The Great Shipwreck of Life

Marilyn Manson – Tainted Love

Тинмутская земля хранила много секретов. Десять лет назад так же, как сейчас лежало тело не самого постороннего Доминику мужчины, здесь бездыханно распласталась блондинка с пробитой грудной клеткой и разорванным сердцем. Часть пороховых газов прорвалась между кожей и дульным срезом. Рана вот-вот должна была заполниться темно-рдяным свертком крови – вокруг нее отложились частицы металла, порошинки, оружейная смазка и копоть. Разрыв зиял во лбу убитого самой непристойной звездой. По виску стекала жалкая струйка густой крови. Портовый асфальт принимал на себя гнусные живописные пятна. Трясущаяся рука Мэтта механическими движениями опустилась вниз, прилипая к его бедру. Пистолет, сжимаемый похолодевшими пальцами, мигом оказался объят мужской рукой – Доминик переложил оружие в свою ладонь и теперь вел им к паху мальчишки, обжигая дулом с надетым глушителем. Было особенно приятно чувствовать подушечками пальцев знакомую надпись, выгравированную на стволе. Было вдвойне приятно понимать, что мальчишка по самостоятельному решению взял собственный пистолет, из которого и был произведен выстрел. У Хеклер-энд-Кох изумительное стрелковое оружие. Мэттью томно подрагивал, все еще дыша как сумасшедший, и эмоции в его голове гнали на бешеных скоростях. Приумноженные. – Кого я убил? – теперь это не особо имело значения, и вопрос сорвался скорее машинально, как последняя вспышка погибшей морали. – Правда интересно? – спросили с пылкой усмешкой. Первый поцелуй опустился на пульсирующую жилку юной шеи. Горячо. – Нет. Пистолет коснулся возбужденного члена, предательски удерживаемого тканью. В этот же момент Беллами ощутил, что сзади дышали сбито. Мэттью на секунду задохнулся, чтобы усмехнуться и прощальным взором окинуть мертвое тело. Какими-то феноменальными перемещениями пистолет Беллами оказался в заднем кармане брюк Доминика и более не занимал драгоценное место в мужской ладони – та могла в свободном порядке и даже несколько нагло путешествовать по бедрам мальчишки. Не то чтобы Мэтт был против. Его руки уже обвивали шею Ховарда, а сам Беллами с огромным успехом вис на ней, все пытаясь урвать поцелуй, чтобы был поглубже и подольше. Закипевшая страсть не давала им передышек, особенно сильно подстегивая желание в младшем из них – по дополнительному ряду явных причин. Доминик позволял себе усмехнуться украдкой, сжать ягодицы Мэттью сквозь ткань брюк, в задних карманах которых покоились его руки, но не шел дальше. Прижимал, сжимал, притягивал, но так и не подпускал. Беллами достаточно быстро почуял подвох. Парень отстранился и тут же встретился взглядом с Ховардом – уже ждущим. – Ты человека убил, – напомнил тот и едва воздержался от улыбки по нелепости. Надо же было сохранять имидж загадочного преступника. Голос звучал холодно. И Мэтт враз похолодел от обдавшей его шаловливый разум интонации. Он расслышал в ней нотки обыденности и остаточного трепета, но, на его взгляд, издевки в голосе было больше. Чуть округлив глаза, позволив зрачкам сузиться, а сердцебиению прервать прежде относительно монотонный ритм, мальчишка искал на мужском лице ответы на свои окровавленные вопросы. – Что с телом будешь делать? – теперь издевка и правда была. Но скорее испытательная. Испытывающая. Да, было просто интересно посмотреть, что же сделает Мэтт… Не будь Беллами закаленным перед своего рода форс-мажорами и обидами – хотя никто не освобождал обоих от ответственности – он точно бы заплакал. От страха, растерянности, неловкости положения или чего-нибудь еще. Его глаза были просто созданы для того, чтобы наливаться жгучими слезами: такие миленькие, впалые и кругленькие, ангельские голубые глазки. Но Мэтт плакать не будет. Ни за что. От внятного принятия содеянного голову вскружило похлестче, чем это могла бы сделать лучшая и ставшая реликвией бутылка вина, откупоренная в дражайшем погребе мира и распитая там же этими двумя. В ушах чуть