The Great Shipwreck of Life

Black Rebel Motorcycle Club – In Like The Rose

Трасса А120, Колчестер, Эссекс, Англия, Великобритания

У них всегда должно было быть место, куда они могли вернуться. У них был дом, и они его почти потеряли. Был город, не покидающий душу, и они уже не могли от него отвязаться. У них был Лондон. Всегда. И Лондон всегда был впереди. В оторванном от реальности мире играла заносчивая музыка. Впечатление, будто вибрации и полутона танцевали в голове, разбегаясь по осевой линии от уха к уху, будоражило до мурашек. Веки автоматически прикрывались, под барабанную партию подрагивали колени, по которым так же ритмично постукивали пальцы. Одна песня развращала и вменяла в обязанность зажать губами сигарету, другая вжимала в спинку сидения, третья производила революцию сознания. Но за пределами мирка из белой пластмассы все это укладывалось электрическим шумом, просачивающимся сквозь волны, спрятанные в воздухе, и вместе с ними. Техническое жужжание практически полностью перекрывалось более громкой музыкой, льющейся с разных сторон на весь салон автомобиля. Крутился старенький исцарапанный диск. Изредка приходилось ставить на паузу, когда в хэндс-фри раздавался ожидаемый звонок. Влиятельный голос сообщал что-то безлико, предлагал имеющиеся варианты и выслушивал то или иное предложение, поступающее от водителя. Это были больше просьбы и вопросы, но в зависимости от их значения разговор мог кардинально поменяться и принять новые обороты. Чаще он обрывался. И через некоторое время снова звонили. – Пустой дом, – повторил Доминик. На другом конце провода что-то шепнули. – Квартира в пустом доме. Полностью. И желательно южный берег, – чуть пораздумав, он поспешил добавить: – Мэрилебон даже не предлагай. В наушнике хмыкнули и вновь задали наводящий вопрос. – Все может быть, – Ховард напрягся и беззвучно выдохнул. Он глянул в окно. Мир, не сокрытый за темным стеклом уже не к месту надетых солнцезащитных очков, казался более чем бесцветным. В свете ярко-синих сумерек все было невзрачным. Знакомые окрестности Эссекса подпиливали шею. Хотелось либо закричать в одержимом желании высказаться, либо заткнуться – теперь уже навсегда. Но голос в хэндс-фри все продолжал говорить и в момент, когда Ховард хотел извиниться и пообещать перезвонить, назвал весьма и весьма привлекательный вариант. Следующий вопрос, заданный с лояльной усмешкой, пошатнул его голос. Надавил на шею сильнее. Волнение, смешанное с раздражением и неприязнью, нельзя было не расслышать. Ледяная дрожь застряла в глотке. – На соседнем сидении, – буркнул Доминик и на грани с кашлем прочистил горло. Надвинув бесполезные очки плотнее, он сумел вовремя удержать себя от бессмысленных поворотов головы в пассажирскую сторону. Сжав пальцы на руле, он повернул Мерседес на федеральную трассу. В трубке попытались связать запрос по пустому дому и того, кто сидел рядом с Ховардом. – Все может быть, – напомнил мужчина. Его спросили, все еще ли он злился и припоминал обиды старых лет. Он ответил, что нет, давно нет. Добавил, что на злобу сил у него уже просто не осталось. Пустой дом и пассажира вновь привели к одному знаменателю, предупредив, что возвращение обратно было не самой подходящей затеей. Помолчали немного, напрягая, взвесили все за и против. Забытым советом, по-старому учтиво и по-новому выдержанно, вслед опустилось: – Уезжай, Доминик. Без него, но уезжай. Ты ведь многое знаешь. Это надолго осталось в голове Ховарда, когда в трубке все онемело. У него безжизненно пересохло в горле. Это было больнее, чем элементарно его перерезать. В ушах звенело. Исходящее со стороны пассажира дребезжание, каким-то образом называемое музыкой, не нарочно заставляло прислушаться. Доминик отчетливо уловил мотив песни с того самого альбома, что прерывисто крутился на вставленном диске. Он пролистнул на следующую композицию и щелкнул по кнопке воспроизведения. Заиграло то же самое.

Ощущение вины Сковывает кандалами протеста Переворачивает нимб Я чувствую Ты мечешься с места на место Мир в твоей голове погиб*

