The Great Shipwreck of Life

Marilyn Manson – Arma-Goddamn-Motherfuckin-Geddon

Выезд на трассу М3, Лондон, Англия, Великобритания

Ночная мгла, перебиваемая уличными фонарями, поглотила все. Тонкими линиями просветов она кралась по рукам и иногда попадала на колени, на мгновение плеская отбрасываемой тенью. Опустошенность заменилась чем-то более крайним, но новоизобретенное состояние не раздирало глотку. Это не было чувством выпотрошенности и не навеивало разочарование во всем мире, но кровообращение как будто было подстрелено – организм превратился в настоящего параноика. То ли аорта насмехалась, то ли потешались вены, но все были однозначно против сердца. Кровь то приливала к вискам, то вновь отходила, убегала, вымывалась напрочь. В один момент становилось холодно, в другой жар уже прилегал ко лбу и щеки полыхали. Проехав пару кварталов под раздражающий звук систематизированного датчика, недовольного непристегнутым пассажиром, седан затормозил у перекрестка, съезжая к тротуару. Мэттью все еще находился в неком замешательстве; оно усилилось, но спрашивать мальчишка боялся. Смотрел куда-то в сторону и старательно делал вид, что его ничего не беспокоило. Недопонимание задувало со стороны водительского окна. Датчик прекратил возмущение. Претензии, высказываемые пассажиру, шли не только от устройства, но и от водителя. Это было недоразумением, которое нужно было исправить, но риск прикосновения оказался слишком высок. Щекотливо. Мэтт по-прежнему не понимал, чего от него требовали. Доминик, решив сделать все сам, резко нагнулся через пассажира и, едва ли уберегшись от столкновения с втянутым в неожиданном страхе животом, потянул на себя ремень безопасности, заботливо фиксируя положение мальчишки. Мэттью видел лишь его руки. Особенно четко разглядел пальцы, когда Мерседес вырвался на Мэрилебон-роуд, – они безмолвно протянули парню раскрытую пачку сигарет, угощая. Он аккуратно выудил одну сигаретку, опасаясь предательской встряски на очередном стыке асфальтовых плит, и поспешил отдернуть руку как можно быстрее, но вместе с тем старательно продолжал держаться спокойным. Когда сигарета зажалась губами, можно было видеть, как она едва заметно подрагивала. Живот все еще был остаточно втянут. Беллами боялся дотронуться до мужской кожи. Боялся, что не сможет устоять. А рука на руле держалась гладко, без лишнего напряжения ведя в нужную сторону, чтобы свернуть на центральную городскую трассу. Ховард хотел предложить пареньку огонек, но тот косвенно отказался и справился сам. Инциденты с зажигалкой у них уже были. Пересекаться взглядами равнялось соприкоснуться ладонями, а именно это – первое и/или второе – последовало бы сразу после. Вдобавок огонь осветил бы автомобильный салон. Не стоило этого делать. Окно с пассажирской стороны опустилось. Ночной ветер пронизывал Мерседес насквозь. Мальчишка, еще сковываемый ремнем безопасности, оперся на оголившуюся раму, подставляя изгиб локтя под скоростные потоки воздуха. Он достал телефон и потыкал в нем бездумно: вспомнил, что можно, наконец, отписаться от всех новостных ресурсов и отключить уведомления, поставленные на обновления информационных разделов, – после чего упрятал его в карман куртки. Теперь свободная ладонь покоилась на подлокотнике, словно намекая водителю на желание оказаться накрытой сверху. Не отвлекаясь от дороги, Ховард лишь боковым зрением зацепил это изменение и, одергивая себя, выдавил газ сильнее. Лоуэр-Ричмонд-роуд приводила в Ричмонд-апон-Темза. Внутреннее кольцо лондонских дорог было преодолено. Где-то слева, милях в семи, маячили резервуары Молиси и Кингстона. Там оставались Тилт-ярд и Хэмптон, однажды скрывшие мальчишку от мира и от самого себя. Спрингфилд-парк дремал давно позади, забытый в северных частях Лондона. Покрылся корочкой забвения и Мэрилебон. Оставалось вырваться из тисков окружной трассы М25. И тишина продолжала покрывать салон Мерседеса. Можно было проследить небольшие, но такие приятные отсылки к апрельским вечерам и многозначительному молчанию, практически всегда соблюдаемому с обеих сторон. Нужно было поговорить о чем-то важном, но рты сами держались на замке, а с губ слетал один лишь прозрачный дым, задерживающийся под крышей или сразу вылетающий на просторы пригородного Лондона. Вместе с ним, по секрету, слетали и невысказанные мысли. Как тебе мои картины?

Я песню написал.

Часто ко мне заходил?