звенело, переменчивый ритм сердца, как и нестабильность дыхания, вошел в перечень привычных явлений, но взгляд был уже сглаженным. Гордая макушка генерировала мысль, как бы получше съязвить. – Некрофилия, каннибализм? – очевидно, эти варианты показались парнишке самыми приемлемыми. Он слишком быстро сдался и рассмеялся, прикрывая глаза. Доминик прижал его к себе, неоднозначно улыбаясь. Через мальчишеское плечо он посмотрел на остывающий труп. Под портовым навесом было темно, но лампы перегорающих фонарей, как и далекие осколки месяца, привносили туда слабое свечение. Кровь казалась черной. Все еще осматривая тело, с затаившимися на подкорке сознания облегчением и подпитывающим потоком свободы, мужчина обхватил плечо Беллами и отстранил мальчишку, заглядывая ему в глаза сосредоточенно. – Поможешь перетащить в багажник? Кивнули обнадеженно. Тело рухнуло на полипропиленовый коврик багажника с глухим деревянным звуком. Кровь уже не запачкает ни его, ни кожу дорогого салона Мерседеса, потому что корочка на выходном отверстии прочно обосновалась. Потому что кровь запятнала руки Мэтта. Закрылся багажник, хлопнули дверцы, пистолет полетел на задние сидения автомобиля, откуда на долю секунды дошел приглушенный темный свет систематической лампочки. Шагая в темноте к водительской двери, Доминик бы с легкостью распахнул ее и уже приготовился бы заводить двигатель, чтобы проехать несколько законопослушных кварталов и возвратиться на Нортумберленд-плейс, но шепот сзади раздался раньше. – Мистер Ховард, – позвали многозначительно. Обращение заставило остановиться моментально. Застыв в дюймах от автомобиля, Доминик сделал несколько решительных шагов назад и оставил любые намерения сесть в него. Он поднял взгляд и посмотрел на Мэттью через крышу; на Мэттью, стоящего по другую сторону Мерседеса и смотрящего почти взыскательно. Юный взгляд говорил обо всем даже во мраке. Мальчишка шагнул вперед, чуть пошатнувшись, но уверенно двинувшись дальше. Пальцы прикасались к матовому капоту, повторяли изгибы над фарами и пересекали окружность мерседесовского шильдика. К стене портовой пристройки ближе оказалась водительская дверь. У этой же стены они замерли друг напротив друга. Доминик видел его искрящиеся глаза. В них было все: от первой сигареты апрельским вечером до последнего стакана бурбона, выпитого в гостях у мистера Ховарда без него же самого. Там была вся противозаконная страсть, административные нарушения из бунтарских побуждений, проступки, гнойные нарывы зачем-то имевшейся совести. Нажатие на курок спустило не только пулю, но и все это, все вместе взятое, которое в своей необъятной совокупности составляло дерзость мальчишеской натуры. Там была наглость. Уверенная, ядовитая и бесстыжая. – Мистер Ховард, – вторичное обращение чувствовалось уже не только звуком, но и дыханием, обдающим подбородок Доминика. Взгляд Мэтта был устремлен категорически на губы, и даже мужские глаза его более не интересовали. Ровно в момент, когда пальцы Беллами опустились к паху Ховарда, их губы соприкоснулись. Наглость смешалась с нахальством, уверенность переплеталась с желанием, и во вкусе Мэттью чувствовался яд. Тот, который Доминик испил еще после их первой бутылки вина. Тот, который и стал точкой финального отсчета до начала настоящей игры. Чем жарче становилось вокруг, тем ближе к стене был затылок парня, пока окончательно не столкнулся с бетонной поверхностью и не заставил его шумно вздохнуть сквозь поцелуй. Случайно укусив Доминика за нижнюю губу, Беллами получил совсем не случайный толчок бедрами в свою же сторону, и все тело мальчишки окончательно примкнуло к стене. С той же легкостью, с которой бежали по капоту автомобиля, пальцы Мэтта справлялись с поясом, с ширинкой мужских брюк, расстегивая и пуговицу, и пробирались дальше, сжимая твердый член. Парнишке нравилось чувствовать нарастающее возбуждение: как ткань начинает стеснять, с каким шипением дышал Ховард от каждого последующего движения, как подобные