The Great Shipwreck of Life

IAMX – Surrender

Никогда не знаешь наверняка, что сокрыто за дверью. При повороте ручки, чаще также от соприкосновения металлической резьбы, происходит щелчок сродни звуку загорающейся лампочки. Но не факт, что свет будет источаться долго; не факт, что будет ярок и приятен. Другое дело, что, так или иначе, он прольется и озарит пространство. Когда от соприкосновения металлической резьбы произошел щелчок, Доминик переменчиво вздохнул, покрывая волнующимся дыханием пыльную дверь. Ключ подошел. Осталось только повернуть дверную ручку и приложить немного силы, чтобы впустить свет с лестничной площадки туда, где его не видели десять лет. Ручка стала несколько влажной от потной ладони Ховарда. Все затаилось в мучительном ожидании: то ли это было преддверие, то ли предчувствие. – Правда? – раздалось сзади. – Ты не был там десять лет? Десять лет были для Мэттью даже не половиной его жизни. Десять лет для Доминика были временем, что заняла ментальная метаморфоза – эволюция душевного мрака. И если Ховард представал теперь миру в дефинитивной – взрослой – стадии, то мальчишка только-только пробил брешь в токсичном коконе отравленного детства. – Я не был десять лет здесь, – произнес Доминик и толкнул дверь, тут же откашливаясь и утыкаясь носом в сгиб локтя. Пристывшая намертво пыль стояла в каждой молекуле воздуха. Зашторенные окна мрачно выглядывали пасмурно-серыми очертаниями из-под грубой ткани. Наведенный полумрак так пропитал собою стены и пол, что на потолок смотреть уже не хотелось. Там было еще темнее. Там скопилась вся та черная тень, что отбрасывалась и в углах квартиры. И самым болезненным было то, что запах, уловленный Ховардом за секунду до того, как он преградил попадание испыленного воздуха к дыхательным путям, остался тем же. Таким же, что был в его похоронный визит. Это Доминик зашторил окна десять лет назад. Здесь, на втором этаже Нортумберленд-плейс-16, когда-то жили его родители. Пройдя внутрь вслед за Ховардом, Беллами прикрыл нижнюю часть лица ладонью и едва держал глаза открытыми – они норовили начать слезиться. В попытках найти глоток свежего воздуха Доминик рывком отдернул одну из штор и тут же оказался под клубами пыли; сощурившись, закашляв, он открыл широкое окно и отхаркнулся, как только смог дышать. Мальчишка пристыл у спасительного окна дольше. Вещей осталось совсем немного. Было видно, как хорошо поработали уборщики или же сам Доминик: что-то покрывалось пленкой, значительная площадь квартиры пустовала, под слоями пыли не пряталось ничего лишнего. Ховард довольно ловко поддавался ностальгии и так и не смог продать этот дом, но он помнил, что здесь еще было кое-что из прошлой жизни. Когда-то он оставлял то материальное воспоминание именно как нечто, чем он мог бы поделиться. О чем мог бы рассказать близкому человеку, если бы такой появился в его жизни. Если бы Доминик только позволил этому случиться. Выдвинув нижний ящик деревянного комода, он затаил и без того прерывистое дыхание и с пустотой в груди посмотрел на содержимое. Несколько альбомов в толстых кожаных переплетах. Пыль на них, погребенных в меблированном гробу, обосновалась не так прочно. Взяв верхний альбом, проведя по твердой обложке ладонью и очистив его от пленки прошлого, Доминик понял, что чувствовал. Запах, что остался с давних времен, был прелым запахом забвения. Они стояли у раскрытого окна, просматривая старые альбомы, то и дело забирая тот или иной друг у друга из рук. С улицы ненавязчиво залетали капли слабого дождя, и небо становилось еще темнее, как-то загадочно затягиваясь насыщенно-серыми тучами. Усмешки сменялись потайными вздохами. Покрытая корочкой печали, утрата запечатлелась на каждой кремовой странице альбома. Последняя фотография была сделана в две тысячи четвертом году. – Кто тебе бровь разбил? – спросил Мэтт, листая крайний альбом. На снимке, приковавшем его внимание, был запечатлен Доминик с ссадиной над правой бровью. Кровь давно успела запечься, сквозняк улыбки гулял по поджатым губам, а в глазах было столько еще не расколовшихся надежд, что у Мэттью прошли мурашки. – Друг, – ответили холодно. Ховард не хотел бы, чтобы Беллами анализировал тот взгляд. Относительно невинный, гораздо более светлый. А он бы непременно стал. – Две тысячи четвертый. Апрель, – прочитал парень. Вопрос едва успел слететь с его губ: – А… – Гластонбери в конце июня. – Понятно. И Мэттью все смотрел на эту безнадежную радость, которая когда-то плескалась в таких ныне безжалостных глазах. В то время глаза не исторгали счастья. Доминик еще и не знал тогда, насколько счастье могло быть близко. В тех глазах не было ценности мгновения. Меланхолия укутала мальчишку. – У тебя есть шрамы? – на майском снимке, расположенном на обороте все той же страницы, над бровью Ховарда был небольшой рубец. Очевидно, к концу июня напоминание о шраме все еще было. – Душевных больше, – хмыкнул Доминик. – На теле тоже остались. В интонации Беллами мог расслышать обещание показать ему каждый въевшийся в кожу рубец. Некоторые он уже видел. Ховард держал в руках последний альбом, с приятной грустью смотря на фотографии ушедших лет. Такое чувство бывает, когда вспоминаешь отдельные фрагменты прошлого, где если не было лучше, чем сейчас, то явно существовала другая реальность. Иная параллель, в которой ты был; в который был бы счастлив. Просто счастлив или тоже – как мог быть теперь, в настоящем. Онемевшая ностальгия. Когда Мэттью вновь приблизился, Доминик усмехнулся ему и опустил альбом. Тот монотонно рухнул, истертым корешком задевая обветшавшие шторы, и выбитая пыль покрыла ноги мальчишки, спрятанные под темной джинсовой тканью. Парень обнял Ховарда за шею, чуть приподнимаясь на носочках, и уткнулся в нее, шумно выдыхая. – Помнишь, я говорил, что оно уже давно в прошлом? – мужские ладони плавно сомкнулись на пояснице Беллами. Приглушенный голос звучал над ухом. – Думаю, следует оставить это там, где было. На мгновение сжав шею Доминика сильнее, Мэтт ослабил объятия и ненавязчиво прошелся по мужскому плечу губами. Неуверенно шагнув в сторону двери, он развернулся и посмотрел на Ховарда с двоякой улыбкой, прежде чем опустился за альбомом и, подняв, вложил его в руки хозяина. Они ничего не забрали. Похоронили воспоминания вместе, чтобы максимально освободить страницы своей истории под новую жизнь. Чтобы первым числом на живом календаре было двадцать второе апреля две тысячи тринадцатого. В последний раз оглядев родительскую квартиру: окна с задернутыми шторами, недоступные ящики под густой пылью, неудовлетворяющую реминисценцию – соприкоснувшись ладонями, они переступили ее порог. Еще одна комната дворца памяти стала моргом.