***

Баттерси, Лондон, Англия, Великобритания

Когда Мэттью проснулся, его голова резко заболела, а в висках начало гудеть. Он проспал все восемь часов, что паром терся об волны Северного моря, и он же умудрился уснуть, перекарабкавшись на задние сидения, на самом подъезде к Большому Лондону. Слипшиеся веки трепыхались немного, пока темнота не начала проясняться. Потайным чувством он сразу понял, где находился. И не столь важно было, что он очнулся в знакомом Мерседесе, сколько имело значение, где автомобиль был припаркован. Он впился теплыми пальцами в кожаные сидения и присел, подгибая под себя одну ногу. Через лобовое стекло открывался вид на удаленную аллею, всю залитую тусклым фонарным светом. По краям, почти что над боковыми зеркалами, начинали резаться крыши близких домов. Вокруг не было ни души. Двери не были заперты, и мальчишке не составило труда вывалиться из машины. Он оттолкнул дверцу и на еще онемелых ото сна ногах спрыгнул на чахлую траву. К его уху уже был приложен телефон. Трубку взяли достаточно быстро, но говорить ничего не стали. Беллами протер один глаз свободным кулаком, провел ладонью по волосам и огляделся. В нос ударял воздух, что становилось больно, стоило вдохнуть поглубже. – Дом… Доминик, – он быстро запнулся, поморгал и вновь посмотрел по сторонам, – ты где? Но стоило сделать пару шагов и поднять голову вверх, как вопрос отпал сам собой. За спиной громко пиликнуло – машину закрыли. Мэтт вздрогнул, но загипнотизированного взгляда не отвел. В последнем окне, чуть ли не на чердаке возвышающегося впереди дома, мерцал теплый свет. Черный силуэт смотрел на парня с выжиданием. Пламя экрана отстраненного сотового телефона едва ли опалило щетинистую щеку. Как в тот вечер на парковке. – С возвращением. Беллами опустил тут же заглохший телефон и еще пару мгновений смотрел в опустевшее окно. Свет там переменился, ослабел. Над домом в стемневшем небе плыли обрывистые облака. Парень будто чего-то ждал. Облака будто чего-то ждали. Он старался вести себя непринужденно, и надо сказать, что в Копенгагене прекрасно справлялся с поставленной задачей, но теперь получалось слишком заметно. Теперь – с той секунды, как Мерседес рванул с парковки Данхостела и вылетел за пределы Ховедстадена, – он перебарщивал. Всю дорогу Беллами вел себя поразительно тихо. Элементарно – не разговаривал. Ни разу не пикнул. Это было вполне свойственно мальчишеской натуре, но что-то, пусть и незначительно, искажалось. Он будто рассеивался. Напоминанием о его существовании служил лишь тот самый прорезающийся сквозь пластмассу наушников звук проглоченной музыки. Прошли всего сутки – даже чуть меньше – с момента, как он сказал, что хочет в Лондон. Прошли всего сутки – вот он и в Лондоне, желание исполнено. Сутки – и Мэтт уже изменился. Снова. Его голос понизился и затрещал дрожью, искорок дерзости во взгляде поубавилось, но это-то и пугало. Глаза, все стеклянные и такие тускло-голубые, что бледнее прежнего и почти белые, были слово занавешены. А там, за кулисами, в расхождении мнений и притупленной агонии обсуждался план следующего явления. Мэттью слетал с катушек. И Доминик был несказанно рад, что со вчерашнего дня так и не видел этих омертвелых глаз, а с приезда – и самого Беллами. Тот все бродил по полупустой гостиной, любопытно осматривая новое пространство. Глухими шагами, едва ли шаркая носками по полу, ничего не задевая руками. Передвигался так тихо, что сидящий в спальне Ховард иной раз и забывал о присутствии в квартире кого-то кроме него самого. Он принимал периодические звонки и гулял по интернету в поисках чего-то неопределенного – карты, города, даты. Дверь в комнату открывать не спешили, колеблющийся голос не звал его. Создавалось ложное ощущение покоя. Но все же, когда за вечер немой чайник вскипел трижды, Доминику пришлось услышать голос Мэттью. Такой искренней просьбы в нем он не улавливал уже давно. Но он не слышал в этом звуке и самого Беллами. Ховард почти засыпал; точнее, старательно делал вид. Отвернувшись друг от друга, они лежали на разных краях кровати и внимательно вслушивались в дыхания один другого. Все пытались определить, спят или нет. Мэттью вдруг колыхнулся, туже подмяв под себя краешек одеяла. Уткнувшись в запястье руки, зажатой между щекой и подушкой, он вновь зашелестел одеялом и произнес придавленным голосом: – Ты можешь выйти? Молчание пролегло звенящим звуком и, казалось, длилось нестерпимо долго. Из гостиной трижды щелкнула стрелка настенных часов. – Подрочи в ванной. Парнишку буквально парализовало от той резкости и остроты, с которой была брошена фраза. От предчувствия и убежденности, сквозящих в глубинах. Ховард думал, что только он не узнавал голос Мэттью, но и мальчишка не воспринимал того Доминика – своего Доминика, – к которому привык. Возможно, пришедшее еще в августе, осознание ответственности только сейчас давало понять что-то действительно важное и необходимое. Перекатившись на спину, побоявшись соприкоснуться с Ховардом, Беллами сжался еще сильнее. Стоило ему подумать о возможном варианте разрешения своей проблемы и почти сформулировать его, как внизу живота и до области паха все скрутилось. Он с боязнью выдавил из себя противоположное: – Я не хочу тебя. – Как будто я тебя хочу. Тот же голос, скованный из стали. Та же интонация. Ни единого движения. – Выйди, пожалуйста. Голос мальчишки почти соскочил. Это или само повторение просьбы – что-то заставило Доминика развернуться и приподняться на локтях. Он посмотрел на Беллами взыскательно, но без интереса. Глаза мальчишки и правда были как хрусталь. – Думаешь, мне не поебать? Мэттью прошибло. – Мис… – Заткнись, – рявкнули грубо. – Даже не смей. Он смотрел на блики в безжизненных глазах парня, наливаясь злостью. И столкновение столь далеких друг от друга взоров ударило по затылку. Еще несколько мгновений Доминик глядел на Беллами, не помня себя и своих чувств. Одним рывком он повернулся обратно и вжался головой в подушку. В лобной доле все заполыхало, доходя до висков и обжигая их больше всего. В груди было слишком пусто и черство. Мэттью лежал недвижно и не ведал, что происходило. Все кололось, вновь менялось, вертелось. Его безмолвные слезы из жалости ласково скатывались к вискам, уже остывшие касаясь ушей. Голые стены издевательски давили. Если бы не большое старое окно над кроватью, состоящее из нескольких форточек, здесь было бы самое то помирать. Там, за стеклом, оканчивалась Шаттлворт-роуд, одинокий фонарь с которой пускал в спальню талый свет. На верхней части стен и потолке рисовалась отбрасываемая от окна решетка в изгибе. После полуночи свет погас. Чувство, будто мир вокруг сковался прутьями и все существование было загнано в клетку, так и не покинуло Беллами. Свет погас, но под макушкой горело нечто более яркое. И преломление тех лучей создавало мнимое перевернутое изображение.