прикосновения влияли на действия Доминика. Нравилось плотнее ощущать его рядом. Нравилось, что есть еще немного мгновений, чтобы представить все самые пикантные мгновения трезвым разумом, прежде чем начать изнывать от переполняющего возбуждения или вовсе стонать от первых обжиганий плоти. И более всего Беллами обожал, когда появлялась привлекательная возможность взять все в свои руки. Дать волю желаниям и позволить вырваться наружу помышлениям своей дрянной душонки. Стыд под каблуком, совесть под подошвой: Мэттью, давно обхватив член Доминика своей ладонью и получив ответные прикосновения знающих рук, сделал уверенный шаг вперед, тем самым отстраняясь от стены и провоцируя Ховарда отступить. Не выпуская из сплетенных объятий, не убирая рук друг от друга и даже толком не прекращая поцелуй – лишь разрывая на одно жгучее мгновение. Теперь прижат был Доминик. К будто бы по заказу стоящему за спиной автомобилю. Беллами хотел получить все. Может, его коленки и подрагивали слегка, может, грудная клетка и вздымалась чаще положенного для прочно обосновавшейся уверенности; кто знает, может, и был в нем страх. Но если и был, то таился где-то там, совсем глубоко, на пару с совестью погребенный под километровыми слоями тинмутского бетона с высохшей кровью. Нельзя было не почувствовать витающее в воздухе волнение. Ховард давно догадался, чего именно хотелось Мэтту, но не потакал и не шел на поводу у его желаний – ему более по нраву было выступать в качестве полноправного зрителя. Его весьма впечатляло, как Беллами без помощи наседающих на плечи рук опускался перед ним на колени и становился на них уже совсем твердо, как бесцеремонно приспускал с его бедер мешающиеся брюки и с видимым чувством собственного достоинства обхватывал член. Хотелось бы засмеяться и выкинуть что-то вроде «детка, у нас в багажнике труп, тебя это не смущает?». Хотелось бы, и это даже было бы почти уместным, но когда мальчишка обхватил головку Доминика горячими губами, любые слова рухнули из головы и утекли в Ла-Манш. Мэттью уже касался Ховарда так. Но то, с каким напором он сделал это теперь… Пару раз проведя языком по всей длине, безукоризненно смахнув первые капли смазки и проведя от головки до основания рукой, Беллами взял глубже. Одной ладонью он уперся в дверь автомобиля, совсем рядом с бедром Доминика. Прикрыв веки, оставляя дрожать ресницы, позволяя Ховарду, еще способному смотреть на картину маслом, оглядывать себя с целью оценивания. Вся эта показная нерасторопность казалась Доминику такой естественной и честной, что он будет смотреть на Мэтта с пошлой ухмылкой еще мгновение, пока тот не вберет так глубоко, как только сможет. И как только это произошло, он шумно зашипел, практически рявкнув, и схватил мальчишку за волосы. Несколько скользких движений позволили Беллами почувствовать головку члена глоткой. Парень едва воздержался от дикого желания отстраниться и прокашляться, вместе с тем сплевывая накопившуюся слюну куда-нибудь к колесу. Дальше у него уже попросту не было этой возможности – Доминик завладел его ртом по-собственнически, толкаясь вперед бедрами. Раздражительные звуки: скрежет потных пальцев об дверцу автомобиля и лязганье пряжки ремня – быстро заменились проглоченными вздохами и единичными стонами. Мэттью шумно дышал, в особо глубокие моменты зажмуриваясь, и за пущенные в ход зубы получал справедливое наказание в виде ужесточения хватки за волосы. Останавливаться не хотелось – ни тому, ни другому, – и заброшенный порт горел их погребальными дыханиями. Бетонные стены пропитывались пульсацией. Практически алчной. Усталый и измученный Мэтт по-прежнему был голоден. По ускоряющимся и обрастающим животной дикостью толчкам он понимал, что Доминик был готов кончить, и ему хотелось не оплошать. Он жаждал насытиться всем, что ему предложат. Упираясь теперь не в машину, но в бедра Ховарда, уже двумя руками, Беллами не отставал и проявлял инициативу, старательно, через не могу вбирая всю