The Great Shipwreck of Life

IAMX – Think of England (Acoustic)

Они окунулись в Копенгаген. Осталось научиться в нем жить – того требовала не самая точная определенность в продолжительности их здесь пребывания. Вопрос стоял в том, было ли это нужно им самим. Являлся ли город временной остановкой, был ли прохладной паузой, он однозначно не мог представлять собой пункт с пометкой «стоп». Такой кнопки в игре попросту не было. Как жизненное правило, игра останавливалась сама. Чаще непредсказуемо. До эндшпиля предстояло еще не раз поскакать по черно-белой доске обстоятельств. Сбить пешки, подобраться к королю, пойти на смертельный риск. Гуляя по краю, суметь удержаться и не слететь с доски. Финал был так близко и так далеко. Почти запредельно. Финишная прямая пересекала европейский автомобильный маршрут Е20. Гуляя по спальным районам Копенгагена, Доминик и Мэттью пересекали ее датский участок.

*** Эрестад, Копенгаген-Си, Ховедстаден, Дания

Изрезанные вдоль и поперек каналами и прерывистыми линиями вертких бульваров карты не раз выводили Мэтта из себя. Вроде бы прекрасно разбираясь в делах, касающихся географии и непосредственно текущего местоположения, даже собственноручно начертив карту Великобритании и проложив по ней криминальный маршрут, парень никак не мог разобраться теперь. Копенгаген, кардинально отличный от Лондона и весьма специфичный по своей инфраструктуре, склонял Беллами над своими картами по несколько раз в день. – Копенгаген-Ви, Копенгаген-Кей… – читал мальчишка, нервно бренча пальцами по экрану телефона. Все не мог понять, куда им нужно. – Си, Си-Ви. Мало того, что размельченный на кусочки, Копенгаген делился еще и на отдельные участки, которые не всегда совпадали с островными территориями. Про себя Мэттью подумал, что лучше бы они вообще не выходили из отеля. Хотя, в общем-то, город его впечатлял. – Ну и что это значит? – недовольно спрашивал он, смотря на Доминика. Будто тот был коренным жителем и без усилий ориентировался на местности. – Для меня может что-то говорить только Ви-Си, и это будет выдержка коньяка, – Ховард нахмурился и пожал плечами. Ему было нечего больше сказать. Да и какого черта тебя понесло в библиотеку? – подумал он тут же, когда встал сзади мальчишки и увидел на экране конкретный запрос. Доминику казалось, что они бродили бесцельно. Так, по произвольному маршруту. Но нет же. Спрашивать он уже не стал, да и Беллами вдруг встрепенулся – нашел, что искал. Путеводным светом парень рванул к каменному мосту, переброшенному через иссыхающий канал. Может, он просто хотел взять пару хороших книг. Почитать, узнать что-нибудь новое, освежить мысли и подтолкнуть себя к новым. Пища для разума. А может, просто слишком заскучал, и чтение теперь казалось ему единственным терпимым занятием. После чтения Хаксли в Лондоне мальчишка возьмется за Оруэлла, очевидно. По накатанной вниз. Ко все худшим исходам мировой истории. Ховард даже был уверен, что Мэтт заскучал. Точно заскучал. В последнюю неделю или полторы их совместное времяпровождение ограничивалось долгими прогулками, разговорами ни о чем и малозанятным сидением в отеле. Малозанятным – потому что там они только и делали, что курили в окно и вновь вели пустяковые беседы. И вновь, и вновь, и вновь… На секунду потеряв ход времени, Доминик одернул себя и поспешил за Мэттом. Он все смотрел на него, приближаясь, пока тот ждал на другом берегу канала и пропадал в телефоне. Наверняка снова в картах. Ховард все смотрел и пытался вспомнить, когда в последний раз брал его. Срывал с него одежду, а не наблюдал, как мальчишка без задних мыслей раздевался сам. Целовал самые горячие участки кожи, гладил ее, полыхающую, дрожащими от возбуждения пальцами. Помнил, к сожалению. Помнил, что было это как раз около недели назад. А сентябрь шел. Сгорели первые числа. Перегорало что-то еще.

