The Great Shipwreck of Life

Depeche Mode – Slow

Нерревольд, Копенгаген-Кей, Ховедстаден, Дания

К октябрю они свыклись с обстановкой. Город, контингент, климат и приобретенные здесь привычки – все мешалось в кучу, без разбора. Они свыклись друг с другом. Даже, пожалуй, слишком сильно. Как это свойственно, осенью наступает необычайнейшая пора. Меланхолия обостряется. Оборачивает душу пессимистичными сетями, окрашивая мир в особые оттенки, создавая эффект наплыва. Нагружается сонливость. Гаснут цвета. Симфония чувств играется в миноре. Как это свойственно, подростки принимают все гораздо ближе. Чем острее чувствительность, чем выше предрасположенность и приспособленность к одиночеству, тем глубже импрессия. Которая, развиваясь, может зайти в мертвецкое русло. И меланхолия становится отчужденностью. И если с Домиником, успокоенным и умеющим держать себя, октябрь не мог творить истинно чудеса перевоплощения, то в Мэттью просыпалась вселенская апатия. Хандра молчаливо уводила его в порт на рассвете, оставляла мокнуть под осенним ливнем, обсыпала безразличием. Только вот хандра эта была какой-то обостренной – в прямом смысле этого слова, – даже враждебной, нетипичной. Обнаглевший от свободы, простуженный дождем и курением, Беллами решил найти себе достойное развлечение. Из массы предлагаемых разносторонним Копенгагеном вариантов он выбрал то единственное, которым ему не следовало бы увлекаться. Из пышного букета нежных роз он вытащил самую темную, с коварными шипами. Как выудил свою чертову душу из мэрилебонского омута. Забава. Взрывоопасная. Почти самоубийственная. Впервые их меланхолии перестали быть общими. Впервые они были так близки к саморазрушению. Атмосфера в Кент Каффи Лабораториум была вполне себе уютной и позволяла достаточно расслабиться. В общем и целом, это было самое обыкновенное заведение, следующее мировым стандартам. В последнее время от Мэттью нельзя было добиться особого изыска в выборе, временами он и вовсе сворачивал в Старбакс – настоящее извращение – неподалеку от Данхостела. Доминику было плевать, как, где и какой кофе пить. Настораживало то, что и мальчишка теперь пил его без различия. Пока Беллами валялся среди диванных подушек и тыкал по экрану телефона, сидящий напротив него Ховард все вертел в руках чайную ложку и посматривал в окно. От проезжающих машин практически не доносился шум, сквозь облака подозрительно выглядывало солнце, и октябрьские дожди на удивление затухли. Все это было бы вполне свойственно серому дню, окажись они в Лондоне. Но вокруг по-прежнему был Копенгаген. Между ними по-прежнему царило что-то иное, что не могло возникнуть из ниоткуда. Превратная энергия. И она медленно возрастала. Обратно пропорциональным этой прогрессии было терпение Доминика. На этот раз он был уверен, что парня интересовали не карты. – Да что ты там все смотришь? – спросил он, нахмурившись. Ложка ударилась об блюдце. Беллами не отреагировал. Лишь его большой палец дважды нажал по кнопке в нижней части экрана, после чего скользнул вверх и закрыл последнюю просмотренную вкладку. – Мэтт. Переведя недовольный взгляд на Ховарда, мальчишка заблокировал сотовый телефон. Его рука безжизненно упала на подушки, все еще сжимая мобильник. – Ничего, – кинул он безразлично. Попытавшись пронзить Доминика взглядом – надо сказать, почти получилось, – Беллами вновь уставился в телефон. – Дай сюда, – Ховард шумно выдохнул и перевалился через столик, выхватывая гипнотизирующую штуковину из рук мальчишки. Тот успел заблокировать. Когда Доминик коснулся кнопки экрана и надавил на нее, его поприветствовали злосчастные цифры. Мэттью вздохнул взмыленно и поднялся с подушек. – Да ну? – тот выгнул бровь в недоумении, метая взгляд к парню. Он повернул телефон экраном к нему. – Пароль? Серьезно? Встав с дивана, Беллами лишь фыркнул и улыбнулся ехидно. Совсем невинно приподняв брови, мальчишка посмотрел в сторону уборной. С его губ спорхнула фразочка. Шутливой интонацией. Словно песенка. – Стокгольм все ближе, синдром все дальше… Ядовитая улыбочка стала лишь ярче. Качнув головой и усмехнувшись вновь, Мэтт удалился, так больше и не посмотрев на Доминика. Опустев, Ховард повертел в руках мобильник мальчишки и кинул его на стол. Холодные пальцы практически сразу же сжались на переносице. Ладонь прошлась по лбу. Устало, бессильно. Доминик быстро рассчитался и поспешил покинуть двери кофейни быстрее, чем вернется Беллами. Обычно парень брал кофе с собой. Ховард даже знал, какой именно и какого объема, но если бы и взял ему стаканчик, то было бы жутко сложно сдержаться и не выплеснуть кофе на парня. Это поведение его достало. Это отступничество. Очевидно, Мэтт все-таки решил как можно основательнее подобраться к тому, что было вначале. А Доминик давно знал, к чему все шло. Ему больше не хотелось об этом думать, анализировать максималистские поступки и аффективные вспышки. Он больше ничему не мог удивиться, потому что видел и знал все наперед. Развлечением для Мэттью была игра на сцене театра одного актера. Развлечением для Ховарда было сидеть где-то в первых рядах с пошлой ухмылкой и молчаливо наблюдать за раздражительным представлением. Ждать, когда же выдержка дрянного подростка кончится. И хлопать, хлопать клоунским слезам. Он вышел на улицу, прислонился к фасаду здания и закурил. В ожидании чего угодно, но только не Беллами. Беззаботно.