Расскажете об Энтони?

Как там Томас?

Пистолет шикарный.

Телефон, вижу, новый купил.

Так вам все-таки платят за убийства.

Мэтт, расслабившись курением, протяжно выдохнул и потянулся к встроенной панели приборов, чтобы включить радио. Нажатая наугад кнопка верно засветилась и транслировала на небольшой экран данные пойманной радиостанции. Колонки заговорили с водителем и пассажиром. Полуночный эфир подходил к концу, подводя итоги и повторяя содержание вечернего выпуска новостей. – …по подсчетам, за последний месяц уровень преступности в Великобритании значительно вырос в связи с серийны… Доминик взмыленно вздохнул, закатив глаза, и выключил радио ударом по кнопке, не позволяя фразе оказаться законченной. Мэтт потянулся за еще одной сигаретой и вновь достал телефон, но не нашел наушники. Это его огорчило. Он просто продолжил смотреть на покоящиеся под августовской ночью пригородные поля, наблюдая, как они растворялись в табачном дыме. Наблюдая, как они с мистером Ховардом покидали Лондон. Направление его более не заботило. Машина остановилась на выезде из Лондона, съехав на непроглядную обочину где-то в округе Чертси. Смятение порождало беспорядок в голове, окружающая обстановка лишь наращивала оторопелые сети, захватывая ими Мэттью как мелкую рыбешку. Сеть должна была разорваться об дно тонущего корабля. И нос наклонился. И головы повернулись. В ночном полумраке, еще не ослепшие благодаря тусклым фонарям трассы, оставшейся где-то вдалеке, они посмотрели друг другу в глаза. Впервые. Впервые сердце билось так часто. Совсем как тогда, в апреле, но теперь с новыми прогибами в мембране, с новым и более мощным резонансом. Акустические вздохи перебивали давление. Удары звучали как выстрелы. Доминик осторожно протянул ладонь к подлокотнику. Чтобы схватиться за вложенную в нее руку мальчишки и потянуть его на себя страстным рывком, заставляя стукнуться об бардачок и рычаг коробки передач коленками, но все же перевалиться на водительское место и оседлать самого водителя.