длину. Еще были силы, чтобы выставить себя легендарно бессовестным мальчишкой, чтобы душой и телом заявить о своей развязности. Чтобы спровоцировать Доминика толкнуться куда сильнее, замереть, стиснуть его волосы садистски и излиться в рот. Приняв все, сглотнув сквозь приступы кашля и в итоге все равно откашлявшись, Мэттью провел по губам ребром указательного пальца и слизал остатки, как и в последний раз коснулся головки члена Ховарда с той же целью. Поднят с колен он был не без мужской помощи. До рассвета было еще долго, в багажнике по-прежнему ждало утилизации умерщвленное тело. Английское солнце начинало проклевывать где-то далеко от девонских территорий, но небо на некоторых промежутках над горизонтом уже покрывалось первичным оттенком зарождения. Им вполне хватало затяжных утренних сумерек, чтобы разглядеть лица друг друга и надолго остаться один у другого в глазах, наблюдая за короткими перемещениями зрачка и его видоизменениями. Ховард провел по губам утомленного мальчишки большим пальцем, на секунду останавливаясь, когда ощутил под ними образовывающуюся корочку своей же спермы. Он смахнул ее и обхватил лицо Беллами обеими ладонями. Полузакрытые глаза Мэттью глядели изнуренно, но в них было удовлетворение. Мальчишка полный внимания посмотрел на Доминика и еще раз скользнул к его губам. Видел, что с них должны слететь слова. – В моей жизни умерло все светлое, – произнес Ховард. – В ней нет ничего хорошего, потому что ты не ангел, Мэттью. Откровения расщеплялись среди ночи. Доминик ласкал щеки мальчишки плавными касаниями. Периодический взгляд темноты на губы сбивал. Беллами вмиг лишился сонливости. Он не был ангелом. Ни разу в своей чертовой жизни. Когда в тринадцать лет всеми силами скрывал уже образовавшуюся никотиновую зависимость и как ни в чем не бывало помогал матери по дому; когда строил из себя паиньку и цинично выгораживался перед своим мистером Ховардом, казавшись котенком. Ни разу. Они поприветствовали темные стороны своих душ. Карты были раскрыты. – Лучше – ты такой же, как я, – продолжали шептать. Мэтт знал, что скажут. Он затаил дыхание, хлопнул ресницами и приготовился неизменно принять слова. – Ты мой.

***

Россыпь звездной тишины застыла на потолке – в ней двое находили апрельские отголоски, пуская все новые слова, срывая фразы в сбитом дыхании. Мальчишка что-то спрашивал о том, ждет ли их ответственность, станут ли их искать. Мужчина что-то вытягивал от себя, вполне забавно составляя в голове возможный расклад. – Это же Тинмут. До убийства здесь никому нет дела, – усмехался Доминик, следом добавляя: – Как ни странно. – Серьезно? – Мэттью только что скинул с себя майку и теперь лежал в одном белье, распластавшись на матрасе у стены и уставившись во все тот же неоштукатуренный потолок. Почему вообще Тинмут? – подумал мальчишка, но этот вопрос не сильно его волновал. Еще узнает. – То есть, мы бы могли запросто оставить тело прямо там? – Ну, не до такой же степени. Их не стали бы искать по плану инженерных коммуникаций. Никто не посмотрел бы в сторону этого забытого дома, который еще десять лет назад единодушно занимала семья Ховардов. Коронеры всех королевских графств не вышли бы на них ни в коем случае. Они были забыты. Автономны. Мерседес отдыхал на обочине у дома, пистолет был подчищен, руки вымыты, дыхание слажено. Несколько уличных фонарей потухло еще пару лет назад, и оттого в квартире было по-старому темно. Они лежали рядом и ни о чем не думали. Наступало одно из самых невероятных мгновений – время, когда в предрассветной синеве доходит очередь до философских разговоров, еще перед сном, приглушенным голосом. Хриплым, вязким, обтекаемым. Ведь говорить стало легче. Они болтали обо всем, нередко смеясь, то и дело поворачиваясь друг к другу, чтобы только пересечься взглядами и тут же отвернуться, меняя тему. Обоим хотелось пролежать так всю ночь, пока не наступит утро. Их новое утро. – Почему вы так открылись мне тогда? Постоянное черпание