***

Индре-Бю, Копенгаген-Ви, Ховедстаден, Дания

Жалостливые всхлипы, исходящие от окна, из угла спальни, можно было бы счесть за остаточный плач. Они то повторялись по несколько раз вряд, то угасали, после чего в углу вновь шмыгали носом. В закрытое окно стучался дождь, но его капли падали и на ковер апартаментов. Стена была немного забрызгана, на шторах виднелись влажные следы. Вновь раздался озябший всхлип. Случись все это немного раньше, скажем, в сентябре, Доминик, может, и предпринял бы какие-нибудь попытки. Подошел бы для объятий или как минимум протянул бы сухое полотенце, укутал бы в плед. Один вопрос – зачем? Ничего серьезного, но Ховард его предупреждал. Ничего серьезного – дождь. Говорил ведь ему, что дождь будет, что зонт не помешает. Да и пора было давно привыкнуть к вечно высокой вероятности выпадения осадков, это-то при длительной жизни как в Лондоне, так и в переменчивой Англии в целом. Что уж поделать, если Мэттью был точь-в-точь английская погода – быть бы ненастью, да дождь помешал. Теперь он и вовсе перестал слушаться. Завертелся в полотне своего занавеса, растворился в самозабвенном экстазе. Заврался. Беллами уже и не знал, кого ему играть. Это становилось предательством основной сюжетной линии – той игры, во имя которой Доминик доверил ему оружие и свою душу, что не только имело общий знаменатель, но и при определенных условиях являлось одним и тем же. Мэттью не знал, какие ему примерять образы, в какие костюмы облачаться. Он даже не мог сообразить, было представляемое альтер эго реальной или придуманной личностью. Он все так же стоял у окна, всхлипывая теперь почти неслышно и чуть подрагивая от холода. На нем не осталось ни одной сухой нитки: вымокший плащ, сырые брюки и рубашка, хлюпающие кроссовки, из которых он так и не вылез. Отросшие пряди прилипали ко лбу и лезли в глаза, но Мэтту было наплевать. Дождь становился все сильнее. Ночь поглощала Копенгаген и зазывала острова под свою трагичную пелену. Рассудительный Ховард давно переоделся в сухое и сходил в душ, смыв с себя бренную сырость. В темноте не было видно его надменной ухмылки, с которой он сидел у изголовья кровати, искоса поглядывая на дрожащего мальчишку. Нет, укрыть Беллами одеяльцем или выдавить из себя милые слова с просьбой переодеться; один вопрос – зачем? Мальчишка все кичился. Важно задрав носик, обняв себя за локти и всем видом показывая, будто он сам себе голова, Мэттью вязался в узел под гипнозом влажного стекла улиц. Покоящийся маятник пиликал на задворках сознания. – Люблю ночь, – раздался шепот. Это были его первые слова за последние несколько часов. Это была единственная сказанная им фраза со словом «люблю» за последние пару недель. – Ты разве со мной разговариваешь? – равнодушно ухмыльнулся Доминик. На его лице была сардоническая улыбка. Мэтт поежился и сложил руки на груди. Несколько капель скатились по его лбу и щекам и оборвались у шеи. Вздохнув, он будто сильнее забился в угол. Мрачный смешок звучал с обидой. – Умеешь же все испортить… – Да ну хватит, – усмехнулся Ховард, так и не смотря на парня. С прекрасным язвительным чувством на душе он знал, что после оброненного фырка Беллами нахмурится сильнее. Смешно сморщит лоб, подожмет губу и оскалится глазками. Надо же, развлечение. – Я понимаю. – Ни хуя ты не понимаешь, – огрызнулись гадким голосом. Доминик едва не расхохотался. Вот он, мальчишка, который до последнего представлялся ему довольно-таки сформировавшейся личностью – не ребенком, – начал полыхать. Стоило поместить его в другую среду, оторвать от матери и сроднившегося места; стоило ему понять, что контроль не всегда будет соблюдаться исключительно в его интересах и желаниях, как он дал слабину. Разумеется, лондонский орел в рыцарских доспехах не школьник-громила, подстреленного Мэттью добивать не будет. А кто сказал, что нельзя об этом подумать и посмеяться? Беллами отвернулся от окна, хмурясь сильнее. Весь ссутулившийся, чернее тучи, раненный саркастичным смехом, он глянул на Ховарда. Сделав шаг вперед, он пошатнулся. Промокшие кроссовки чавкнули будто назло. – Я и сам был подростком. Так, на секундочку, – заметил мужчина. – Ты не был мной. Ты не понимаешь меня. Как предсказуемо. Можно ли было ожидать иного ответа? – Я другой. Вишенка на торте, взбитые сливки, сахарная пудра – да что угодно. Са-мо-о-бла-да-ни-е? Смешно. – Неужели? – Доминик, наконец, глянул на мальчишку. В выражении лица была запечатлена издевка. Это не было местью. Это было испытанием. Вызовом, брошенным парнишке в ответ на закинутую в бездонный океан драмы удочку. Естественно, для Ховарда он был другим. Но Мэтт не мог выгнуть психологию подростков столь насильственным способом, чтобы создать нечто свое, действительно особенное, другое. Хотя, кто знает… – Раз уж на то