*** Ист-Молиси, Кингстон-апон-Темза, Лондон, Англия, Великобритания

Они не хотели наведываться в Мэрилебон. Не хотели ходить по местам прошлого. И все же их занесло к порту Молиси. Как и Баттерси, район находился на южном берегу. Оставляя север до поры до времени, Доминик с Мэттью все еще грезили мыслями об отдыхе. Наивно. За что они оба любили раннее утро, так это за безлюдный спальный Лондон. За милую странность и хранение секретов. Едва над городом поднялось солнце, задребезжал день. Большинство флагов было еще приспущено, от утренних сумерек не отошли горящие фонари центральных районов, только-только двинулись первые вагоны метро. В одном из таких, инстинктивно поближе к углам, у дальних дверей, тряслись мужчина и мальчишка. Они ни о чем не разговаривали, но парень и не подумывал заткнуть уши музыкой. Будто все еще находился в ожидании слова или действия. В ожидании самого себя. С каждым немым стуком колес он приближался к раскрытию истины, что ожидание могло длиться вечно. Наконец они ступили на плитку Кингстона. Ритмичные шаги раздавались в спешке, отставая одни от других на мизерную долю секунды. Ховард словно опаздывал куда-то. Мэттью не желал отставать – напротив, он бы и перегнал Доминика. Это было определенным испытанием как себя, так и друг друга. Последним шансом. Сквозь заляпанное стекло воспоминаний посмотреть на взаимную реакцию – занимательно. Посмотреть, как они – на грани раскола Мы – поведут себя в месте, что когда-то значило многое. Может, оба хотели понять, что теперь от нахождения в порту на душе не возникало ни единого чувства? Но Беллами заметно раскрепощался: выпрямил спину, вынул руки из карманов и без опаски глядел по сторонам. Он даже почти что принимал во внимание, что рядом с ним шел Доминик. Уже чуть морозный воздух октября – а Мэттью любил осеннюю прохладу, держащуюся по утрам, – был для него другим, но в нем не было свободы. Скорее бесконечная борьба за независимость. И вот она все шла и шла, сидела в его венах воинственно, переменным током. И с ночи глазки вновь поменялись, начали покалывать, смотрели под другим углом и с иным накалом. Все это было лишь блестящей частью самовнушения. Да и получалось все так, что вовсе не Доминик оказался в порту за компанию с Мэттом. Доминик его сюда привел. И отличительно важным было то, что они находились здесь не вместе. Не на равных. Трава была еще в росе, и они присели на лавочку у озера, больше напоминающего лужу. Вокруг было по-прежнему пусто, и, находясь на достаточно открытом пространстве, каждый ощущал под сердцем что-то смутное: от забытья до беспричинных сомнений. Изредка через парк шагали деловитые люди; повизгивали дети, идущие с родителем за ручку. Но все они были столь ничтожными источниками шума, что так и пропадали у выхода к дороге незаметно. И вот, кто был настоящим возбудителем тревоги. В кармане пальто Доминика коротко завибрировал телефон, почти сразу же усмирившись. Беллами, забравшись на лавочку с ногами, посмотрел на него вопросительно. Ему будто бы было дело, собирался тот перезванивать или нет. Нет, не собирался. Даже пальцем не пошевелил. Лишь смиренно выдохнул, зачем-то пристально изучил северный холм с опавшим каштаном и резко переменился: – А там что? – и Ховард вдруг повернулся влево, обозначая интерес в несуществующем для него пространстве. Дурачил. Будто с легким сердцем. – Где? – парнишка тут же заветрелся, доверчивым взглядом утыкаясь в скромный причал на западном берегу парка. С оледеневшей выдержкой Доминик глянул на тот