***

Разобщение двух плоскостей восполнялось в самых лучших традициях, следуя не столько законам физики, сколько законам страсти, если таковые были прописаны хотя бы где-то в чертогах разума. Если рассматривать пограничную структуру как нечто стоящее на стыке двух разных полостей, если воспринимать как помеху столкновению двух отличных друг от друга веществ, то она, гибкая и тонкая, подлежала разрыву. Препятствовали только брюки. Мэттью дышал смертельно быстро, все боясь окончательно провалиться в туман сознания и остаться в неведении того, что же дальше будут вершить родные руки. Они ползли по напряженным плечам, оглаживали спину и лопатки, а пальцы дразнили и останавливались на каждом позвонке, спускаясь все ниже и оттого томя невыносимо. Ладони Доминика скользили к ягодицам мальчишки, заключенным в нечто нелепое, несколько мешковатое, – зачем оно вообще было нужно, если из-за этого нельзя было элементарно дотронуться до горячей кожи? Поцелуй, то относительно герметичный, то с алыми вздохами, то вновь углубляющийся, вечно разрывался, когда водитель или пассажир ударялись обо что-нибудь локтями, затылками или же попросту не успевали надышаться. Пылкое дыхание безнадежно окутало салон автомобиля, и стекла поднятых окон начинали запотевать. Но Чертси вокруг, Уокинг ли или любой другой, пусть даже северный, пригород Лондона – какая была разница? Под впечатлением от особых вспышек пара пуговиц с рубашки Доминика оторвалась и полетела куда-то вниз вместе с самой рубашкой. Куртка Мэттью давно отправилась на задние сидения или вовсе была выброшена за борт – никто не проследил. Футболку с мальчишки стащили как-то слишком быстро. Оголившаяся юношеская грудь тут же попала в плен жадных губ, исследующих ее с поцелуями и оставляющих на ней красноватые следы. Самый сок был в те моменты, когда Ховард закусывал соски Беллами – тот вздыхал удивленно, хотя, определенно, знал, что же сделают; вздыхал терпко, хватался за мужские плечи крепче, ерзал бедрами и наслаждался тем, как в задницу все сильнее упирался стояк. Ладони шастали в районе паха, нетерпеливо расстегивая и приспуская брюки, буквально вырывая язычок молнии или грозясь присоединить к уже упавшим рубашечным новые пуговицы. Не всегда аккуратные и обходительные в движениях, торопливые, но уже наловчившиеся пальцы Мэтта сжимались на члене Доминика, тогда как сам Ховард, шипящий от удовольствия и кусающий мальчишку в шею, пытался устранить последнюю проблему – штаны, так не к месту оставшиеся на любимых бедрах. С горем пополам, чертыхнувшись несколько грубых раз и послав куда подальше парочку особо угловатых приборов автомобиля, Беллами лишился брюк, а вместе с ними и нижнего белья. Все вокруг вертелось и гнало на бешеных скоростях, наматывая круги по вечной карусели, заставляя разум мутнеть, а последнюю скованность мыслей уничтожаться. Погибать под признанием. Глаза горели, то и дело встречаясь. Подкатывающее в области паха изнеможение заставляло мальчишку изнывать, и Ховард создавал из этих томных всхлипов настоящие стоны, резко ударяя напряженной ладонью по ягодицам Мэтта или хватаясь пальцами за бедра слишком крепко, притягивая парня плотнее. На секунду сладкие муки прерывались, когда Доминик поднимал пальцы к своим губам, чтобы, пройдясь по ним кончиком языка, тут же толкнуться ими в рот Беллами. Тот сперва отбрыкивался, кусался, принимался кашлять, но разве мог отказаться? Мог, смотря прямолинейно в глаза, не облизнуть каждую фалангу, до безобразия довольно оскаливая зубы после? И пальцы, влажные и истерзанные зубами, нагло врывались в Беллами, отчего парень стонал до невозможности горячо. Вскрикивал, закусывал нижнюю губу и беспардонно наседал на плечи Ховарда, но с довольным видом принимал и насаживался сильнее. Его разрывало на части от дикого желания заорать имя Доминика, проскандировать его с особым смакованием и напоследок выдавить «сэр», но сил хватало лишь на громкий вздох, и этого было вполне достаточно. Было вполне достаточно, чтобы Ховард ударил его по бедру как-то слишком по-хамски, оставляя жестокий шлепок, прежде чем вызывающе сплюнуть себе на член, помогая ослабшей мальчишеской ладони, и войти в Беллами сразу и полностью. Темп незамедлительно рос. Мэтт жаждал видеть глаза Ховарда, и он смотрел прямо в них, и он пытался сохранять пронзительность и стойкость своего взгляда, но веки сами закрывались, когда внутри становилось нестерпимо больно. Он задыхался и извивался на бедрах Доминика, с потным ударом прислонялся лбом к его лбу, оставлял разводы на запотевшем стекле, упираясь трясущейся в напряжении ладонью в попытках найти дополнительную опору. Мир вокруг сходил с ума. Рычание Доминика было самым сладким звуком ободрения юноше. Переливы стонов и вздохов становились величайшим музыкальным произведением, которое только могло прозвучать в автомобильном салоне. Смешение запахов: страсть, возгорание, пот, юность, парфюм, тоска – стало мощнейшим афродизиаком. Одержимость граничила с сатириазисом. Это не было неудовлетворенностью. Это было безудержным стремлением расплатиться за все те разы, что они мечтали друг о друге в разных городах. Беспорядочность, но вместе с ней цикличность движений порождали хаос в голове, окончательно спихивая все эмоции и чувства в одну пропасть и мешая их там, доводя до состояния аффекта. Едва нащупав пальцами нужную кнопку, сперва по случайности заблокировав пассажирскую дверь и открыв багажник, Ховард опустил задние окна, чтобы не дать себе и мальчишке задохнуться. Прорыв воздуха не подействовал отрезвляюще, лишь на один момент вернул к жизни. В следующее мгновение они готовы были заново умирать. Если бы кто-то строил график зависимости децибел от времени, то самая высокая точка была бы зафиксирована в конечные секунды. На последнем издыхании, грубо вколачиваясь в Мэттью, Доминик нахально толкнул его, чтобы их тела максимально соприкоснулись. Раздался продолжительный сигнал – Беллами вжался спиной в руль. Ховард обхватил мальчишку сильнее, прекращая выдающийся гул. Член Мэтта терся об соприкасающуюся кожу, и эти импульсивные действия, зависящие от все ускоряющихся толчков, были лучше любых других ласк, чтобы парень кончил как можно быстрее. Он знойно вскрикнул, поселяя повышенные хриплые стоны в ушах Доминика. Где-то над головой проносились огненные кометы, летели медные пули, раздавались оглушительные хлопки. Багряная кровь стекала с моста прямо в чернеющую реку, из здания выпадал подстреленный судья, мертвец глядел на свои ошибки, атторнею выжигали сердце железными стрелами, адвокаты копошились, уважаемый человек летел на землю и терял бдительность вместе с жизнью. Кадры, страницы, ссылки, новостные описания – все мелькало и проходило мимо. Щетина кололась об юношескую и уже не совсем гладкую щеку, на ухо сыпались вздохи, пульсация разносилась по всему организму и проглатывала звуки. Сжавшиеся грубовато руки Ховарда вернули Мэттью на землю в тот момент, когда оба тела пробило дрожью. Едва существующий в этом мире, Беллами утыкался носом в мужскую шею и продолжал бессильно двигать бедрами, сжавшимися мышцами провоцируя Доминика излиться внутрь. Стало узко. Тесно, липко, влажно. Ховард в последний раз изможденно толкнулся в парня и вышел. Потряхивание ощущалось затекшими ногами, похолодевшими пальцами, ударившейся об крышу макушкой, уставшей спиной и особенно членом. Мозг был давно высушен. Практически отключился. Воинственность пошла на спад. Силы свое отыграли. Электрические разряды между двумя сердцами постепенно гасли. Вот касания остывших пальцев стали нежнее, лаская еще потряхивающееся бедро. Вот выравнивалось дыхание, и прохладный воздух, дующий сзади, будоражил кожу до мурашек и заставлял содрогнуться. Ладони оглаживали щеки, пальцы запускались в пряди слипшихся от пота волос, тоненькая и счастливая, но бессознательная улыбка играла на еще румяных лицах. Поцелуи плавно сходили на нет, губы сминались медленно и скорее машинально – нуждались в тепле и присутствии. Успокоенные объятия вскоре перестали согревать. Когда мальчишка нездорово задрожал на груди Доминика, тот нащупал свою рубашку на пассажирском сидении и поспешил накрыть ей озябшие плечи Мэттью. Беллами решил не мелочиться и, с нежеланием отстраняясь, облачился в рубашку мистера Ховарда полностью. Тот усмехнулся. Задние окна поднялись одним нажатием кнопки. Ночь сильнее сгущалась над окраинами Лондона. Роса уже начинала образовываться, когда Доминик приоткрыл автомобильную дверь, чтобы поднять с травы мокрую куртку мальчишки. На глади чертсийского озера мелькали осколки убывающей луны. Приведя себя в порядок и переместившись обратно, принимая изначальное местоположение, разительно приличное, они стояли на съезде обочины еще минут десять. Ни слова. Ни звука. Лишь тишина, налаживающиеся дыхания и биение двух сердец, которые, казалось, стучали в одном ритме, подстраиваясь друг под друга. Мэтт вернул мистеру Ховарду рубашку и потянулся к сумке, маячащей на задних сидениях, чтобы вытащить из нее родной свитер, тем самым заставляя Доминика довольно улыбнуться и усмиренно выдохнуть. От мысли, что мальчишка хранил этот свитер, стало еще теплее. Ховард закурил. Беллами отказался. Так, по-прежнему хранящий молчание салона, Мерседес развернулся и вновь оказался на федеральной трассе, совсем одинокий направляясь на юго-запад, прочь от Лондона.