пошло, и ты меня не понимаешь. – А я этого и не говорил. Настала очередь мальчишки посмеяться. Как черт из коробочки его злорадная усмешка выпрыгнула из глотки. Скрутила, едва не переломала, но все-таки вырвалась. Вся хиленькая, разлагающаяся. А ведь умудрялась еще повеселиться. Шагнув увереннее, Беллами приблизился к кровати, горделиво меняя руки, скрещенные на груди. С приподнятым подбородком он смотрелся забавно. Выбранный для показываемого действия образ воспринимался еще смешнее в кипе с отведенными ему репликами. – А как же доверие, единодушие? – Ховард еле заметно помотал головой, потешаясь. Переменив положение и свесив ноги с кровати, он заставил парня потупиться. Тот едва ли не отпрыгнул назад. Да, Доминик уже видел зачинающийся спектакль. И он знал, какая ухмылка раздражала Мэтта. Особенно теперь – раздражала абсолютно любая. – Я говорил тебе, – кинулся напоминать мальчишка. Его голос стал дрожать. Руки упали вниз. Больше он не рвался вперед. – Что мне сложно, – голос ломался. Ломался Мэттью. Скрипели декорационные балки, рвались нити занавеса. В сети электропитания произошло короткое замыкание. Прожектора стали светить тусклее. Он резко отвернулся. Под предвкушающее молчание. Оно кололо в груди. – Я конченый лжец, – заколыхался Беллами. Сжимая и разжимая вспотевшие кулаки, он вздрогнул – от засветившегося трио мурашек, беспорядочных ударов и подпевающего мандража – и вцепился пальцами в свой локоть. – Я чертов пиздабол, Доминик. Он почти вскрикнул. Если бы парень повысил голос, получилась бы помесь воплей и истерического смеха. – Давай, скажи мне про любовь! – грянул одержимый хохот. – Повтори, как готов любить меня несмотря ни на что, Доминик, блин, Ховард. Мальчишеское лицо исказилось в улыбке сквернее, чем был он сам. Мэтт весь завертелся и начал нервно скрести пальцами по клеенчатому плащу. Промерзший до основания, Беллами трясся теперь больше оттого, что из-за студеной сырости прилипшей одежды начало сводить мышцы. Он едва держался на ногах. Вид его был убог. Раздеть, укутать в тридевять одеял и приласкать становилось мерой необходимости. Но Ховард поднялся с кровати и сделал шаги навстречу мальчишке вовсе не по этой причине. Уж он-то видел, как парнишка оказался беспомощен. Видел, что распустившиеся ниточки занавеса обвязались вокруг Мэтта и на мгновение вернули его Доминику как стокгольмскую марионетку кукловоду-укротителю. – А я этого и не говорил, – совсем спокойно бросил он. К концу фразы расстояние между решительным и покинутым лицами сократилось до минимума. В последнее время эти ничтожные дюймы стали исключением, не правилом. – Я тоже чертов пиздабол, гребаный ты Мэттью Беллами, – прошипел он в лицо мальчишке, стиснув кулаки и оскалив зубы. И ни разу не соврал. Даже в такой кромешной темноте было видно, как расширились зрачки Мэтта. Они не могли сдвинуться с места, чтобы забегать или забиться. Оцепенели. Оцепенел парень. Ховарду тоже было сложно. Не так, как Беллами, но по-своему, и в его мере, быть может, и посильнее юношеского. Чертовски сложно держать неумолимую агрессию, что горела внутри. Что пламенела с каждым часом и трещала как голова по швам. Неконтролируемый взгляд на долю секунды пропал на посиневших губах Мэттью. Во мраке спальни они казались мертвенно-фиолетовыми. На уме были лишь самые обреченные мысли. Он давно бы пристрелил Мэтта. Да что уж там, он пристрелил бы его еще в Лондоне. Да ведь никто, никто Доминика не спрашивал, когда он впустил эту дрянь со звучным именем и обворожительными глазками двуличия в свою жизнь! Стоя на своих местах как вкопанные, они смотрели друг другу в глаза. Немой страх держал паузу, кусая за язык, лакомясь разумом. Веревочки примерзли. Мэтт был отчаянно напуган, но даже сейчас его страх был холодным, как несокрушимая глыба льда. И эти осколки все плыли, приближаясь к носу корабля, готовые столкнуться и затопить нижние палубы. Сердце екнуло. Внутри стало пусто. Зловеще. Ховард чувствовал эту пустоту за двоих. Мальчишку вновь пробила дрожь. На этот раз глаза начали закатываться в судорожном состоянии. Окоченев от нечеловеческого погрома души, Доминик чуть не взвыл, стискивая зубы до боли. Почти сиюминутно он кинулся срывать с Беллами пристывшую одежду, не заботясь о сохранности пуговиц и целостности материала. Вновь чувствовать, как Мэттью, в полуобморочном состоянии, околевший, дрожал в его руках, было противно. Хоть пулю в лоб. Кому – уже неважно. Пока мальчишка приходил в себя, Доминик все держал его на руках, уложив к себе на колени. Ни о чем не думал. Ни о чем думать не хотел. Ему было непосильно даже осознать прозвеневшие между ними слова. Не было разницы. Пусто было не только на душе. Завернутый в гостиничное одеяло, сверху обмотанный шарфами, Мэтт дрожал еще порядка двадцати