самый холм и кому-то украдкой кивнул головой. Его глаза сверкнули, подтвердили и договорились в одно мерцание. Как ни в чем не бывало, он повернулся к западному берегу, на котором Мэттью отчаянно что-то искал, направленный по ложному следу обманного маневра. – А, парк заканчивается, – сообразил мальчишка, – там яхт-клуб и парочка лодочных прокатов. Так ты же бывал здесь. И какими же невинными были его голубенькие глазки, когда он глянул на Ховарда… Тот пожал плечами и отвернулся. На севере стало пусто. Он поджал губу и потупил взгляд, сосредотачиваясь на трагичных мыслях. Знаменатель вновь подгребал под себя подозрительно выпрошенный пустой дом и ничего не знающего Мэтта. На телефон вновь позвонили – теперь гораздо продолжительнее. Под любопытством парня Доминик принял вызов и глянул на безжизненный холм. Последние жухлые листья бессильно срывались с ветвей каштана, вокруг – уже никого. Тот, кто там был, отображался шуршащим голосом в трубке телефона. Все внимательно выслушав, Ховард будто с облегчением выдохнул и безучастно положил трубку. Беллами ничего не сказал. Он даже как-то равнодушно смотрел на окрестности Тилт-ярда, покачивая коленками в разные стороны, приобняв себя за икры. В голове пылала навязчивая мысль. Мэтт все думал о преломлении света и самых сладких законах из раздела оптики. О физике. Пока Доминик думал об убийстве. Сегодня непринужденность обратилась в разговорчивость. В крошечные мысли вслух, если быть точнее. Едва сомкнув глаза за прошедшую ночь, мальчишка выглядел изнуренным, но остаточная энергия в нем плескалась, и даже казалось, будто она могла приумножаться. Мэтт вякнул пару несвязных предложений, но подумал, что слишком много говорил и что пора бы ему уже было заткнуться. Может, так он пытался задобрить Доминика; может, хотел надоесть ему еще сильнее, вынудить на рискованный шаг. Добить, поиздеваться пуще прежнего. Но настоящая издевка была припасена. Уже шли приготовления, только-только обрабатываемые подсознанием. Ну а Ховард все равно не слушал Беллами, уйдя в себя. Да и вряд ли сам мальчишка мог себя слушать, потому что не принимал здраво, что же, собственно, творилось внутри и вокруг. Осознание дало Мэтту некий инструмент, с помощью которого он мог бы понять не только себя, но и происходящее в целом. Устаканить ситуацию, усмирить вспыхнувший конфликт. Простейшим образом извиниться перед Домиником за кривляния и прочие издевательства – в таких однажды романтичных и спасительных краях это было бы более чем уместно. Но он еще не умел пользоваться данным. Но развлечения для него по-прежнему были превыше всего. И в заданном тоне ребячества Беллами подскочил с лавочки и потянул за собой задумчивого Ховарда, утомленного мраком и своими же решениями. Да, тут уж, вероятнее всего, было все вместе. Все возвращалось к истокам. Пыталось. Нагло. В этом и было издевательское потакание. Не хватало еще, чтобы мальчишка шагнул назад к общению на «вы». Они вроде бы шли домой. Даже, что удивительно, вполне по-доброму это обсудили. Могло померещиться, что мелькнуло нечто такое позабытое. Но лишь мерещилось, лишь могло. Они вроде бы шли домой. И так же вполне мирно договорились вместе зайти в местный магазин, купить хоть что-нибудь, чтобы мышь в холодильнике не повесилась. Но одна только вещь, взятая с уличного стенда и оказавшаяся в руках Мэттью, когда он с удивленно-побледневшим лицом позвал Доминика, что-то перечеркнула в сознаниях обоих. В одночасье. Окончательно. Он держал свеженький выпуск Лондон Ивнинг Стандарт.