*** Гринхилл, Уэймут, Дорсет, Англия, Великобритания

Промчались еще полтора часа, за которые автомобиль покрыл сто сорок миль от Лондона, прежде чем свернул с трассы у Дорчестера и двинулся на юг, к побережью. Скоро должно было начать светать, но для мужчины и мальчишки ночь даже и не заканчивалась, и до нового дня им было еще долго. Мерседес бесшумно затормозил и, припаркованный, продолжил стоять с выключенным двигателем в сердце Уэймута. Безразличным касанием ладони по забитому плечу Доминик побеспокоил дрему Мэттью. Даже во сне на лице парня была запечатлена вдумчивая загруженность – он по-прежнему не расслабился. Не смог спокойно выдохнуть, пускай для того уже были предприняты меры в округе Чертси. Пробудившись, парень, влажно хлопая глазами, первым же делом огляделся – он не знал и вряд ли мог знать, где они находятся. За пределы Лондона он никогда не выезжал. Комфортный сон на мягкой постели, проведенный в остатках ночи, был нужен обоим так же, как и тщательный душ – особенно младшему из них. Так же, как и они были нужны друг другу. Незапланированная остановка была чем-то вроде тоненькой ниточки спокойствия, продетой сквозь узкое ушко острой иглы – окружающих обстоятельств. Доминик понимал, что в подобном состоянии – частично напряженном, всеми мыслями находясь в любимом человеке, – вести машину было не совсем безопасно. И волновала не столько целостность самого водителя, сколько сохранность мальчишки. Сколько волновал мальчишка сам. Кивнув головой в сторону отеля, рдяно полыхающего под теплым светом фонаря, Ховард открыл багажник и вышел из машины, хлопая дверью. Мэттью протяжно зевнул и также покинул автомобиль, не забыв достать спортивную сумку с заднего сидения.