минут. Отогревшись, он завертелся и попытался выбраться из тисков Ховарда. После неодобрительного рыка мальчишка робко попросил сигарету, едва не закончив фразу вычеркнутым «сэр», и забился обратно. Только под утро в прокуренной спальне наконец появилось первобытное усмирение. Теперь обретенное спокойствие было даже не горьким. Оно было посредственным. Мэтт сперва паясничал и улегся на полу. Долго строил из себя важную особу. Нельзя сказать, получилось у него добиться своего или нет. Нельзя сказать, чего именно он хотел. Слишком быстро Доминика – уставшего и изнуренного их первой столь серьезной перепалкой – это выбесило. Он рывком взвалил парня на кровать, прижимая к себе даже как-то грубо, и до самого утра никуда не отпускал. Перед тем, как окончательно оторваться от суровой реальности, Мэттью бессильно сжал мужское плечо и потрескавшимися губами коснулся мочки его уха. Тот насторожился и затаил дыхание, крепче прижимая ладонь к колючим ребрам парня. Сглотнув нервное безмолвие, Беллами шепнул разбитым голосом: – Энтропия изолированной системы может только возрастать. А рассвет был не за горами. Возрастала хаотичная неопределенность. Ее показатели стремительно шли по восходящей. Опираясь на первый закон термодинамики, теперь и вовсе нетрудно было заключить, почему же убывала энергия. Не та разрушительная, другая – энергия единства. Простейшая физика. Тусклое солнце поднималось над Данией. Медленно, медленно, медленно…

***

И если в юношеской драме была заготовлена мощная кульминация, то именно к ней Мэттью и подбирался наисквернейшими шагами. И если оставались последние минуты до взрывной полуночи, то выпали они аккурат на конечную же неделю октября. Постановщик все продумал. Это, разумеется, исключая нюансы, связанные с максимализмом. Не сказать чтобы после той словесной перестрелки они стали жить в любви и согласии. Конечно нет. Коварное действие подходило к концу. И кто бы знал, что дальше, после двадцать шестого октября, все будет еще хуже. А двадцать шестого октября, глубоко поздним вечером, Доминик и Мэтт возвращались из оперного театра. Оба они любили музыку, а если вспомнить самое начало, то из квартиры мистера Ховарда частенько лилась как раз таки классика. Да и получалось во всех смыслах удобно: три часа вынужденного молчания и никакой неловкости и лишних мыслей. Первым делом, зайдя в апартаменты, Беллами по-царски скинул с себя плащ. Тот полетел с плеч прямо в зашедшего следом Ховарда, приземляясь точно ему на руки. Не оборачиваясь, мальчишка пропал в гостиной. Его торжествующая ухмылка дребезжала в комнатном полумраке, пока он нерасторопно расстегивал пуговицы рубашки. Доминик не торопился возникать. Теперь становилось тяжелее, но он насильно облачался в прежнего мистера Ховарда – немногословного бесследного мизантропа. Его неприязнь не обходила даже Мэттью – отступничеством на отступничество. И вот, что будило в парнишке зверя. Вот, что заставляло ужесточать правила развлекаловки. Наплевательски кинув мальчишеский плащ на пол прихожей, Доминик бесчувственно помотал головой и вошел в гостиную. Ударив по стене где-то рядом с проходом, он зажег тусклую подсветку, спрятанную по периметру верхнего уровня потолка. Это едва ли осветило его каменное лицо. Зато прекрасно позволило обозревать облокотившегося на кухонный гарнитур Беллами в холодном свете. Нижняя пуговица его рубашки осталась нерасстегнутой. Весь ни в чем не повинный, отведя взгляд куда-то в сторону и изобразив скандальный интерес, он пил соевое молоко прямо из пакета. Стоило Ховарду пересечь середину гостиной, как глазки Мэтта стрельнули на него с шалостью. Обхватившие пластиковое горлышко бледные губы дрогнули в нахальной улыбке. Вниз, обогнув подбородок, по груди мигом потекли струйки молока. Тихо ойкнув, Беллами глумливо засмеялся. Пакет выпал из его рук, приземляясь на пол ребром, из-за чего молоко пролилось. Он туда даже и не глянул. Все внимание – надо же! – было безответно уделено Доминику, не слишком спешившему приближаться. Сложив руки на груди и наклонив голову вбок, тот все стоял посреди гостиной, с полнейшим безразличием смотря в глаза Мэттью. Тогда парнишка тоже склонил голову в сторону. И вот тут-то безразличию пришлось очень неприлично пошатнуться. С непринужденной улыбкой на приоткрытых губах Беллами провел средним пальцем по своей груди, наблюдая за этим движением. От нижней пуговицы, расстегнувшейся незаметно, до самого подбородка подсушилась млечная струйка. Поднеся влажный палец к губам, мальчишка слизал молоко, при этом резко устремив взгляд на Ховарда. Прямо в глаза. Улыбки как и не было. И личико при голубовато-белом свете казалось бледным, хотя румянец давно пристыл к щекам. Опуская голову вниз, Мэттью все так и смотрел на Доминика. Юношеский взгляд творил