чего-то из прошлого не навеивало печаль. Это было скорее поддержанием баланса жизни, разделенной на «до» и «после». – Я должен был знать, сможешь ли ты довериться мне. Тогда было откровение. Не такое масштабное, какими оказались разоблаченные тайны после, но явно грандиозное, в своей мере потрясающее. Еще тогда Мэтт сделал выводы. Еще тогда начал принимать серьезные решения, которые и повлияли на его жизненный путь. И повлияют дальше. Много, очень много раз. – Расскажите еще. Ховард рассмеялся. Ему было, о чем поведать. Нелепые истории, комичные случаи или же абсолютно противоположные ситуации, ровно как те, когда жизнь и свобода висели на одном волоске, взаимосвязанные и податливые под ударами судьбы. Он знал, что мальчишка хотел бы услышать всю историю становления Доминика: от трагедий прошлой декады до последнего обета, нарушенного в июне. Как Энтони нашел его и непроизвольно заменил ему отца – быть может, поэтому Ховард и презирал подобные сравнения, приводимые к ним с мальчишкой. Кажется, то был депрессивный октябрь того самого года. Доминик – уже завсегдатай – готовился к встрече угрюмым лицом с барной стойкой белфастского бара, вливая в себя n-ный стакан виски и все равно намереваясь попросить повторить заказ. Знакомый бармен – их с Уолстенхолмом приятель – как-то случайно шепнул, что есть интересная работенка: одному крутому дружку нужны были парни, готовые пойти на риск и умеющие обращаться с оружием. Ховарда это, несомненно, затянуло с первых же слов. Так он и познакомился с Энтони Картером. Тогда, еще молодой и совсем мальчик, Дом Ховард, он в открытую надеялся, что пахнущее порохом дело его прибьет. Наивный. Получил лишь духовные страдания и касательную пулю по бедру. Впрочем, все могло быть впереди. Из игры он все-таки не вышел. Доминик рассказал и про угон Порше в Эдинбурге – это было то самое уголовное преступление, за которое ему предъявили обвинение в шотландском суде. Было это как раз в то время, когда за всплывшее убийство схватили Кристофера. Тому, как уже известно, не повезло: Уолстенхолм загремел в бельгийскую тюрьму, так как власти потребовали заключения на территории того государства, где было совершено преступление. Убивали они в Антверпене. Вместе. Доминик быстро бегал. В общем-то, Ховард был не особо рад говорить про Энтони и как-то глубоко затрагивать тему своей профессиональной деятельности, но получалось все так, что из вырванных десяти лет жизни почти восемь были неразрывно связаны с убийствами. Он не понаслышке знал, насколько опасным было вплетать Мэттью в эту авантюру, но отдавал должное тем фактам, что, во-первых, мальчишка сам хотел об этом знать; во-вторых, что Беллами сам же и взял свой пистолет, уже заранее намереваясь спустить пулю. Да, это было опасно. Но не был ли опасен сам Мэтт? Уже почти благополучно свернув все к Тинмуту, почти рассказав о своем детстве, на самом-то деле проведенном здесь, Ховард оступился и наткнулся на новый провоцирующий вопрос. – Должно быть, Энтони очень влиятельный человек, – произнес мальчишка, все сбрасывая ногами мешающееся одеяло. Он слегка улыбнулся и закинул голову, чтобы посмотреть на светлеющее небо, вместе с тем выдыхая: – Честно? Не подумал бы никогда, что вы тот, кто станет работать на других. Все еще не могу осознать. Парень глянул на Доминика с ожиданием. Тот слабо усмехнулся и вздохнул со всей серьезностью: – Энтони, он… Он ведь не просто какой-то наемник и даже не просто крутой папочка в мире киллеров, – Ховард скинул одеяло с ног, которое оказалось там от аналогичных действий Мэтта, и повернулся к парню. Он спрашивал серьезно. – Много ты знаешь о мафии? Невозмутимость Беллами перекрылась замешательством. Ховард двояко повел бровью и напряг уголочек губ. Больше парнишка не задавал вопросов. Обведя его оголенное тело неоднозначным взглядом, зная, что Мэттью будет следить за этой траекторией, Доминик прочистил горло и наконец, под неутомимый восторг мальчишки, начал сказку о Тинмуте.