***

Красивая четверка, предшествующая двум нулям и пометке «am», светилась на электронных часах стойки регистрации, когда двое – один с сумкой, другой с рюкзаком – вошли в просторный холл отеля Премьер – первого попавшегося на пути. Администратор, весь сонный и вареный, чересчур слащаво улыбнулся, оставляя в покое кружку бесполезного кофе. – Здравствуйте, чем могу помочь? Мало чем. Доминик без церемоний вытянул британский паспорт из небольшого дорожного рюкзака, закинутого на одно плечо, и предоставил его для изучения усталым глазам. – Простите, но регистрация и заселение только с… Предусмотрительный Ховард, даже и не контактируя зрительно с организовавшимся собеседником, с долей раздражительности открыл первую страничку своего паспорта, чтобы администратор увидел там вложенную купюру – той цифры, что была на ней напечатана, было вполне достаточно. – Сэр, пожалуйста, оставьте ваши данные здесь, – изумленное лицо тут же исказилось переизбытком вежливости. Регистратор показал на гостевую книгу, нервно обернувшись на камеры видеонаблюдения. В нее же недоброжелательно посмотрел Ховард. Предпочитая пользоваться исключительно своей ручкой, Доминик вновь скользнул в рюкзак и достал оттуда черный гель. Затем перевернул паспорт, усомнившись в собственном имени, проверив фамилию. Наивный администратор едва ли осмелился усмехнуться. – И, пожалуйста, впишите вашего… – он зажался, не находя подходящих слов по отношению к Мэттью, и все дежурные фразы приема гостей вдруг потеряли смысл. Беллами держался, чтобы не закатить глаза. В них был кромешный холод. Доминик поднял на регистратора пронзительно-осуждающий взгляд исподлобья и, не смотря в гостевую книгу, но исключительно аккуратно поставив там последний завиток подписи, передал ручку мальчишке. Тот уже успел вынуть из сумки свои документы и положить их поверх паспорта Ховарда. Его же гелевой ручкой Мэтт корявым почерком вывел «Джеймс». Администратор с облегчением выдохнул и метнулся к ящичкам с ключами, чтобы заменить связку на гостевой талон. Документы, как и ручка, вернулись к своим хозяевам. – Хорошей ночи, – регистратор поперхнулся, – мистер… – его напуганный и отрезвленный бодростью взгляд упал на гостевую книгу, чтобы прочитать данные. Но продолжения никто из гостей уже не услышал. Не имело значения, что Доминик был мистером кем-то, важнее было то, что он не считался мистером Ховардом. Так его звал лишь один человек во всем мире. Двойные шаги глухо раздавались на лестничном пролете, уводимые на последний этаж. В просторных апартаментах с изумительным видом на локальный залив в водах Ла-Манша гостей ждал теплый душ, уединение за плотными шторами и безмолвное приближение к умиротворению хотя бы на пару часов. В ту ночь они переспали трижды. Засыпая, Доминик знал, что будет на завтрак – предоставляемый на выбор классический английский или ирландский они все равно уже начали пропускать.

