миссис Беллами поступить так же, оставляя чайник нагреваться без надзора ее потерянных глаз. Мальчишка подтянул лямку сумки, прижимая ее к себе сильнее, и нервно вздохнул, стрельнув взглядом на выход. Что-то больно кольнуло. Защемило между ребер. Еще обнимая себя, немного задергавшаяся и раскоординированная, Мэрилин боялась сделать лишнее движение. Словно вот-вот Мэтт мог покончить с собой или же убить ее собственноручно от одного лишь неверного действия. И парень видел это замешательство. И он сделал еще один шаг и чуть поднял расслабленные руки вверх. Он намекал без слов. Ровно то же он сделал, посмотрев на настенные часы, которые показывали без пяти полночь. По лицу Мэрилин скатилась первая слеза, которую она попыталась смахнуть, когда нагрянула следующая. На одеревенелых ногах миссис Беллами прокралась по гостиной и, отпуская себя, ответно протянула приподнятые руки, чтобы уже в следующую секунду сжать их на плечах сына. Он любил ее. Когда-то. Не исключено, что любил и сейчас, пройдя через трудности и толкая себя к новым, но любовь и ненависть родили в нем что-то стороннее, не подвластное описаниям. Она же любила его всегда. Пускай по-своему, не всегда уместно и правильно, частенько перебарщивая, но любила. Когда оба решили сознаться в этом, прежде всего, самим себе, было уже слишком поздно. Хотя бы потому, что часы тикали. Хотя бы потому, что отношения раскололись. Мэрилин разрыдалась, когда сын обнял ее крепче. Мэттью был тверд. Беллами отстранился, вновь обращаясь взглядом к часам, после чего пронзительно посмотрел в глаза матери, желая донести до нее все, что не успел сказать. Весь наружу, он не вымоленно, но все же с ноткой принуждения печально улыбнулся ей. Шагая в сторону, он пропал в прихожей, не обернувшись напоследок. Было 23:58, когда Мэтт закрыл входную дверь, покидая квартиру. Навсегда.

***

Так и бывает в конце. Головокружение, тревога, сердце не на месте. Сгибает пополам. Желание забиться в угол. И эта паранойя, накатывающая с новой силой. Вечно порываешься обернуться. Боишься, что раздавит. Перестаешь воспринимать мир. Коленки подкашивались, где-то в самом низу живота неустанно ломало и крутило, но Мэттью, твердо вцепившись в перила, безвозвратно спускался вниз. Не было желания остановиться, одумавшись, и не было желания глядеть обратно, что-то менять и решать заново. Все было предпринято. Любые меры, отступные и отличные от совершаемых действий, были бы жестокой ошибкой. Ведь он не знал ни одного из вариантов развития событий, лишь положился на самого себя и шагнул по ответвлению, которое просило положиться и на мистера Ховарда. Беллами лишь украдкой посмотрел на ту самую квартиру – нижнюю – и тут же впустил мощный свет уличного фонаря, установленного прямо над выходом из Ассингтон Билдингс. Он выбежал на улицу, пропитанную ночью и прохладой, навеянной темнотой, и на подрагивающих ногах пересек Моксон-стрит. Он ждал. Предвкушал и лелеял полночь. Поежившись от холода, обняв себя за пояс и запахнув легкую куртку плотнее, Мэттью остановился на парковке и нервно закурил. Циферки на мобильном экране без отчета сменились на единицу, двойку и два нуля. «Аm» затмила «pm». Календарное число двинулось на первое августа. Луна горела ярко. Звук, спровоцированный выжимаемой педалью газа, рассек полуночное спокойствие аккурат в тот момент, когда произошло это смещение. На парковку ворвался черный Мерседес, остановившийся усмиренным рывком точно рядом с мальчишкой, затаенно ожидающим у главного въезда. Пальцы обхватили пояс крепче. Легкие приняли в себя последний глубокий тяг. Беллами не помнил, когда в последний раз нормально дышал. Конец одного этапа или периода жизни так или иначе состыкуется с новым. Пассажирскую дверь толкнули изнутри. Мэттью только и успел, что запрыгнуть на сидение, когда двигатель рявкнул. Машина дернулась в тот же момент, как только дверь захлопнулась.