невероятное. И невероятное творили его пальцы. Из-под распахнутой рубашки виднелись острые ключицы. Вновь ведя пальцами по груди, теперь вниз, Беллами задел свои соски и представил их взору Ховарда. Рубашка приспустилась с плеча. Он чуть сжал один сосок, слабо вздохнув, и его ресницы вздрогнули. Он закусил губу и вжался в гарнитур, с хлопком упираясь в него ладонью, – вздрогнул Доминик. Ховард был возбужден. Мэтт – еще сильнее. И что обжигало похлестче, был возбужден самим собой. И его веки блаженно подрагивали, когда пальцы скользили ниже. Когда ладонь накрыла член и сжала его сквозь ткань брюк. А Доминик порывисто вздохнул и опустил руки, когда пальцы Беллами начали давить по всей области паха дерзче. Приоткрыв глаза, Мэттью обнаружил, что Ховард обрушился на диван. Теперь он сидел прямо напротив парнишки, с разведенными ногами и закинутой головой, и наблюдал за театральным представлением. Притворство это или охмурение – не волновало. Он даже не прикасался к себе, хотя стояк был жуткий. Хотелось досмотреть сценку до конца. Она не продлилась бы долго. И тут уж в счет не физиология. Беллами блефовал, совсем забыв о том, что Ховард был превосходным игроком в карты. Расстегнув верхние пуговицы рубашки, Доминик поманил мальчишку к себе, ухмыляясь уголком губ. Заглядываясь на него, он не сказал бы – никогда бы не сказал, – что Мэтт слишком красив. Обаятелен. И чертовски обворожителен. Но вот, пожалуй, при этом свете, да еще и мерцая во всем своем безобразии… Беллами очаровательно покачнулся, заулыбался довольно и лениво зашагал к дивану. Медлительно, смотря на мир сквозь туман. Обаятельный. Чертовски обворожительный. Было слишком заметно, что Мэттью готовился треснуть Доминика по рукам в случае того, если они вдруг потянутся к нему. Но Ховард как сидел, закинув их на спинку дивана, так и не сдвинулся с места, когда Беллами оседлал его бедра. И даже когда тот поерзал на них, он не шелохнулся. Зато уголочек губ дрожал почти конвульсивно. Сложно было сдерживать надменную улыбку. Горделиво задрав голову и прикусив обветренную губу, Мэтт вцепился пальцами в собственные бедра. Он все покачивал ими, прижимаясь сильнее, и каждый раз, когда контакт становился ощутимее, с губ летели вздохи. Рубашка сползла окончательно и висела на запястьях лишь благодаря узким манжетам. Изначально Беллами хотел сдерживать стоны и вести себя равнодушной стервой – практически играть самого себя, – но механизм самоконтроля все же ломался под новыми толчками. Обстановка обострялась. Все становилось резче. Изнеможение накрапывало тяжкой дрожью, сводя внизу живота. Но вместе с этим пафосным удержанием самого себя рассыпалось закоренелое самообладание Доминика. Давно надломившееся, сверженное уже не раз, оно еще стояло прочной стеной. Но песчинки уже летели. И летел здравый смысл. Когда стало до боли нестерпимо, он рявкнул и ухватился за мальчишеские бедра. Тот не сразу осознал, что его спихивали с бедер и вжимали в диван, что крепкие руки вовсю шастали в районе его паха. Только опомнившись, Беллами забрыкался и завертелся, пиная Ховарда ногами и пуская в ход кулаки. Выскользнув, он грохнулся на пол, едва уберегая нос от перелома. Расслабленные пальцы хватались за ножки дивана и ковер, но хватали и за низ брюк, утягивая на себя. Манжетные пуговицы вырвались, рубашка скрутилась и спала. Мэттью уже чувствовал, что насильственные руки сзади почти достигли бедер. В последний момент он толкнулся и перекатился в центр гостиной, упираясь локтями назад и поджимая ноги. Перевести дыхание казалось чем-то из области фантастики, когда пришлось вновь сползти назад. Он рассмеялся бесовским смехом, падая на спину и закрывая лицо руками. Наполовину оказавшийся на полу Доминик откашлялся и повалился назад, встречая твердый подлокотник затылком. Стиснув зубы в смешанных чувствах, он притупил вспышку гнева. Затем, вспомнив мальчишескую нелепость, рассмеялся злобнее самого Беллами. – Какого хрена, Мэтт? – не унимался он. Смех был изрезанным и нервным, но кого это смущало. Парень не сразу расслышал. Перекатившись вперед и устроившись в позе лотоса, еще задыхаясь и наблюдая темные пятна перед глазами, он уперся локтями в пол и вновь закрыл лицо ладонями. Шумное сопение вырывалось сквозь пальцы. Как сыпался песок. – На кой хуй ты это делаешь? Схватившись за голову, Ховард присел и глянул в окно. Он приглаживал волосы и вновь тормошил их, взлохмачивая, и все еще потряхивался от истерзывающего легкие и живот смеха. – Какого черта… Шепот растворялся. Доминик повернулся к Беллами, но уже сам не свой, словно за долю ничтожной секунды сменил кожу. Побледневший, вымотавший душу. Он бы спрыгнул с дивана и повис бы над мальчишкой. Жутко хотелось толкнуть его на пол, прижать, связать ему руки, связать его полностью, чтобы не