***

Затемненные и скрытые от утреннего солнца апартаменты не нуждались в естественном источнике тепла, когда внутри и так было жарко. Опущенные жалюзи отделяли гостиничный номер от внешнего мира, и закрытые окна не посылали раздражительных сигналов с улицы. Бамбуковые шторы не прилегали к стеклам плотно, а потому в прореху, образовывающуюся между стеной и отходящими жалюзи, подсматривали яркие лучи. Такие же яркие вспышки мелькали на лице Мэттью, когда Доминик с отличительным аппетитом проводил по его члену горящим языком. Мальчишка не знал куда устроить руки: то сжимал собственные плечи, то хватался за голову и пару раз чуть не выдрал себе волосы, когда Ховард брал в рот всю небольшую длину, и даже успел растерзать себе бедро. Слипшаяся отросшая челка издевательски падала на глаза, закрывая невообразимый вид. И Мэтт не выдерживал, пряча взгляд и под пылающими веками, жмурясь, дергаясь, шипя. Доминик, распахивая глаза и уверенно поглядывая на Беллами, был впечатлен его реакцией. Ему определенно нравилось видеть напряжение каждой мышцы лица, обнажающиеся в протяжном шипении зубы, растрепанные волосы и некую неловкость, идеально вписывающуюся в юношеский образ. Неопытность, какая-то неуверенность, боязнь остаться в стороне, но громкое желание и охота разделить все до конца – все это было там, в любимых чертах Мэттью. Это провоцировало на своего рода игру. Было интересно наблюдать, что именно предпримет мальчишка, когда пальцы коснутся твердых багряных сосков и слегка скрутят их, доставляя новые ощущения. Восторженные вздохи порхали только так. Крикливые стоны прыгали по кровати, когда руки Доминика начинали шастать по всему телу, не оставляя без внимания ни один участок кожи. Ховард давно прощупал все самые заветные места. Мэтт хотел ухватиться за волосы Доминика, в порыве страстей теряя голову и отчаянно кидаясь на неаккуратности, но было уже не до этого. Мальчишка замер в томной лихорадочной дрожи, словно парализованный или растерявший умения приводить в функционирование опорно-двигательный аппарат. Бедра грубо качнулись. Костяшки пальцев побелели от напряжения, когда Мэттью сжал собственные колени, поджатые и одубевшие. Волнистый выдох был похож на сухой всхлип. Сладкая патока заструилась по всему телу. Напряжение отпустило мышцы, когда Доминик уже нависал над мальчишкой, вслушиваясь в довольные мычания и с пошлой ухмылкой хватая туманный расфокусированный взгляд. Их губы слились инерционно. В груди парня были смешанные чувства, когда на кончике языка он почувствовал вкус собственной спермы. Поцелуй не прервался. Сплетение тел продолжилось в душе, когда теплая вода смывала накопленное за ночь. Голова слегка побаливала, в висках гудело короткими сигналами. Возможно, осознание нахождения в Уэймуте все еще не наступило. К Доминику это предположение также относилось. Наскоро вытеревшись и успев одеться во вчерашнее, Доминик шагнул в гостиничную комнату и расшторил окна. Не было и полудня. Солнце на прекрасное мгновение осталось за ширмой. Спорило с тучами. Мэтт влез в старую футболку и нырнул в брюки, подходя к окну, справляясь с ширинкой. Шестой этаж поднимал их над низким городом. Там, недалеко впереди, в Ла-Манше растворялся светлый песчаный пляж. Пуговицу мальчишеских брюк застегнул уже Ховард, вовремя пристроившийся сзади. Он положил одну руку на расслабившееся плечо Беллами. Протяжно сглотнув, парень многообещающе набрал воздух и затаил дыхание, втягивая живот. Зрачки сужались вдохновенно. Невозможное чувство неполноценности давило на грудную клетку, когда слова слетели сами: – Красиво. Еле слышно прочистили горло, шумно выдыхая в шею. Мэттью предвкушал. – Да, – шепнули на ухо. Веки опустились окончательно. Беллами закатил глаза, теряя дыхание и всю свою чуткость, с которой он всматривался в приковывающее к себе побережье. О, как он скучал по этому голосу… Говорить стало легче. – Никогда не был на море. По бедру дважды похлопали ладонью, попросив обернуться. – Тебе понравится, – Доминик протянул мальчишке руку, уже делая шаг назад и приглашая за собой. – Что-то еще для меня? – догадливо улыбнулся тот, разумеется, разворачиваясь и непоколебимо вверяя свою ладонь. На губах Ховарда заблестела сдержанная улыбка восхищения. Он взглянул на себя в настенное зеркало и, чуть приподнимая брови, провел ладонью по волосам. В свою очередь, восхищение поселилось в глазах Мэтта. Через считанные мгновения они спускались на ресепшн, чтобы, как и сняли, сдать апартаменты не вовремя. – Голоден? – осведомился Доминик уже при выходе из Премьера, провожая взглядом гостиничный ресторан. – Сколько нам ехать? – спросили спокойно. – Часа полтора. Приближаясь к парадным дверям, Мэттью достал пачку сигарет и объяснил понятливо-молчаливым языком, что лучшим завтраком – после минета, конечно, – станет курение. Выйдя на улицу, Доминик в одно движение надел солнцезащитные очки, прежде закрепленные за воротник помятой рубашки, и зажал губами взятую из мальчишеской пачки сигарету. Едва глядя на него, он помог ему с зажигалкой и выбил огонек. То же он проделал для себя. Найдя глазами машину, он окинул Беллами оценивающе, прячась за темным стеклом. Не прошло и пяти минут, как был куплен утренний кофе, а руки Ховарда уже обхватывали поворачиваемый руль. Прибрежный Уэймут оставался позади. Мерседес вновь брал южное направление.