***

Некоторые места Копенгагена и области города в том числе особенно сильно засели в юном сердце Мэттью. Доминик разделял их ничуть не меньше, но не рвался в ту или иную часть города с таким упрямым стремлением. Его вполне устроили бы преспокойные часы в апартаментах или нечто вроде тихих посиделок в дальнем углу малоизвестной кофейни, чтобы подальше от центра. Мальчишка же мчался в самые вызывающие и культовые места. Самопровозглашенный Свободный город Христиания не мог не привлечь блудную душу. Кофешопы с легкими наркотиками – за которые «добрый мистер Ховард» пообещал мальчишке пулю, – торговля огнестрельным оружием, броские стрит-арты и свободомыслие. Отстаиваемая независимость, вольность, преступность – разве не наш Беллами? И все же Христиания была лишь на частичном самоуправлении. И все-таки Мэттью не был столь свободен и самостоятелен, каковым себя считал. Его любимым магазином стал Юульс-Вин-о-Спиритус. Алкогольный супермаркет. Потрясающая винотека. Не то чтобы это было чем-то неожиданным и из ряда вон выходящим. Предъявляемые документы твердили, что парнишке двадцать лет. Никаких проблем не было ни с покупкой, ни с употреблением. Доминик как-то и не был против. Доминик покупал себе крепкий виски и вечерами в пьяном восторге наблюдал за подогретым Мэттом. Драйва хватило бы на всю ночь. Хватило бы. Парк Тиволи захватывал аттракционами и неоновыми огнями развлечений; дворцы и замки показывали свои королевские площади. Мужчина и мальчишка посещали людные места в то время, когда народу там было поменьше. Не особо хотелось вертеться среди толпы. Мало ли что могло подействовать на нервы. Будем честны, оба они были достаточно вспыльчивы, если хорошенько так задеть. Но в пропахших осенью парках, на набережных и аллеях, в идиллических гаванях было лучше всего. Там, где спокойно и тихо. Морской ветер, шуршащая сентябрем листва, бьющиеся у причала волны. Где ближе всего недосягаемая гармония. Где на призрачное мгновение возвращается май.