брыкался. Он бы истерзал его хорошенько, да так, что Мэттью запомнил бы эту накаленную жестокость если не на всю жизнь, то уж точно надолго. Там был бы и ор, и трехметровый мат, да чего бы только ни было. Вместо этого Ховард спустил одну ногу на пол. Сказать точнее, она соскользнула и грохнулась сама, так, что от пятки по всему телу прошла немая дрожь. Беллами вдруг решил снизойти и поднять глаза на Доминика, чуть выпрямляясь в спине. Лицо не покидала очерствелая ухмылка. Ни в ком уже не было желания. Больше нет. – Могу себе позволить. Ведь меня все равно любят, – процедил парень, еще находя силы актерствовать. В хладно-фиолетовом свете мелких лампочек он был похож на безумца. Весь темный, а глаза блестели. Доминик все глядел в них и пытался откопать там остатки прошлого Беллами – того мальчишки, которого он встретил на крыше Мэрилебона. Безусловно, что-то было. Только вот что? Ранимость, ухмыльнулся он. – А с чего ты это взял? – Ховард знал, как расшевелить парня. И теперь он был уверен, что ему нравился этот маленький грандиозный спектакль, балансирующий между комедией и драмой. Потому что ему нравилось видеть, как Мэтт спускался с небес на землю – так последовательно и медленно, как мог. – Ах, ну да, тебя любит Мэрилин. Доминик прыснул, отворачиваясь в сторону. Он уселся на диване удобнее, овладев собой и натянув скептическую маску надменности. Раньше Беллами ею восхищался. Только услышав злополучное имя, растерявшись и забившись в угол своего сознания, он весь похолодел и смотрел на Ховарда как на врага народа. Его губы покрылись трещинами улыбки. В зрачках прозябал испуг. В голове еще кружила дурость. Он перевалился вперед и подобрался ближе к дивану, выгибаясь, хитренький и озлобленный. Еще немного – и пальцами он задел бы ноги Доминика. – Если будешь напоминать мне о моей матери, я буду вечность напоминать тебе о Джессике, – съязвил он раздробленным полушепотом. Хриплый ком бился об стенки горла. Темные глазки заблестели сильнее. В них отражалась каемка подсветки. – И о том, что ты с ней сделал. Мэтт почти выдохся, а вот Ховард только начал закипать. Он все-таки вскочил на ноги, ужасая мальчишку резкостью своих действий, заставляя его подпрыгнуть, взвизгнуть глухо и метнуться в сторону ближайшей стены. – Не трогай меня! – крикнул Беллами одержимо, параноидально оглядываясь и швыряя вперед руку с оттопыренным указательным пальцем. Округленные глаза и спертое дыхание, пошатывающиеся ноги – он не на шутку испугался. Доминик напрягся и сжал кулаки, хмурясь и терроризируя парнишку взглядом. Он сделал шаг – Мэттью ступил назад и ударился об стену. А она была фанерной. Как в Ассингтон Билдингс. – Если прикоснешься… – он сам загнал себя в угол. Плевать он хотел, что глаза стали на мокром месте. Они были красными. При гостиничном свете – бурыми, как запекшаяся кровь. Теперь Беллами и не скрывал окоченевшего голоса, выплескивая ненависть взглядом. – Обещал, что никогда меня не убьешь, – он мертвенно усмехнулся. – По-моему, ты только этим и занимаешься. Доминик двинулся ближе. Между ними оставалось буквально два шага. – Убийца, – прошипел Мэтт с отвращением, но прижался к стене в страхе. От контакта холодной стены с потной спиной он вздрогнул. Между ними оставались считанные дюймы, когда Ховард рассвирепел и едва не накинулся на парня. Над Беллами занесся твердый кулак. По ушам ударил неистовый крик: – Если думаешь, что так ты разобьешь мне сердце!.. – и он потерянно оборвался. Раскаленный, злобно дыша, Доминик стиснул зубы и еще пару чудовищных мгновений смотрел в бездонные глаза Беллами. Развернувшись резким движением, он сжал влажно-ледяные кулаки и отошел, едва держа себя в руках. Запрокинув голову, он горько зажмурился и надрывно выдохнул. Он не задел мальчишку. Учащенно дыша, на грани между двумя пропастями сознания, оба понимали, что это была их последняя ночь здесь. У них всегда должно было быть место, куда они могли бы вернуться, и это был ни Тинмут, ни Копенгаген, ни какой-либо другой город, не являющийся столицей Англии и Объединенного Королевства. У них был дом, и они его почти потеряли. У них было место, не покидающее душу, и они уже не могли от него отвязаться. Мэтт, очухавшись, выкарабкался из угла и посмотрел в спину Доминику. Поборов рой неоднозначных мыслей, заглушив крики и диалог с самим собой, он кинулся из квартиры прочь, в последний момент хватая порванную куртку. Дверь шатко хлопнула. Стремительный топот гулко раздавался со стороны лестничной площадки, пока не затух между этажами. Ховард недоверчиво распахнул глаза и оглянулся назад, осматривая угол. Повернутая голова опустилась к плечу. Все закружилось, в затылке и у шейных позвонков закололо. Перед глазами замельтешили кровавые пятна. Доминик схватил ключи от машины и направился в бар.