***

В странствиях по Тинмуту, в катаниях на полуразваленной деревянной лодке, в поездках по побережью Ла-Манша прошли две недели. Доминик возил Мэттью в Эксетер и показывал улицы своего студенчества; они катались и на электричках, обрастая чувством к пригороду. Пока Беллами по непреодолимому желанию изучал порт Ньютон Эббота и прыгал по речным скалам, Ховард бродил по стертым кварталам наедине с самим собой. Мэтт чувствовал, как место влияло на Ховарда. Не до крайности и впадения в ребячество, но успокаивающе. Доминику было необходимым заново обрести свою сущность, пропитаться собою настоящим, принять каждую частичку собственной души и взять под контроль ее мрак. Единственным местом, способным окончательно напомнить ему об этом, способным объять его, были те края, где из мальчишки Дома он стал Домиником Ховардом. На календаре бежали десятые числа августа, кончалась первая половина месяца. Лето клонилось к закату, спадала жара, ветра дули холоднее, и в один из таких дней, наблюдая за вспышками горизонта с крыши дома, двое поняли, что пребывание здесь становилось небезопасным. Кто знает, как далеко могло пойти принятие собственного становления и насколько пагубно это могло сказаться на том, кто был рядом и открывался сам. Беллами даже не стал спрашивать, куда и как далеко они отправятся теперь, покинут ли пределы Англии или найдут себе новое королевское графство-пристанище. Не интересовало его и то, как долго они пробудут там, куда их привезут обстоятельства на тюнингованных колесах с дисками от Вальд Интернэшнл. На сказанную шепотом фразу Доминика о том, что они должны уехать, парень лишь ответил: «я знаю» – вздохнул и улегся на колени Ховарда, прикрывая глаза. На рассвете следующего дня, пятнадцатого августа, Доминик, проснувшись, обнаружил себя в постели одиноким. Отодвинув занавески и выглянув в окно, он мог видеть, что на пирсе в заливе несвойственно пустовало место у привязи под покосившимся мостом. В самом центре устья реки Тен, затаившись над мелью между Тинмутом и Шолдоном, умиротворенно покачивалась старая деревянная лодка. Вокруг нее не было ни кораблей, ни судов, ни парусников. Все спало. Все молчало. И Доминик знал, что там, в той самой лодке, в полудреме прощался с Тинмутом его Мэттью. Убаюканный под необыкновенно светло-серым небом, ведомый своими мыслями и угольно-бирюзовыми волнами. Ховарду только и оставалось, что безмятежно улыбнуться, стряхнуть ленивую ото сна теплоту и пойти к причалу встречать мальчишку. Чтобы напоследок постоять вместе с ним на мосту и под звуки первых кораблей покинуть порт, понимая, что в Тинмут они больше никогда не вернутся.

***

Все немногочисленные вещи были уже наготове, разложенные в спортивную сумку и рюкзак – все, что у них было. Для уверенности в собственной готовности Мэтт вытряхивал из рюкзака – его отдали мальчишке – только что упакованные предметы первой необходимости, сопутствующие мелочи и также документы. Доминик никак не комментировал сие действие, но после второго такого раза забрал папку с документами и оставил держать у себя в руках. – Почему не взял гитару? – спросил он, оглядывая паспорта, но тут же осознал сказанное и улыбнулся. – Ну да, глупый вопрос. – Как бы я прыгнул с ней в машину? – мальчишка засмеялся, смотря на Ховарда искоса. – Я бы подождал, – но ждать-то не хотелось. – Здесь есть отличный музыкальный магазин, я почти жил там в юности. Заедем. Может, хочешь? Потому что Доминик хотел вновь услышать ту песню о любви