*** Хэселскебс-хэ, Фредериксберг, Ховедстаден, Дания

В самом центре пригородного Фредериксберга прятался настоящий оазис. Небольшой ботанический сад отрывал искателей спокойствия от шумных улиц, стоило им свернуть с городской аллеи. Здесь можно было забыться. Лечь на лужайке у пруда, прикрыть глаза и вдохнуть затишье. Они сидели у самой воды, молча. Ветреная погода вынуждала уткнуться в воротник пальто или укутаться в шарф, и руки стыли. Легкий шум над ухом был ветром, но казался чем-то, от чего помимо рук стыла еще и кровь. Доминик все глядел по сторонам и с гнетущей тоской думал, как же жутко сады походили на лондонский Холланд-парк. Буйная растительность, уединенные уголки. В воздухе стоял какой-то особенный прохладный запах. Чертова скандинавская копия, вздохнул он про себя, но все-таки был рад, что вокруг оказалась не Англия. Он хотел бы вновь погулять по тем мрачно-зеленым лабиринтам в центре Кенсингтона. Хотел бы затеряться там с Мэттью. Хотел бы знать, смогут ли они когда-нибудь вернуться в Лондон. И следующая фраза сорвалась с его губ. Можно сказать, случайно. – Не могу перестать думать о Лондоне, – практически шепнул Доминик. Его взгляд был по-прежнему прикован к столь схожим тропинкам. Беллами рядом с ним поежился. Его вздох был настолько тосклив, что наверняка смог бы вместить в себя всю печаль мира. Ничего не отвечая, он прикрыл глаза и откинулся назад. Суховатые травинки щекотали его щеки и уши. – Не могу о нем думать, – с хрипом произнес Мэтт. Лучше бы Ховард не слышал этот голос. Бесчувственный. От того, сколько всего скопилось на юной душе. Повернувшись к Беллами и посмотрев на его дрожащие веки, Доминик перестал дышать и резко отвернулся, закрывая глаза. Внутри все медленно обрушивалось. По ничтожным песчинкам падало от сердца к пяткам. Бежало, бежало, бежало. Одно название – Лондон. Одно слово, а сколько боли. Ховард тревожно выдохнул и тоже лег на траву. Он чувствовал, как веки наливались свинцовой тяжестью. Опуская их, он знал, что, скорее всего, в последний раз закрывал глаза с таким горьким спокойствием. Далее шла безызвестность. Куда более непрочная, непредсказуемая. Ужесточенная в разы. Подрагивающий Мэттью поджал губу и постарался сдержать тошнотные слезы. Соединив руки на животе и согнув одну ногу в колене, он постарался выдохнуть как можно более пусто. Его всего передернуло. Пускай со стороны он выглядел вполне нетронутым, Ховард слышал его нервозное дыхание. Система дала сбой. Вынужденные колебания уже вряд ли станут гармоническими. Иррациональность характеров мешала сделать уравнение линейным, гладким. А маятник все еще гипнотизировал. Голос все еще твердил, будто заблуждения однажды будут построенным графиком реальности. Но система дала сбой. Теперь это чувствовали оба. И оба чувствовали, что, раз уж давно откладываемый по молчаливому согласию разговор зашел, отступать поздно. Слишком поздно. – Скучаешь? – спросил Доминик для поддержания. Голос его звучал худо. Ховард ненавидел, когда до срыва и отчетливой дрожи оставалось совсем ничего. – По Мэрилебону, вечерам на крыше, по парку в портовом Молиси… – мелькающие перед закрытыми глазами картинки делали больнее. Он ненавидел, когда воображение играло с разумом в подобные игры. Он едва заметно сглотнул непереносимые чувства. – По Мэрилин? – Наверное, – сухо и слишком быстро бросил мальчишка. Он лихорадочно распахнул глаза и посмотрел в небо. Перед закрытыми глазами мелькали картинки. – Боюсь себе в этом признаться. Каждое слово давалось с трудом. Люто хотелось вернуться к изначальному молчанию – многозначительному и сдержанному. Его вполне хватало, чтобы домыслить выгодное. Иногда чудилось, будто лучше и вовсе возвратиться к игнорированию. К незнанию. Неизвестности друг перед другом. – Я много чего боялся, – сказал Доминик. Он знал, что Беллами глядел на легкие облака, и верным решением было бы сделать то же самое, переводя на парня взгляд. Он приоткрыл глаза и перевел тему. – Теперь все еще спасаюсь от того огня, который когда-то разжег. Это стало моей навязчивой идеей. Наваждением. Внутри начинало кипеть извращенное желание подвести себя к крайней черте страданий. Как бы мучительны ни были слова, хотелось говорить. Идти против самого же себя, загоняя все дальше и дальше, чтобы в конечном итоге вновь вернуться обратно. – Ты его уже не потушишь, – мрачно заметил Мэттью. – Потому что ты со мной? В один момент они повернулись друг к другу. Глаза кричали необъятное. Они вопили. – Потому что угли всегда будут раскалены. А я буду подбрасывать поленьев. Беллами вновь вздрогнул. Опасно переведя взгляд вниз, туда, где лежала ладонь Доминика, он моргнул и продолжил считать бледные облака. – Энергия не возникает из ниоткуда, – говорил Мэтт, но уже другим голосом. Более уверенным и собранным, но приглушенным. – Она не может быть создана или уничтожена. Первый закон термодинамики. – О втором расскажешь? – усмехнулся тот, пытаясь заглянуть парнишке в отведенные глаза. Они обнадеженно рассмеялись. Беллами на одно биение сердца блеснул взглядом. – Идея, о которой я говорил, – тихо вернулся Ховард, – это попытка найти радость жизни. Может, радость и есть в вечном огне? В сохранении энергии. Разуму было наплевать, были глаза закрыты или нет, – он восстанавливал однажды увиденные фотографии. И тот взгляд, та безучастность в собственной жизни – все это душило Мэттью. Сдавливало все тело. Во вредоносном желании. Желании говорить. – Она ближе, чем кажется. Счастье близко. Но я еще не знаю. И даже не знаю, хочу ли знать. Было ли это соперничеством в гонке самоненависти? Или