***

Порт, Тинмут, Девон, Англия, Великобритания

День разгорался под влажным морским воздухом, заливая узкие улочки Тинмута зенитными лучами. С побережья задувал приятный ветерок, необычайно свежий, наполненный неизведанностью. Он отличался от уэймутского и разительно выделялся на фоне лондонского – уж в той смеси выхлопных газов и паров столичной промышленности и в помине не было хоть капельки природы. Здесь было теплее, тише, и ветер словно скромнее шептал легенды о кораблях. О тихой гавани и Ньютон Эбботе, о южных английских портах и судах, следующих невыносимо далеко, отходящих в совсем чужие края… Как детская сказка на ночь, этот бриз навеивал что-то юное, еще зеленое, но уже пропитанное воспоминаниями. И так же ненавязчиво, завершая небольшое автомобильное путешествие, Доминик обозначал мальчишке Нортумберленд-плейс – достаточно протяженную для крошечного городка улочку, в шестнадцатом доме по которой их ждал уютный лофт. Оставив Мерседес отдыхать на парковке со стороны двора, они очутились на улице и окончательно объявились в Тинмуте. Можно было заметить, что с их приездом ветер стал несколько холоднее, а вскоре и вовсе прекратился, но никто не обратил на такую мелочь внимания. Солнце на какую-то долю незначительной секунды скрылось за облаками. Ховард отдал мальчишке право первым войти в дом. Он вложил в благодарную ладонь Мэттью тонкую связку ключей и позволил ему раствориться на лестничных пролетах, в то время как сам остался на улице еще на пару мгновений. Так, невзначай поглядеть по сторонам, почуять серебристый воздух, выдохнуть с привкусом печали и поспешить за мальчишкой. Не хотелось, чтобы Беллами открывал апартаменты в одиночку. Это была милая квартирка на последнем, третьем этаже, стеклянно-светлая, без резкости стен и разделения на комнаты, с удобным выходом на просторную крышу, открывающую обозрению практически весь затаившийся пригород. Солнце пронизывало тинмутский небосвод и посылало к девонской земле приятные лучи, которые проклевывались сквозь молочные занавески и обрывались в центре мягкого ворсистого ковра, покрывающего весь зал. Кое-кто неплохо постарался, предварительно заказав клининговую компанию – они, в отличие от Ховарда, соглашались работать неконтактно. Кровать обозначалась устроенным у окна матрасом, сверху которого лежали одеяла и были раскиданы подушки. Это выглядело идеально комфортным пристанищем на долгие ночи и прекрасным лежбищем для каждого утра, тянущегося дольше положенного. Стены не везде были ровно отштукатурены; потолок не трогали совсем – с него свисали вытянутые лампы на толстых проводах. Все смотрелось весьма деликатно. Создавалось ощущение, будто до приезда сюда новых жильцов здесь текли рутинные годы человеческих историй: лофт был настолько пронизан теплом, все было так обжито временем, что невольно хотелось посмотреть в сторону навесных полок и разглядеть там семейные фотографии. Но была лишь пыль. Не находя слов, Беллами безмолвно ступал по ковру вперед, к самому окну – широкому, в пол, почти панорамному. Отсюда было прекрасно видно, как отходили корабли, как пришвартовывались лодки. Он замер, потеряв сердце где-то между пустотелым пространством души и грудной клеткой, и ребра вдруг начали расступаться, словно преклоняясь перед расцветающим миром внутри. Вздохнув восторженно, чуть округлив глаза и походя на, можно осмелиться сказать, самого успокоенного человека на свете, Мэттью развернулся и столкнулся с Домиником лицом к лицу: тот уже стоял прямо позади. Пересечение взглядов возникло так молниеносно, что мелькнуть успело лишь самое первое – самое искреннее. Мэтт пришел в упоение от того, насколько это было существующим в реальном времени. Это было реальным. И сплетения рук на шее и поясе тоже стали настоящими. Через соприкосновение кожи ощущались все чувства, эти моменты были насквозь пропитаны чем-то плавным, мягким, будто бы даже с боязнью. Не было страха потерять друг друга и не было осевшей на плечи паранойи быть осужденными, замеченными или разлученными на новый срок – теперь этого просто не могло произойти. Потому что не должно было. Это был исключительный трепет – обязанность донести все, сокрытое внутри. Обязанность быть живыми. Реальными. Таких осознанно нежных объятий у них не было, наверное, никогда. – Картины прекрасны, – выдохнул Мэттью в мужскую шею, обвивая руки вокруг нее крепче. – Они для тебя, – опустили с позволительной гордостью и также сомкнули ладони плотнее, подсознательно устраивая их уже ниже пояса. – У меня тоже есть кое-что для вас, но оно… – он прервался, когда восстановил текст, пронизанный болью и мраком. Некоторые строки нужно было бы переписать. Беллами лишь выдохнул, обещая: – Позже. Молчание между ними никогда не было неловкостью. – Частенько бывал у меня? – Пистолет такой восхитительный, – умело свернул мальчишка, говоря как-то с намеком, растягивая конец фразы. Эти растворяющиеся слова повисли где-то под потолком. Доминик мягко поднял ладони с пояса Мэтта на его плечи, обхватывая их без напряжения и чуть отстраняясь. Хотелось вновь заглянуть в те глаза. – Ты пошел за мной. Пойдешь и дальше? Солнечный луч упал прямо на щеку мальчишки, как самый профессиональный художник штрихуя тени и блики отличительно натуральным нажимом. Беллами сощурился одним глазом, зрачок которого стал гораздо уже, чем у второго, и это придавало вещественной осязаемости. – Да, сэр, – ответил он с твердой уверенностью. Обращение взорвало мужское сознание. – У нас есть время до вечера, – предупредили с замирением.