СЕРИЙНЫЙ УБИЙЦА: ПРАВОСУДИЕ ТОЛКНУЛИ НА ЛИНИЮ ОГНЯ *** Баттерси, Лондон, Англия, Великобритания

Мэттью так и вернулся домой один. В пальцах еще подрагивала сегодняшняя газета (убийца! Дела горят! Правительство в шоке!), но сердце щемило сладостно. Он сам открывал квартиру, зная, что там никого не было. Он, один, в Лондоне. (Убийца! В Лондоне!). Давно мальчишка не помнил такого чувства. Наконец наглость могла выйти наружу. Наедине с самим собой ему не было нужды держать ее. Он плюхнулся в кресло возле дивана, что стоял в самом углу, за полуобрушенной перегородкой. Стены здесь были голыми, как в спальне, и кирпич небрежно проглядывал, но все это создавало некую атмосферу. И серость с улицы, и затянувшаяся осенняя туманность, и обостренная меланхолия. Умилительное впечатление уединенности. Он, один, в Лондоне… – «Ненавистник юстиции» вот уже три месяца как замолк, и тем страшнее, – начал читать Мэтт, теперь без особого интереса. – Верховный суд поставлен под удар, бла-бла-бла… Дерьмо. Газета полетела в стену. Мальчишка вздохнул с тяжестью, вспоминая все соответствующие убийства. Когда-то это ему льстило. Настенные часы не тикали и десяти утра. Беллами подумал о том, чтобы сходить выпить, но быстро отложил затею. Он подумал об одной из любимых кофеен и даже представил, что еще успевал на завтрак, но выяснил, что не сможет вернуться в места прошлого. Но они ведь проведали Молиси. Но Ховарда не было дома. Но хотелось воспользоваться мгновениями одиночества и пропасть в тишине. Пропасть между раздвинутыми стенами воображаемого мира. Наушники мялись в кармане брошенной куртки спутанными, сумка так и не была разобрана. Его не волновало ничего, кроме сотового телефона, плавно удерживаемого одной рукой. Застывшая апатия. Парень растекся по креслу, вытягивая закинутые на подлокотник ноги, и, на первый взгляд бездумно, тыкал в экран, пролистывая ленты и списки. Вдруг он откинул мобильник под себя и вскочил на месте, усаживаясь удобнее. Напрягся, самоуверенно усмехнулся. Его руки медленно зарисовали в воздухе изгибающиеся линии. Плоская грудь, нечеткий изгиб талии, узкие и едва женственные бедра… Он скривился, выгибая бровь, и тут же отбросил закравшуюся мысль. Социальный аккаунт Тани Эндрю мигом потерял свою актуальность. Но стоило Мэтту вновь упасть назад, как злорадная улыбка всплеснула на его порозовевшем лице. Наконец он добрался до того, о чем задумывался еще в Копенгагене. О чем помышлял долго, мучительно, так давно. Как думал об оптических законах, преломлении света и скорости его распространения. Он возбужденно подпрыгнул, сильнее, чем в первый раз. Дыхание перехватило. На размышления ушла ровно секунда. С пылким энтузиазмом пальчики запечатали: Доброе утро, это Мэттью Беллами, из Портланд Плейс… И когда сообщение было закончено и благополучно отправлено, румянец еще долго не сходил с удостоенных удара щек.

***

Близился вечер. Где-то за дождевыми тучами падало солнце, катясь по свету на запад. В открытое настежь окно вдувал суровый ветер. Синоптики еще летом разводили множество споров на тему резких похолоданий и определяли этот год как самый термально неустойчивый, но никто не мог и подумать, что к ноябрю температура спадет до нуля. И резко повышенное давление, и ноль на градуснике – все это сильнее шло вразрез с предрассудками. Доминик, пытаясь починить отходящую форточку и прекратить задувающий ветер, как раз и думал о разрывах шаблона. Он не трогал оружие уже третий месяц. Руки славно чесались. Но не то что убить первого встречного – да того же Мэтта, – он даже не мог ни с кем поговорить о том, что его терзало. Некому было пожаловаться, да и не из тех он был людей, которые ныли и беспрестанно хаяли весь мир. Некому было раскрыть душу. Она была распахнута, надорвана, даже выжжена – как и сердце, – но не излита. Надавив на створку с отличительным упором, Ховард не сразу уловил короткий сигнал. Последовал скрежет, деревянный скрип, дребезжание неровно стоящего стекла. Только выдохнув и опустив голову, он заметил, что на прикроватной тумбочке мирно и довольно опрометчиво остался телефон Беллами. Почти мирно. Писк повторился, экран вспыхнул. Доминик даже не оглянулся, прекрасно зная, что Мэттью торчал в ванной. И он был уверен, что тот просидит там еще ровно столько, сколько по времени уже натекло. Его и не волновало это. Ничего не волновало, кроме оповещения. Да и не сказать чтобы оно как-то трогало. Нажав на кнопку, он, совершенно свободный и хладнокровный, уперся ладонью в тумбочку и прочитал уведомление о входящем сообщении:

Окли-роуд-норт 40 2 Тоттеридж. – Мисс

Он не сжался, не застыл, но и нельзя было назвать его вид расслабленным. Не столь содержание напрягло его, сколько забитое в сотовой базе данных имя отправителя. Мисс, мусолил Ховард. Это обращение несколько раз звучало из уст парня, но после этого тот мгновенно обрывался. Ни разу не переходил к личности, говоря обобщенно. Оно стало у него чем-то вроде нарицательного – как простейшая форма имени. Но эта мисс не была Мэтту ни другом, ни приятелем. Площадь Хаймаркет, спуск к набережной Темзы, первые майские деньки. Вырванные из контекста слова пробивались в голову Доминика, пока он все занимался очередным самокопанием, думая да размышляя о возрасте идущего рядом ангелочка. А тот все про физику. Как всегда.

– Мисс… В общем, ну, нам на физике говорили. Ладно, вы любите что-то кроме гречневой каши?

Крыша Мэрилебона, тот же май, ничего удивительного. Простейшие посиделки не обходились без упоминания чего-либо, связанного с физикой. Будь то интересный закон со звучной формулировкой или объяснение явления зеленого луча – парнишка не проходил мимо. И тут уж вновь было не без…

– Сегодня мисс… Сегодня меня чуть не поймали за невыполненное домашнее задание. Представляете?