***

Мелькающие мелочи из прошлой жизни были пропитаны исключительным теплом: там было и детство, перенесенное из манчестерского Стокпорта в девонский Тинмут, летели и университетские годы в академии Эксетера, вскользь звучали забавные истории с родителями, Эммой и Джессикой. Переехав в южную Англию в возрасте девяти лет, Доминик не знал, что свяжет свою жизнь с искусством – да еще и с несколькими – еще какими. Учившаяся в художественной школе старшая сестра практически окунула его в то русло; впоследствии увлечение живописью, подкрепленное неудавшейся попыткой сколотить музыкальную банду, увезло его на пригородной электричке в Эксетер для поступления в университет. Где-то между вторым и третьим курсом Доминик почувствовал, что что-то шло не так, и насовсем переехал в Эксетер. К тому времени там уже учился Крис, с которым они после долгих разногласий решили снимать жалкое захолустье на двоих. Где-то между последней сессией и защитой диплома о профессиональном образовании Джессика вошла в жизнь Ховарда. – Вы с ней так и не виделись? Ну, с Джессикой, – это было ожидаемо. – Не знаю, как это происходит у взрослых людей, но… Не было интересно узнать, что с ней стало, как живет? С ума сойти – Беллами только что, можно сказать, отошел от того, что считал себя взрослым. Доминик готов был ответить и сделал бы это с условной радостью, но в голове парнишки возникла свежая мысль. – Да, кстати! – Мэтт быстро переключился, усмехаясь в очередной раз. Перекатившись на живот, он заметил, что в комнате стало значительно светлее и мужское лицо виднелось четче, и улыбнулся Доминику. Теперь он по-другому смотрел на квартиру. По-иному смотрел на него. Все стало глубже. – Ведь после этого вы и… Стали убивать? И улыбнулся, словно для него ничего не значили эти слова. Но для Ховарда все это имело еще какое значение. От мышц лица до внутреннего состояния в нем засело напряжение, пронзившее его насквозь и отразившееся в отрешенности взгляда. Переломный момент, тинмутский порт – все закружилось и собралось в одну фразу, в три слова, сдавливающих горло изнутри. Он готов был говорить. Готов был сказать. И он сказал. Словно для него ничего не значили эти слова. – Я убил ее. У Беллами закружилась голова. – Там, где ты убил моего однокурсника. Мэттью было тяжело оставаться в реальности. Здравое осознание подступало. Улыбка пропала от лица. Он удрученно опустил веки и повернулся обратно к потолку, машинально хватаясь за живот, где было не по-человечески пусто и холодно. Шея отчего-то заболела. Будто была сжата. Крепкими мужскими руками. У пробитой фанерной стены. – Мы с тобой тоже взрослые люди, – Доминик поднялся на локтях, все смотря на мальчишку, и осторожно прикоснулся к его запястью. Тот попытался отбрыкаться. – Ты не ребенок, – шепнул он уже ближе, обхватывая руку Мэттью крепче, будто бы удерживая. Ховард отпустил юношеское запястье и присел на матрасе, теряя интерес в глазах парня и устремляя неоднозначный взгляд к окну. Он с тяжестью прикрыл веки и сглотнул удрученно. Беллами по-прежнему лежал как убитый. Здравое осознание подступило. Все рассказанные о прошлом истории были пустыми. Главным было то, что душило Доминика теперь. Он не мог больше молчать – это было сверх его сил. Даже таких мощных. – Мне было наплевать, делал ли ты домашнее задание, вежливо ли общался с людьми. Я даже не особо парился, что ты куришь, – ведь есть вещи, в которых я бессилен, в которых не смогу переубедить тебя. Я не особо парился, но мне не наплевать, где ты и с кем ты. Как ты, жив ли ты, все ли в порядке. Я, знаешь… У меня нет цели стать тебе отцом, никогда не было, всегда становилось тошно от этой мысли, потому что я не хочу считать тебя своим сыном – та любовь мне ни к чему. К этому моменту Мэтт также поднялся и сел ближе к Ховарду. Никогда он не видел Доминика таким отчаявшимся. Живым, настоящим. Слишком. Парень не желал смотреть на него, но краем глаза хотел бы остановиться на плечах, подняться к губам и светлым прядям спутанных волос, а после скользнуть к