***

В воздухе кишел запах алкоголя и упущенных возможностей. По ушам резала второсортная музыка, сливающаяся с пьяными разговорами. Все это перекрывалось апатией полумрака, прибивая помятого Доминика к барной стойке. Он прикрыл глаза, сжимая пальцами переносицу. Труднейший выбор, к которому он никогда не бывал готов: пить виски чистым или со льдом. При его состоянии он предпочел бы развести его другим алкоголем. Или взял бы виски с колой с учетом того, что кола ушла бы мальчишке. Но мальчишка скитался по гостиничной парковке и тормошил в руках пачку сигарет. Все курил и курил, пока не приткнулся возле пассажирской двери знакомого Мерседеса, усаживаясь на асфальтированное покрытие и в отчаянии закрывая голову руками. Стакан чистейшего виски ударился об стойку. Ховард посмотрел в него и хладно выдохнул, и его пальцы обхватили стекло. – Жестокие времена, ага? – вдруг фыркнули рядом. Синий смешок повторился, когда Доминик уже сделал внушительный глоток, так ничего и не почувствовав. Ховард едва ли повернулся к источнику звука. Мрачное восприятие делало атмосферу в баре еще более невыносимой и напряженной. Он вспомнил две тысячи четвертый и октябрьский вечер в Белфасте – тот самый, с которого пошли-поехали игры. – Старина, слышал притчу о навсегда утерянном? Доминик напрягся. Прилично подвыпивший мужчина, сидевший рядом, все-таки пытался привлечь его внимание. Он никогда не любил подобные знакомства, как и в принципе по натуре своей был – стал – человеком, избегающим излишних контактов и разговоров. Но выслушивание монолога или этой чертовой притчи, да любой ахинеи, не было общением. – Один человек спал на стогу сена и все никак не мог понять, чего это ему плохо спится, – начал остаканенный. Он тоже не особо чтобы поглядывал в сторону Ховарда. Так, выливал левую мысль в пространство. – Много он потратил времени, перерывая сено. И что? Иголку нашел. А и не поверив собственному счастью, растерялся и обронил ее. Упала она! – голос заговорил с осуждающим хрипом. – Упала обратно в стог сена… Ироничная усмешка, опрокинутая рюмка водки, вновь подавленный смех. – И так и мешало ему спать это что-то, – закончил тот. Уже заплетающимся шепотом он попросил бармена повторить. Ховард влил в себя практически половину стакана. Бессмыслица, кроющая в себе почти эзотерическую мудрость, – что могло быть противоречивее? Мэтт, подумал бы он. Но туман в голове стелился слишком низко, кутая сознание, чтобы хоть что-то проклюнуло наружу. Теперь, когда Доминику придется бороться просто за то, чтобы вновь начать чувствовать, обсуждения с самим собой замораживались. Напившийся вдруг повернулся к Ховарду и криво натянул одну из хмельных улыбок. Тот посмотрел на него искоса и хлопнул оставшийся виски. Хотел было заказать еще, но решил, что и выпитого будет достаточно. – Поймав дьявола, ставь его на колени, – хмыкнули готовенько. Доминик черство выдохнул, сжимая пустой стакан. – Второго такого шанса уже может не быть. Ховард перебрал все, что только было в его голове, и остановился на совпадениях и лжи. – Жестокие времена… Он недоверчиво стрельнул взглядом на обновленный шот своего сомнительного собеседника. После повторенного заказа тот заткнулся насовсем. Душа стекала вниз. Аккуратненько в этот момент, там, на парковке, Беллами от всего поганого сердца пнул пассажирскую дверь их автомобиля. В кармане брюк Доминика завибрировали ключи. Датчик отследил движение возле машины. Он едва не подскочил на месте, но не сразу кинулся вниз. Он знал, что в мире был только один человек, который станет пинать его автомобиль. В целях выместить злость, обиду и боль от покалеченной справедливости. Внизу было пусто. Как на душе. Вмятины на двери не осталось, даже краска не слезла. Нарушитель порядков развел шум из ничего. Он любил так делать: напакостить и сбежать. Взрослая и рассудительная сторона твердила Ховарду пройти к лифту и подняться на семнадцатый этаж. В другом Доминике – безумце, питающемся адреналином и живущем за счет азарта, – кипели пробудившиеся эмоции. Но если он их испытывал, это еще не значило, что он чувствовал. Он вспомнил другую притчу, рассказанную ему отцом в детстве: побеждает тот, кого кормишь. Сытые алчность, гнев и уныние, раздирая ночь в клочья, гнали по Андерсенс-булевард. На тюнингованных колесах с дисками от Вальд Интернэшнл.