***

Уже к ночи, при мерцании сумерек, они сидели у окна на полу и ужинали едой из местного ресторана. Их лица, устремленные вперед, к порту, освещались слабыми фонарями с улицы, которые чуть подальше отражались и в воде залива почти неразличимыми бликами. Убрав обе тарелки, Мэтт вернулся обратно к окну и присел на прежнее место, но теперь уложив голову на плечо Ховарда. Тот обхватил его за пояс и придвинул к себе ближе, чтобы плотно прижать и ощутимо заметить его сердцебиение. И пальцы медленно проскользнули ниже, когда Доминик распознал учащенное дыхание мальчишки, а в нем – немое желание. В какой-то момент простодушные посиделки переросли в жаркие объятия, поддерживаемые не менее разгорячающимися поцелуями. Мэттью перекинул ноги через мужские бедра и оказался усаженным на коленки. Так он теснее чувствовал возбуждение. Нет, невозможно было насытиться друг другом. Слишком порывисто Доминик повалил Беллами на пол, нависая сверху и прижимая его руки к полу над головой, соединяя запястья вместе. Самозабвенные вздохи и юные стоны ласкали слух. Футболка оттягивалась до безобразия незаметно, ладони неконтролируемо ходили по спинам и плечам, а тела машинально вжимались друг в друга, погибающие в нетерпении. Ховард терзал шею мальчишки очень долго, прежде чем приступил к тому, чтобы растерзать его самого прямо посреди апартаментов. У них еще было немного времени.

***

Террасиз, Тинмут, Девон, Англия, Великобритания

Ожидая на центральном причале, погребенный уже под покровом ночи, Беллами не спешил интересоваться временем, потому что никуда не торопился. Не было разницы, который на дворе час. Мрачный бриз дул в спину, направляясь с дальних девонских лугов в сторону Ла-Манша, поднимая сладкое смешение запахов нежной травы, августовских цветов и таинственности. Со стороны мальчишка сошел бы за обыкновенного любителя посидеть на берегу ночного моря, развеять мысли, мечтательно взглянуть в бесконечные дали. Истинная причина нахождения Мэттью в тинмутском порту была похоронена под спудом. Когда до условленного времени встречи оставалось около десяти минут, под тихими деревьями окружного парка одному человеку не повезло настолько, что к его затылку приложились холодной рукояткой пистолета. Девять миллиметров могли вылететь сразу, стирая с лица и страдания, и болезненный треск, но свинец был прибережен на десерт. И непозволительно было не поделиться этим десертом с ближним. И десять минут спустя, уже приведенный в чувства и на несколько жалких минут возвращенный в сознание, неудачник был выгружен из черного Мерседеса где-то под заброшенной портовой надстройкой. Было ожидаемо, что он попытается успеть замолить все свои грехи, лихорадочно уверовав, будто кому-то было дело до неэксплуатируемого причала. Но две пары глаз смотрели сверху недоброжелательно, искореняя любую надежду на существование будущего. Один взгляд был насторожившимся, напряженным, другой – усталым, ожидающим. Мэттью бойко, пускай к рукам пробиралась дрожь, сжимал пистолет с надетым глушителем, затаив указательный палец на спусковом крючке и направляя дуло прямо в лоб изнывающего на асфальте человека. Курок был уже взведен. Человек это слышал. Благо, рот был заклеен; ни один из них не вынес бы этих предсмертных молитв безымянному богу. Доминик, весь статный и властный мистер Ховард, гордо приобнял мальчишку за пояс, прижимаясь сзади, ведя ладонями к его выпирающим тазобедренным косточкам. Он чувствовал, как у Мэтта пошатывались коленки, каким скрученным было дыхание, как переменчиво колотилось сердце. Парень не робел, не дрейфил, нет. Преданно держался, ожидая искушающей поддержки. Был готов совершить обряд посвящения. – Привет, – шепнули ему на ухо соблазнительно, подпитывая решительностью. Беллами улыбнулся. Оледеневший влажный палец с новой силой коснулся спускового крючка. Мальчишка надменно взглянул на свою жертву и возбужденно вздохнул. – При, – грянул выстрел с лимитированной отдачей, – вет.