Ховард злачно нахмурился. В один момент все это показалось ему до жути смешным. Телефон был оставлен специально, что ли, являлся данный адрес закрепленным за какой-нибудь очередной кофейней? Тоттеридж, пригородный Лондон. Через секунду Доминик смеялся уже совсем не из-за этого. Он с небрежностью поставил форточку на место и вышел в зал. Мэтт все еще был в ванной. Как и ожидалось, прошло еще порядка десяти минут, прежде чем задвижка двери ванной щелкнула. Несколько робко, но при этом стремительно направляясь к спальне, оттуда выскочил мальчишка. Он тер подбородок, прикрывая его кончиками пальцев. Его глазки бегали помешанно. Столкнувшись с Домиником чуть ли не в дверях спальни, Беллами растерялся, но ладонь от губ не убрал. Только прижал сильнее. Взгляд остался где был – в полу. Мэттью все порывался пройти, но Ховард преградил ему путь, твердо упираясь рукой в дверной косяк. Доминик давно не позволял себе просто взять и коснуться мальчишки. Просто взять и поднять ладонь, обхватить ею лихорадочно пульсирующее запястье. Когда пальцы Беллами отняли от лица, парень закусил шершавые губы и протяжно прикрыл дрожащие веки. Он не двигался. Не бежал, не кричал на Ховарда. На подбородке, снизу, у самой ямочки, виднелся порез. Доминик неспешно обхватил мальчишеский подбородок пальцами: – Чем это ты? – задал он настойчиво. Конечно, глупо было спрашивать такое, когда прежде Беллами проторчал в ванной битых полчаса. – Брился? – Ховард почти усмехнулся. – Да неужели? – усмехнулся. Желчно. Сжавшие подбородок пальцы требовали зрительного контакта. Еще шастая глазками по полу, Мэттью стоял совсем недвижно. Его реснички качались, чуть сопел нос, но дыхание было каким-то слишком ледяным. Равнодушным или затерянным? И стоило им встретиться взглядами, пускай на взрывную секунду, на пушечный выстрел, – Доминик понял все по глазам. Мальчишка проскочил под мужской рукой, воспользовавшись моментом, пока сам Ховард находился в мельчайшем беспамятстве. Его подбитый взор пилил воздух. Пальцы будто все еще сжимали юношеский подбородок, но рука была опущена. Было опущено все. Спустя рекордное время сорванца уже и след простыл. Доминику хватило пары минут, чтобы с помощью сайта школы Портланд Плейс выйти на то, что учительница физики – мисс, не миссис, – была молодым педагогом. Ему хватило нескольких мгновений, чтобы прикрыть глаза и сопоставить сообщение, возраст девушки и бритье на одной чаше весов. Все это не помешало ему рассмеяться. Снова. Надорванно. Униженно.

*** Тоттеридж, Барнет, Большой Лондон, Англия, Великобритания

Решительности Мэттью можно было лишь позавидовать: как в апреле, так и сейчас. Он держался ровно, стойко, но было видно, что действовал не совсем сознательно. Именно в такие моменты уверенность прорывала тонкую грань и становилась самоуверенностью. И именно в этот момент парень напрочь позабыл о том, чему успел поучиться у жизни. Не совсем сознательно – одержимо. Идеей. Давним желанием. Несбывшимся. Он спрыгнул на платформу предпоследней станции северной ветки метро, Тоттеридж-энд-Уэтстоун, едва ли не укатив до Хай-Барнета. Даже при самых одиноко-депрессивных – какие еще могут быть у подростков? – обстоятельствах сюда колеса его не забрасывали. Благо, под рукой всегда были карты. Скромная квартирка в жилом доме пригородного Лондона – вполне то, что могла себе позволить эмигрантка, преподающая физику в столичной школе. Сороковой дом по Окли-роуд-норт – как раз то, что нужно. Весь скомканный в преддверии, Беллами дошагал до второй квартиры и позвонил в дверь. У него было секунд пятнадцать-двадцать, чтобы надышаться и придать себе вид статного юноши. Добропорядочного, честного, рвущегося за знаниями. Но в этой грубой куртке с датского бульвара, с царапиной на ямочке подбородка, даже без рюкзака, где должны бы лежать листы для конспектов и хоть одна канцелярская ручка, мальчишка не походил на студента научного колледжа. Не на студентика, упавшего в омут физики и механики. Он расстегнул куртку и прочистил горло. Взлохматил челку, пригладил ее, снова нелепо зачесал и посмотрел на себя в отражение телефонного экрана. В нижней части живота словно било электрическими разрядами. На пороге его встретила простенькая блондинка. Приоткрыв дверь, она в своей манере застенчиво улыбнулась и поздоровалась тихим голосом. Качнула головой, откинула волосы за плечи и пригласила очарованного Мэтта пройти внутрь. Гость учтиво кивнул, вежливо поздоровавшись, и дверь за ним закрылась. Это была самая заурядная квартира одиноко живущей девушки: стандартная планировка квадратов на тридцать, тусклые и кое-где не совсем ровно поклеенные обои, затасканная мебель. Но здесь было светло, и светлой была хозяйка, справедливо названная Светланой; к сожалению, парень не до конца понимал значение ее имени. Заливающая в окно серость доносилась до каждого уголочка, будто тлея. Беллами скинул куртку, благодарно отказываясь, когда девушка гостеприимно предложила ему чай и кофе. Закусил щеку, сжал губы, сдерживая нелепую улыбку. Ухмыльнувшись про себя, он прошел в гостиную и устроился за рабочим столом, куда ему и было предложено сесть. Он как-то нервно вцепился в собственное бедро. Ненавидел ожидания, хоть и с отличительным терпением умел ждать. – Куда-то в Мэрилебоне поступил? – спросила мисс, заходя в гостиную. Она говорила и улыбалась так мягко, непосредственно, что Мэттью невольно сглотнул. Пришлось убедиться в своих намерениях. Он совсем ее не слушал. Глядел завороженно. – Ты ведь в центре живешь, верно? – А? – из головы совсем вылетело, под каким предлогом он здесь очутился. Тряхнув головой, парнишка легкомысленно усмехнулся, но на вопросы у него были заготовленные ответы. Даже упоминание Мэрилебона в нем ничего не задело. Нечего было задевать. – А, да нет, живу там, но поступил в Баттерси. – Ничего про те места не слышала. Девушка села рядом с Беллами. У него екнуло под сердцем и в одно биение током добралось к паху, когда он оценил мизерное расстояние между ними. Он не подавал виду. – Нравится? Недоумение затмилось враз. Мэтт подумал, конечно же, не о том. Тише! – Ну, неплохо, – он пожал плечами, пряча глаза. – Только вот… Его сбило пришедшее сообщение. Ему уже сто лет никто не писал, и он знал, кто мог бы. Он глупо скривил губы в зажатой улыбке, качнулся от неловкости и извинился.