и блаженстве. Было занятно, как она зазвучит новым голосом от новых сторон души. Другими нотами. – Не до этого уже, – Беллами вздохнул будто бы с досадой. Ему тоже хотелось бы спеть Ховарду свою песню и посвятить в новопроизведенные. Спеть о любви, порочной и грешной. – Ты обещал прочитать стихотворения. Мэттью, сосредоточенный и задумчивый, не был достаточно разговорчив. Всплывшее обещание заставило его погрузиться в мысли о том, как бы подкорректировать мрачную и смелую песню, чтобы ее можно было исполнить с чистой – чисто-черной – душой. От подобных раздумий до глубокого самоанализа был один шаг. Как от апатии до смерти. – Ладно, – Доминик понимал, что читать стихотворения сейчас было совсем не лучшей идеей. Перевести тему – вот, что было подходящей волной. – Решил, где хочешь учиться, что делать дальше? Помнится, ты мечтал об искусствах. Беллами расцвел на глазах. Застегнув молнию рюкзака, он вновь кинул на Ховарда неоднозначный и до безобразия лукавый взгляд и улыбнулся, выпрямляясь в полный рост. Глазки то и дело бегали по углам квартиры, пока мальчишка делал шаги навстречу. Рюкзак закинулся на одно плечо, расстояние сократилось. – Думаю, да. Да, – он заулыбался ярче, отчеканив свое соглашение. – Но скорее я больше определился с тем, кем я хочу стать. – Ну и? Они подошли вплотную друг к другу. Ховарду никогда не надоест смаковать этот сладкий вкус преддверия, таящийся на юных губах и доносящийся до него вместе с мальчишеским дыханием. Все-таки преддверие. Не предчувствие. Пока что. В Мэттью его будоражило многое, но среди главного – наиострейших особенностей – была именно эта связь, поддерживаемая на уровне подсознания в разы прочнее внешнего. – Я хочу быть киллером, Доминик, – выдохнул парень. Он смотрел Ховарду прямо в глаза. В самые беспросветные дали. – Хочу, чтобы ты стал моим учителем. – Ты понимаешь, что значат твои слова? О, разумеется, он понимал. И понимал, что Доминику было весьма сложно держать суровый взгляд на юношеских глазах, когда губы находились так близко. Подобная тактика при разговорах сулила стать у Мэттью традицией, да и не сказать чтобы кого-то из них это не устраивало. – Я давно в игре. Он понимал как никто другой. Они оба понимали. Ховард этого не боялся. Доминик не смог сдержать ухмылки. Задержав грызущий взгляд на губах Беллами, он опустил глаза вниз и повертел в руках паспорт Мэтта. Все прочие документы были давно под замком папки, но насчет последнего уже давно возникал ряд вопросов. – Ну, Мэттью Джеймс Беллами… – растянул Доминик с пронзающей интонацией. От того, как напряженно это было сказано, мальчишку бросило в жар. – Придется Вам переименовать свою сущность. Осознанный разрыв жадного поцелуя произошел уже где-то в машине, когда Ховард не глядя повернул ключ зажигания и чересчур больно сжал бедро Беллами. Рев мотора заставил их отдалиться друг от друга, с перебитым дыханием посмотреть один другому в глаза и откинуться на спинки сидений. Дом номер шестнадцать по Нортумберленд-плейс для них умер. Надгробный камень был возведен над могилой Тинмута. Под землей, засыпанное умерщвленной и кремированной моралью, осталось все то недоверие, что могло быть между ними. Осталась недосказанность, ложь, полуправда. Полуправда такая же уродливая, какой изящной в предыдущую ночь была первая четверть горящей над Ла-Маншем луны. В бардачке, совершенно ненужный теперь и растерявший свое законное предназначение, ради приличия трясся паспорт Мэттью Джеймса Беллами.