все это направлялось исключительно на то, чтобы прикончить друг друга? – Я стоял перед выбором: обрести покой или продолжить рискованный путь в поисках счастья, – голос Доминика звучал бездушно. – В итоге усмирил зверя. Того одержимого ребенка внутри меня – мужчины, который не хотел взрослеть. Был безумен в своей вере, что это поможет. Безумен до исступления. Пройти сквозь огонь и воду, практически в одиночку, а в итоге оказаться обреченным на вечное созерцание зарева надежды и бояться поскользнуться, потому и предпочитая молчание. Импульсивность шутила с ним и гнала к замкнутости. Обводила круг белым мелом. Категоричность каждый раз подносила спичку, издевательски вертела ей и собой перед носом и обжигала. Шрамы-то на теле тоже остались. Мэтт вновь стрельнул взглядом к руке Ховарда, но прикасаться не собирался. Как и Доминик, он хотел сделать себе еще больнее. Загнать в яму. Но ему нечего было сказать. Он слушал. – Помню, два года назад. Зима, я за рулем, улицы Берлина. Не знал, куда приткнуться. Все искал свое место. Жестокие времена. Сирота, преданный самим собой, потерявший надежду, – мужчина усмехнулся с самоиронией. – Я был немного пьян. Жизнь, знаешь, часто утрачивает свой смысл. Ты знаешь, – кивнул Доминик с раздвоенным сожалением. Беллами качнул головой и понимающе улыбнулся. – Но не надо этому поддаваться. Скоро должно было начать темнеть. Тропинки редели, голоса со стороны фонтана и ручьев более не доносились, и сады погружались в безумную атмосферу. Теперь Хэселскебс-хэ был ну просто неприличной проекцией Холланд-парка на Зеландию. – Так вот, колеса словно сами повернули к Лондону. Осознал я это, только прибыв в Харидж, на пароме из Нидерландов. Ну, засел я там, в этом чертовом Лондоне, стал законченным интровертом, оброс шипами да колючками, – его неоднозначный смешок сбил дыхание Мэтта. В нем мальчишка услышал то же, что периодически скользило в самых первых откровениях мистера Ховарда. Приятное тепло засело в груди, на губах мелькнула улыбка. Тот продолжал: – Сидел и все чего-то ждал. Рутина, замкнутый круг. Было спокойно. Дальше ты сам знаешь. Улыбка стала шире. Нельзя было назвать ее счастливой или утихомиренной, но она более не была окрашена столь мрачно. По всему парку, над аллеями и по периметру пруда и каналов, загорелись желтые фонари. Беллами сощурился и повернулся набок. Коленом он задел бедро Доминика. И Ховард взглянул на него, будто они очутились в Лондоне, повисшие над крышами Мэрилебона. И он улыбнулся. – Когда я впервые посмотрел на тебя, то понял, что ощущение покоя было ощущением пустоты. И что покой исходил исключительно от тепла моего тела, ведь как организм я все еще существовал. Холодный и уставший. Прикрыв веки, Мэттью потянул указательный палец к мужской ладони. Легкое касание было необычным. Мальчишеские руки заледенели. – Жизнь во мне была такой посредственной. Не ахти какая, так скажем. И стоило лишь посмотреть тогда тебе в глаза… Доминик прервался, растягивая конец фразы. Посмотрев на пальцы мальчишки, он поднял взгляд к его глазам и всмотрелся в них, просачиваясь влиянием. Оба они не могли оторваться. – Я ведь даже улыбнулся, – хмыкнул мужчина. – Два года не улыбался, понимаешь? – улыбка перекрылась смешком. – Вот там-то я и ахнул. – Думаешь, ты обрел радость? – спросил Беллами, все так же глядя Ховарду в глаза. Во взгляде мальчишки плыли отколовшиеся от айсберга льдины. В голосе сквозило сомнение. – На меньшее я не соглашусь, – прошептал Доминик, один в один повторяя строчку из песни Мэттью. Озарившись мгновенной улыбкой, парень тут же померк под тяжестью воспоминаний. Вечное кружение вокруг осознания по логическим цепочкам событий мутило воду. Поднимало осадок, напоминая, что же таилось на дне. Там, где глубоководные моря человеческой души прячут таинство юности, прошлой жизни и плещущих чувств. – Прости меня, – шепнул вдруг Мэтт, позволяя себе ощутимее коснуться мужской ладони. Возникшее сплетение пальцев разорвалось практически моментально. Беллами вновь улегся на спину и проницательно посмотрел в темно-синее небо. – Жестокие времена. Бывают. Ты знаешь, – повторил он, словно чеканя отрывки фразы. Голос стал звучать ниже и расплывчатее. Доминик не совсем понимал эту интонацию. Никогда еще ее не слышал. – Но мне может быть слишком сложно им не поддаваться. – Я ко всему готов, – обременительно напомнил Ховард, выдохнув шумно. Мэттью повернулся к нему и прикрыл глаза прежде, чем перестал контролировать свой взгляд, молящий скользнуть к мужским губам. Фыркнув, он чуть приподнял веки и сощурился хищно. – Хреновый из тебя Питер Пен, – Беллами рассмеялся, толкая Доминика плечом в плечо, и тут же поднялся с травы. Отряхнувшись и глянув к пруду, он посмотрел на Ховарда с неподдельной улыбкой. – Повзрослеть пора. Относилось ли это к одному Доминику или к ним обоим, не знал даже сам сказавший. Все еще лежа на траве и глядя на мальчишку, он отвел отрешенный взгляд и вновь надавил на больное. Вокруг мерещился Лондон. – Я еще не могу, – Мэтт резко переменился в лице и теперь тоже смотрел по сторонам в меланхоличном настроении. И ему грезилось, будто он был в окрестностях Гайд-парка, вот-вот готовый выйти у любимой Мраморной арки и очутиться в Мэрилебоне. Но он не подал виду. Лишь вздохнул и вновь засиял улыбкой – надо же, вполне искренней. Качнув головой в сторону, Беллами уже шагнул по насыпи у пруда, позвав за собой Ховарда. Тот еще пару мгновений смотрел вслед тихо ступающему по берегу Мэттью, приподнявшись на локтях. И глядел на него и понимал, что не только энергия не возникает из ниоткуда.