рукам и поселить под макушкой желание переплестись с Домиником пальцами. Он так давно не позволял себе этого. – Да, я грубый и черствый человек, мое прошлое обязало меня стать таковым, но перед тобой я готов снять этот панцирь. Потому что я хочу заботиться о тебе. Потому что я хочу любить тебя, Мэттью, – он глянул в глаза мальчишке и резко прервался, вновь отходя на шаг от едва не достигнутого результата. – Хотя бы попытаться. Его глаза скользнули к юным губам. Мэтт был чересчур холоден, по-прежнему со строгостью глядя на тихое море, нахмурив брови и поджав губы в жесте напряженности. Но она уже не была столь потерянной и пассивно-шокированной, как в тот раз, когда Ховард объяснял мальчишке род своей деятельности и привязанные к ней детали. – Я пытался отрастить мораль, заиметь нравственность… Киллер и педантичность – и смешно! – Доминик в действительности рассмеялся, грустно и иронично, на секунду прикрывая глаза; открыв их, переведя взгляд на линию рассвета над Ла-Маншем, он вернул свое внимание к глубокомысленно повернувшемуся Мэтту. – Я бежал от прошлой жизни. И к чему пришел? Мне такого и не снилось. Карты, карты летели, карточный домик рушился. Во имя созидания нового строения. Покрепче всей коробки финских домиков Ассингтон Билдингс вместе взятых, крепче шестнадцатого дома по Нортумберленд-плейс. Крепче прошлой жизни. Во имя игры. – К черту. Нахуй принципы. Я люблю тебя, Мэттью. Гробовое молчание. Тишина, накрытая смертной крышкой, упакованная в ящик. Они смотрели друг другу в глаза. По-прежнему ли было справедливо утверждение, что молчание между ними никогда не было неловкостью? – Вы и ее любили. Но брошенная в порыве эмоций фраза тут же потеряла весь свой смысл, когда глазки Мэттью округлились в радостном бедствии и забегали взволнованно, когда темная макушка восприняла информацию. Все его тело прошибло возбужденной дрожью такой степени, что волосы на руках встали дыбом, а зрачки забились в ритм разогнавшемуся сердцу. Доминик любил его. Его, мальчишку Беллами. Объятия были совсем рефлекторными, на грани с бессознательностью, но не становились от этого притворными. Потребность в ощущении присутствия друг друга настолько пропитала их, что оба могли поклясться в заключении ее под кожей. Они были под кожей друг у друга. Беллами сам повалил их на матрас, утянув за собой Ховарда, и крепко стиснул его. Слыша и чувствуя, как билось юное сердце, улавливая каждую паузу в промежутках от вздоха до вздоха, Доминик прокрутил сказанные слова в голове еще раз. Он повис над мальчишкой, по разные стороны от его плеч упираясь в матрас руками, и по-новому заглянул в его глаза. Да, это был именно тот человек, которого он любил. Как бы долго он ни противился этому чувству, как бы отважно ни отпирался от этого образования на душе, под сердцем, он не мог поднимать восстания против самого себя. На такие глупости он давно перестал тратить драгоценное время. Это был абсолютно точно тот человек, который только что прикрыл глаза и заоблачно усмехнулся. Тот человек, который обвил его шею крепче и первым потянулся за поцелуем, чтобы закрепить слова печатью. Печатью подобно той, что заверяет вынесенный судом приговор и обвиняет во всем содеянном. Они разделили все на двоих. Честно. Разорвать поцелуй было позволительно ради одного. Мэттью устал молчать не меньше. Как давно, как давно слова давили на кончик языка, норовя спрыгнуть без позволения! И соприкасаясь лбами, нос к носу, шепча на губы, смотря в глаза, оба знали, что хотел сказать Беллами. – Я люблю вас, сэр. И он заискрился так, словно эти слова значили для него бесконечное множество мыслей, копившихся в голове от конца апреля. Когда продолжившийся поцелуй плавно сошел на нет, они повернулись к окну и улыбнулись рассвету. – Думаю, мы уже не уснем, – произнес Доминик. Мэтт мягко помотал головой. Не уснут. – Посидим на крыше? Последний поцелуй опустился на щеку мальчишки. Поднявшись с постели, Ховард с хрустом в спине потянулся и дернул шторы, впуская первые солнечные лучи в квартиру.