***

К двум часам ночи одометр Мерседеса накрутил почти сотню новых миль, которые Доминик прогнал по окружной трассе, обогнув Копенгаген. Нетрезвый, на многих участках превысивший допустимую скорость, морально избитый, он плевать хотел на последствия и обязательства. Его мало когда волновали законы – ситуация с мальчишкой была практически феноменом на криминальной линии. Теперь его не волновало целое ничего. Косо припарковав автомобиль между своим местом и соседним, Ховард спрыгнул на асфальтированную поверхность и беспамятно хлопнул дверью. Состояние алкогольного опьянения подкрепилось приличным количеством сигарет, сгустив туман на полях уставшего сознания. Казалось, Доминик всего лишь моргнул, но вот после парковки перед его глазами резко вытянулась дверь апартаментов. Моргнув еще раз, он очутился в спальне. Тут они и встретились. Беллами сидел на кровати в одном белье, спиной к двери, ссутулившись и согнув ноги в коленях. Его позвоночник и лопатки выпирали так, что пробегал мороз по коже. Над головой клубился табачный дым, рассеивающийся, но накапливающийся под потолком. Запах стоял раздирательный. Заслышав шаги Ховарда, он вздрогнул до мурашек – его бледная кожа все еще покрывалась ими, – но даже не ворохнулся. Прикрыл опухшие веки, затянулся потуже и потушил сигарету об кровать. Дым обращался в ничто, выпускаемый в замедленном темпе. Им наполнялась каждая трещинка приоткрытых губ. Доминик задержался в проходе, облокотившись на дверной косяк и сунув подрагивающие руки в карманы. Он с холодом на сердце разглядывал мальчишескую спину. Не был уверен, что Мэттью всегда был таким худым. Конечно, они не особо следили за питанием, но в редкий день пропускали гостиничный завтрак, а в холодильнике никогда не было пусто. Не стоит говорить о том, как часто они ходили по кафе и ресторанам. Проблема была в другом: ведь Беллами всегда слишком мало питался и зачастую отказывался от ужина. Когда парень ел в последний раз, Ховард ни за что бы не вспомнил, даже если это было, скажем, перед походом в театр. Он перестал следить за ним еще после того, как в первых числах октября вышел из центральной кофейни. Задрожав, Мэтт шумно выдохнул и обнял себя за плечи, нервно впиваясь в выпирающие косточки пальцами. Испепелив взглядом босые ноги, бесстрастно переведя его к окну, он глянул за себя через плечо, чтобы убедиться, что мужские шаги ему не померещились. Самым краешком глаза он заметил неподвижно стоящего Доминика и лихорадочно отвернулся обратно. Казалось, он трясся день и ночь. Что о состоянии спокойствия и расслабленности, так оно покинуло тело мальчишки месяца два назад. На дрожащих руках он придвинулся к подушкам и опустился набок, забиваясь к самому краю кровати, поджимая ноги. Ховард опустил голову и чуть пошатнулся. Стоило закрыть глаза, как начинали бегать пятна – теперь темнее, сдавливая все в районе грудной клетки. Он выдохнул с тяжестью, коря себя за подчинение градусу. Поднявшийся ветер разгонял туманную дымку. И устремляя чахлый взор на Беллами, Доминик в здравом уме видел, как тот повернулся. Как повернулся и задержался на нем виноватым взглядом. Почти молящим. Утраченным. Когда Мэтт улегся обратно, Ховард почувствовал себя так, будто с совершенным поворотом из него окончательно вырвали душу. Онемелыми движениями рук он избавился от рубашки и брюк, так и стеснявших его на протяжении долгого вечера. Поприветствованный головокружением, он вцепился в изголовье кровати и опустился на нее едва ли не с падением. Он перестал дышать. Он слышал, что и парень почти не дышал. Все пережимало. Что-то не позволяло втянуть воздух. Укладывая голову на подушку, Ховард чувствовал, будто тонул. Он задыхался. Пальцы в воспаленном трепете потянулись к плечам Мэттью и коснулись их, тут же принимая дрожащую отдачу. Мальчишка сухо всхлипнул. Придвинувшись, Доминик взбудораженно выдохнул ему в шею, с дальним прицелом ведя ладонью по его ребрам. Беллами поддался назад. Ховард прижался к нему. Как не прижался в июне. Мэтт предупреждал. Предупреждал и даже извинялся заранее. За все то, что отразилось в бессознательно-признательном взгляде. А Ховард по-прежнему не был удивлен, и эта предусмотрительность опустошала еще сильнее, потому что взаимопонимание давно потеряло свой смысл. Потому что абсолютно все – все это – было продумано наперед. Прописано, двухмерно обговорено в каждом внутреннем диалоге, но так и не согласовано. Доминик не был удивлен. Он все это знал. И даже знал, что же скажет Беллами. Теперь это было гиблым предчувствием. – Я хочу в Лондон, – капризно хрипнул Мэттью. Поежившись сильнее, он монотонно выдохнул, и его холодная спина теснее примкнула к мужской груди. Энергия так и перетекала из концентрированной в дисперсную. Растраченную, негодную. Показатели энтропии все росли, но еще не зашкаливали. Ее нельзя было повернуть вспять и заставить уменьшаться, как и нельзя было сжать их маленькую вселенную, но вот остановиться было еще не поздно. Беллами знал, что какой бы то ни было вид, основанный на бесконечном росте, был нежизнеспособен. Он знал, что если энергия не контактирует с изолированной системой, беспорядок внутри так и будет расти. Потому второй закон термодинамики был его любимым законом физики. Мэтта губила свобода. Но Доминик не спешил его спасать. По закону.