***

В проигрывателе крутился запылившийся диск. Помимо музыки в салоне витал табачный дым. За окном мелькал перетекающий в Большой Лондон Беркшир, под колесами стучала трасса М4. Расцветал пасмурный день. Выбранная Домиником музыка – та, которую они вместе нашли в его тинмутской квартире, – вполне удовлетворяла Мэтта. Он был настолько согласен со вкусом Ховарда, что даже не изолировал себя от окружающих шумов наушниками, пренебрегая одной из любимейших привычек. Где-то в плеере мобильного телефона у мальчишки затерялась та же проигрываемая на весь автомобильный салон композиция. Что-то вроде Депеш Мод – Беллами, сказать честно, не сильно озадачивался. Мерседес брал северо-восточное направление, объезжая Лондон по кольцевой трассе М25, описывающей практически окружность вокруг всего административного района. Пусть пришлось промчаться мимо Бристоля, пусть дорога лежала через прибрежные территории у западных рек. Не было задето ни одно старое место. Это являлось главным и единственным принципом передвижения – чем дальше от Лондона, тем лучше. Как только автомобиль миновал перекресток четвертой и двадцать пятой, преспокойный голос в хэндс-фри попросил водителя свернуть на заправку в Уэст-Дрейтоне, прямо под Хиллингдоном. Просьба поступила как нельзя вовремя – накапавший в бак галлон бензина не был лишним. Пока Доминик расплачивался, Мэттью получил востребованные документы. – Мне теперь двадцать? – спросил парень с торжествующей усмешкой, заглянув в свой теперешний паспорт. И кто сказал, что он – пускай Мэттью Беллами отныне лишь де-факто – перестал играть взрослого мальчика? – Вау. Доминик довольно ухмыльнулся. – Как быстро растут дети… – саркастично протянул он и, улыбаясь Мэтту, выжал педаль газа, возвращая Мерседес к кольцевой трассе. У Брентвуда они наконец отдалились от Большого Лондона, и вот Эссекс с распростертыми объятиями встречал их, двигающихся по А-двенадцатой с курсом на ответвление А120. Там, впереди, их ждал Тендринг, где в тихой гавани морского порта покачивался паром международным сообщением «Харидж – Эсбьерг». Мэттью неоднократно видел на дорожных знаках и рекламных вывесках Лондона фразу «из Хариджа на материк». Истинность этой фразы они проверяли вместе с Домиником. Мерседес был погружен. Выйдя из машины, мальчишка долго бродил по палубе парома. Вдумчиво глядел в просторы Северного моря, слушал механические всплески воды в соприкосновении с винтами моторов и скуривал сигареты одну за другой. Ветер играл с его челкой; Мэтт забавно хмурился от ветра. Периодически Беллами возвращался обратно в машину; периодически сзади к нему подкрадывался Ховард, обнимая чуть ниже пояса, укладывая подбородок ему на плечо и что-то спрашивая на ухо, каждый раз предлагая свою куртку и каждый же раз получая отказ. В конце концов, за приближением к побережью Ютландии и гаснущим на морском горизонте солнцем Мэтт наблюдал уже в наброшенной на плечи мужской кофте. Покрытые по европейскому маршруту двести миль остановили их в Копенгагене.