***

Импульсивность Беллами выражалась до такой степени безобразно, что мальчишеский голос вновь звучал непреступно, с интонацией ребячества, да и в наброшенной футболке Ховарда он смотрелся по-детски. – Это уже психология, – спонтанно произнес он, поставив чайник. Смотрелся по-детски, а мысли и размышления были загнаны далеко во взрослую жизнь. – Я зависим от вас. Он хотел было вернуться к окну за оставленными там кружками, но строгий голос не позволил ему сдвинуться с места. Дал подзатыльник. – Стоять. На мгновение стало страшно. – Что ты только что сказал? – Зависим от вас… – членораздельно повторил Мэттью. Опасаясь чего угодно, он повернулся к Доминику лицом и прижался к кухонному гарнитуру, хватаясь за его края. Пальцы сведенных за спиной рук нервно соскабливали деревянные уголочки столешницы. Ноги были поджаты, взгляд блуждал, и мурашки шли по всему телу от одного голоса. – Считаешь меня своим контролером? Было видно, как жилка на шее Ховарда чуть вздулась от внутреннего перенапряжения. Он приближался. Мэтт потупился, теряясь. – Чувствуешь себя моей жертвой? – Доминик сжал кулаки, пытаясь смотреть парню в глаза. Те были опущены.

– Соучастие? – Виктимность, – поправил Мэттью.

– Подчиняешься во всех смыслах? – рука Ховарда деревянно упала на кухонный гарнитур, зажимая мальчишку с одной стороны, заставляя вздрогнуть под навесом крепчающего страха. Беллами поднял трепещущие веки и показал все самое главное своими взрослыми глазами.

– Доминик знает? – Догадывается…

– Твою ебаную мать, Мэтт… – Ховард нервно вздохнул, яростно и разочарованно ударяя по столешнице гарнитура. Парень едва не подпрыгнул, зажмуриваясь. – Мэтт? – переспорил тот почти довольно, быстро расслабляясь. Из уст Доминика это обращение еще не слетало. – Мэтт! – он вновь сжал кулаки и отошел на пару разрывающих шагов. Да, этого он и боялся. Ему стоило увидеть это раньше, еще во времена, когда он настраивался полностью против этого, просто закрывая глаза на выкрики окутавшего их отношения… – У меня стокгольмский синдром к тебе, – практически прошептал Беллами, заставляя Ховарда вновь приблизиться. Приблизиться, чтобы поймать внедренное обращение: – Доминик. – Либо приспособишься к тому, кто тебя поймал, либо тебя съедят… – диктовал проникший в его разум Ховард. Диктовал очевидные вещи, описывая характерные патологичному осознанию признаки. – У меня не совсем так. Я ведь пожелал этого сам. Их губы были близко. Достаточно близко, чтобы дыхание сбивалось, а глаза то и дело скользили к ним, вниз. Мэтт с жаром выдохнул: – Съешь меня. Грубо толкнувшись бедрами, Доминик вжал Мэттью в кухонный гарнитур, цепко упираясь в столешницу. Впущенные солнечные лучи опаляли их, мерцая на лицах, отображаясь рельефно, влажно играя бликами на смоченных губах. Ни солнце, ни выходящая из чайника струйка пара не были так горячи, как то, что пульсировало между ними. Не хватало только, чтобы Беллами был усажен на гарнитур с разведенными ногами, как однажды в Ассингтон Билдингс. Но вскипевший чайник отвлек их от жадной дележки взглядов и энергии. – Я не убью тебя, – прошептал Ховард вместо поцелуя. Эти слова были лучше любого другого проявления чувств. – Никогда, – слабо помотал головой парень и с голодом посмотрел на мужские губы. Но Доминик отстранился, чтобы крепко обнять его за плечи. Прикрывая глаза, одной ладонью проводя по макушке Мэтта и прижимая щекой к своей груди, он поцеловал его в лоб. Как покойника.