Ты где? – Мистер Ховард

Бледность придала его притупленному виду еще большей болезненности и неестественности. Волнение бушевало, общее возбуждение не задерживалось и баламутило мысли. Вновь кольнуло в животе.

Ни…

– Мэттью, все в порядке? – Светлана забеспокоилась. Мальчишку словно ударило. Его оледеневшие пальцы дрожали и почти били по экрану.

…где

– Да-да, ничего, в-все отлично. Но Беллами побледнел сильнее. Кислая улыбка, извинения. Он поспешил начать разговор о чем-нибудь все-таки связанном с физикой. Брякнул первое, что пришло в голову. – Так, хорошо, – мисс начала перебирать пособия и конспекты, остановившись на упомянутой Мэттом теме. – А вам разве уже дан материал по квантовой механике? Он ведь рассчитан на двенадцатый класс. – Я изучаю ее сам. Это словно приободрило парнишку. Он вмиг почувствовал себя особенным, способным. Страсть в нем забурлила. Cамоуверенность вступила на сцену. – Поэтому подумал, что попросить у вас консультацию будет полезно, – он продолжил уже новым голосом. Понизившимся, прямым. Теперь можно было и глаза поднять. – Все ведь бывает по-разному, это же физика. Тем более квантовая механика! Она бывает так парадоксальна… Они встретились взглядами. На этот раз затрепетало не у одного Беллами. – Например? – Светлане нравился зашедший разговор. Ее стеснял Мэттью. Его льстивый взгляд. – Существует много интерпретаций… – Нет даже консенсуса на тему того, что назвать интерпретацией. – Но все-таки должна быть та, что тебе ближе, чтобы понять, о чем именно мы будем разговаривать. Космологическая или, допустим, копенгагенская? Парень чуть не потерял сознание. Совпадения, ложь, совпадения… Он откашлялся. Огонь глаз затух на мгновение. – Д-да, знаете, по мне, так лучше всего интерпретация Бома*. Такая необычная. Утонченная, – и Беллами вновь заблистал. – Ведь предполагается, что этот подход возвращает физику к детерминизму, а это уже о судьбе! Разве все события и явления не закономерны? И разве все события в нашей жизни нельзя описать как полет необыкновенных частиц, управляемых волнами? Мэттью уже давно не сидел ровно. С каждым произносимым словом, выделяя где надо и подчеркивая схождением чуть ли не до шепота, он незаметно опускал ладонь и двигал ей по своему бедру, к колену. – Их движения, они обусловлены. Это все продумано и предопределено, – его пальцы слабо коснулись колена мисс. Она вздрогнула. – И выбор давно сделан… Ощутимее сжав пальцы, Беллами прервался, чтобы посмотреть в глаза девушке. Она все пряталась, на ее щеках выступил взволнованный румянец. Это заставило мальчишку закусить губу. – А волны – там ведь и чувства. Колебания, время, определенная среда… – колени Светланы задрожали. Мэттью скользил вверх по ее бедру, свободной рукой упираясь в стул, на котором она же и сидела. Парень и сам готов был задрожать, пораженный легкой реакцией девушки. – Они… Они говорят частицам, как двигаться. Пальцы давили сильнее. Краями ногтей Мэтт задевал шов на внутренней стороне джинсов учительницы. – Это все игнорирование вероятностей. Светлана прерывисто дышала, и от этого сердце Беллами билось чаще. Он не отрывал взгляда от своей руки. Девушка – тоже. Мэтт прочистил горло. – По-моему, так Бог, да еще как, играет в кости. И его ладонь скользнула дальше и увереннее. Девушка рывком перехватила мальчишеское запястье, ударяясь об спинку стула. Беллами сильнее сжал ее бедро. Упирающаяся в стул рука неимоверно тряслась. Они сидели недвижно, в полусознании. Расстояние между ними было непозволительное. Задыхаясь, они чувствовали, как им не хватало воздуха. Задыхаясь, они смотрели друг другу в глаза. Стоит уточнить, что Эйнштейн – автор цитаты, которую только что опроверг Беллами, – про бомовскую механику в личном письме самому Бому писал: «слишком дешево, как по мне». Таким и был этот флирт. Волнующим в теории, сногсшибательным на словах и слишком дешевым на практике. Пожалуй, загнанная речь была чересчур уж напыщенной. Мальчишка переборщил. Снова. Ни один из них не помнил, как произошел поцелуй. Впоследствии оба пожалели о том, что это, нечто нелепое и сухое, вообще случилось между ними. Рука Мэтта еще дрожала на бедре Светланы, когда девушка уперлась в его плечи. Под сопротивлением он отпрянул, покрасневший, не помнящий себя. Он опустил ладонь между ног учительницы и уперся в стул двумя руками. Голову кружило. – М-мэттью, но, знаешь… – мисс, быстро собравшись, поспешила отдалиться от мальчишки. Тот смотрел на ее губы полуприкрытыми глазами. – Знаешь, бомовская механика требует нелокальности. И… – Возникает квантовая запутанность… – вторил он, так и не отрывая взгляд. Даже и не осознавал, что ему не мешало бы вникнуть в значение слова «запутанность». – И ты, ты, думаю, прекрасно знаешь, что взаимозависимость противоречит… – Принципу локальности, – он отрезал. – Это плохая идея, – и голос Светланы стал настойчивее. Она стеснительно прочистила горло. На Мэтта словно снизошло озарение. Он опешил, уселся на свой стул рывком назад и поник, глядя исступленно. – И вероятность возникновения каких-либо проблем… Нельзя игнорировать, как это сделал Бом. Очевидно, Беллами игнорировал не только вероятности, но и движение всего мира. Светлана молчала удивленно, заламывая руки. А мальчишка все смотрел куда-то вдаль. Всматривался, прорезал воздух, пока в панике не остановился на журнальном столике. Пока девушка не встала и не ушла делать чай, так и не дождавшись ответа гостя, будет тот что-нибудь или нет. Мэттью больше не смог сидеть на месте. Одного увиденного заголовка утренней газеты ему было достаточно. Он, глупенький, только сейчас осознал, что вполне бойко собирался изменить серийному убийце, поставившему правосудие на линию огня. Тому, кто смог заломить Верховный суд, но так и не прогнул его – дерзкого и бессовестного отрока. Тому, кто уже однажды дал ему понять смысл выражения «смотреть смерти в лицо». Едва ли объяснившись, Мэтт опрометью кинулся с Окли-роуд-норт. Он хотел кричать на всю улицу. Ему хотелось исчезнуть из Англии сиюминутно. Он почти ненавидел себя. Почти, потому что не ощущал вины. Почти, потому что механизм, отвечающий за это чувство, утратил себя. Потому что Мэттью не осознавал, что творил. Ему было страшно. Страшно дышать, быть, существовать, делать каждый шаг навстречу центральному Лондону. И страшнее всего было возвращаться.