*** Индре-Бю, Копенгаген-Ви, Ховедстаден, Дания

Нельзя было сказать, что Дания попала под руку осознанного выбора. Несмотря на всю многозначительность и неоднозначность, выработанную годами предосторожность и необходимость продумывать все на шаг вперед, о временном переселении в Копенгаген Доминик рассуждал недолго. Дополнительно некоторые страны были для него закрыты по ряду причин. Тут уж все равно что ткнуть пальцем в раскрученный глобус, половина ближних государств на котором была стерта. Ощущение обособленности, относительное спокойствие, морские гавани – и ничего больше не требовалось, чтобы на некоторое время обосноваться в совершенно другом городе, отличном от запавшего в душу Лондона. Здесь, притворившись другими людьми, играя новые роли, Ховард и Беллами могли позволить себе гораздо больше. Не скованные рамками прошлого, не зависящие от людей и обстоятельств. Облаченные в непостоянство. Непостоянство собственной персоной. Панорамные окна апартаментов в центральном отеле по иронии судьбы открывали вид на набережную Новой гавани; по иронии же они были в пол, совсем как в Тинмуте. Открывающийся с семнадцатого этажа вид придавал городским островам атмосферу старой доброй скандинавской сказки. Бронируя апартаменты еще в начале августа, Доминик уже предвкушал, с каким завороженным интересом Мэттью будет разглядывать портовые каналы и сокрытые среди них низкие кварталы. А также предвкушал, как много времени у него будет, чтобы попросту полюбоваться мальчишкой со стороны и заново испытать апрельскую эйфорию. К сожалению, Ховард знал, что не все так просто. И про то самое непостоянство он тоже знал.

***

Приятный морской ветер дул с юго-запада, пригоняя прохладу и лишний раз напоминая о том, что лето близилось к концу. Над Копенгагеном кружили плотные серые облака, в воздухе чувствовался подкрадывающийся дождь, и все это до боли напоминало о лондонских днях. Доминик шагал в своем излюбленном пальто, также накинув темную шляпу с широкими полями; Мэттью, в родной затасканной куртке, шел рядом, вертя головой по сторонам. До ближайшего супермаркета было минут пятнадцать ходьбы, и неспешная прогулка по Андерсенс-булевард из дела первой необходимости превращалась в достаточно привлекательное времяпровождение. Они наконец-то взялись за руки. И если Ховард не изменял себе в предпочтениях относительно головного убора и пальто, что изначально ценились как прочный защитный слой, то Беллами не отказывался от удовольствия побродить по магазину. Внушительные размеры супермаркета подкрепляли его энтузиазм. От Доминика особого участия в бытовом процессе практически не требовалось. – Чувствую себя так, будто мы семейная пара, – произнес мальчишка. В какой-то момент один из них выразил желание распить бутылку хорошего вина в честь приезда и начала нового этапа их жизни. Мэттью сидел на корточках у испанской полки и делал умный вид, будто разбирался в винах. Искал то название, которое ему больше понравится. – Это плохо? – тот посмотрел на него сверху, после чего, повернув голову, перевел взгляд на полки с виски. Но, вроде, это он предложил купить вино. Ховард сосредоточился на нем. – Да нет, – Беллами хмыкнул. – В Лондоне так не было? Доминик присел рядом с мальчишкой. Не столько с целью оценить ассортимент нижних полок, сколько с желанием заглянуть Мэтту в глаза. Не хотелось бы увидеть там тоску по городу, из которого они практически сбежали. – В Лондоне я был другим, – почти шепнул парень и потупился во взгляде, тут же опуская голову. – Ты. Мы оба. Он поджал губу и схватил первую попавшуюся бутылку вина – французского. Белое полусладкое. То, которое в жизни терпеть не мог. Ховард помнил, какое вино они пили в день рождения Беллами. Идентичную их первой бутылке – красного сухого – он и взял. Чуть ухмыльнулся, выпрямился и взглядом уже искал убежавшего мальчишку. Разговоры о Лондоне останутся напоследок. Доминик обнаружил Мэтта в отделе молочных продуктов – тот, все сжимая горлышко ненавистной бутылки, с важным видом бродил вдоль белых стендов. Аккуратно забрав бутылку из несопротивляющихся рук парня, Ховард опустил ее в корзину к уже лежащей там другой. – Надеюсь, здесь нет корма для птиц, – кинул вдруг Мэттью безразлично. – Чего? – Доминик нахмурился. – Гречки, – мальчишка усмехнулся с остротой, повернувшись к мужчине и улыбнувшись ему колко. – Меня от нее давно выворачивало. Как и выворачивало от лондонской цикличности, которую Ховард сам себе и задал для укрепления самообладания. Для большей уверенности в том, что отказ от убийств и прошлой жизни будет стойким и окончательным. Как можно было видеть, не помогло и ужесточение рамок. Ведь его не спрашивали. В корзине очутился пакет соевого молока. Беллами улыбнулся и подошел к Доминику ближе. – Какие-то привычки не меняются. Не став мелочиться, Ховард опустил смешок и взял с той же полки трехпроцентное молоко, отвечая с двойной отдачей: – Это радует. Так и почему их неусидчивые сердца требовали перемен?

***

Поздним вечером накрапывавший дождь усилился и залил собою копенгагенские улицы. Окраинные районы укрылись за размытой стеной, в теплых домах прикрылись шторы, ладонь Доминика накрыла ладонь Мэттью. Наведенная полумраком атмосфера загадочности таила в себе гораздо больше, чем они могли сказать друг другу. Чем могли представить, играя в серьезные игры и разжигая опасную любовь. Соединяясь душами, переплетая пальцы, они разговаривали посредством мыслей. В этом было самое прекрасное. – Копенгаген, – шепнул Беллами еле слышно, глядя в окно. Сонный и сморенный алкоголем, он откинулся назад, чтобы найти уютное пристанище на груди Ховарда. – М? – переспросил тот, утыкаясь в мальчишескую шею. На дне бокала еще плескались остатки вина. Доминик допил его и опустил бокал на пол. Его ладони сомкнулись на втянутом животе Мэттью. – Копенгаген, – повторили слабо, дыша переменчиво. – Красиво. И закрывающимися глазами парень разглядывал портовые каналы и острова, сотканные из многочисленных кварталов, и его завороженное дыхание говорило само за себя. Все, как Ховард себе представлял. Беллами засыпал на руках Доминика, пока тот оставлял на его шее нежные и едва ощутимые поцелуи. Убаюкивая, прижимая к себе ласково, шептал что-то о Лондоне, уже такое несвязное и несущее смысл через раз. Мэтт редко усмехался. Улыбка его была неподвижна, но мысли не стояли на месте. Августовская ночь кралась над датскими просторами, пряча под своим одеялом побережье Балтийского моря. Молчали успокоившиеся волны, на пристанях спали корабли, в парках приглушенно горели фонари, как горели звезды в безоблачном небе. Тьма сияла.