*** Баттерси, Лондон, Англия, Великобритания

На землю южного берега он посмел ступить лишь ближе к ночи. Потерянный, бледнее мертвеца, с пустой пачкой сигарет в кармане. Без какого-либо желания приближаться к пустому дому, с учащенным в страхе сердцебиением, он все же плелся по Шаттлворт-роуд. А она подходила к концу, все закруглялась, и третий дом – их дом – был совсем близко. Все сигареты были скурены от нервов. Некоторые из них втаптывались в землю, не дотлев и наполовину. Дозу никотина мальчишка вдохнул на неделю вперед, но от этого курить хотелось все больше и больше. Задеревенелыми пальцами он дорывал подкладку кармана куртки, оглядываясь по сторонам в поисках круглосуточных ларьков и табачных магазинов. Был уверен, что Доминик ни за что не разрешит ему лезть в свою пачку. Оцепенев перед дверью в квартиру, Мэтт долго смотрел на нее. То на ручку, то на соскоблившуюся пленку, из-под которой при фонарном свете поблескивал черный металл. Он почти не дышал, затихнув, и не мог даже подумать, как и каким путем позволит себе перешагнуть порог. Но пальцы надорвали подклад в кармане и сами собой начали расстегивать куртку. Потихоньку, шаг за шагом, как Беллами подходил к пустому дому. Кроссовки сбросились так же без отчета об этом парню, и пальцы тянулись к полу, чтобы поднять и взять их в руки. Мэттью пошурудил ключом, провозился с замком минуты полторы, и все же тот щелкнул. Мальчишка зажмурился, не ожидая такого резкого звука. От сердца отхлынула кровь. Но не так, как когда он мышкой юркнул в квартиру и не успел ступить и шагу, столбенея. – Ну, что, как, русские отменно трахаются? Кроссовки с курткой брякнули об пол. – Иди сюда. Голос звучал даже не грубо. Он не был установленным, окрашенным, и даже грубость теперь была бы неестественной. Там, откуда еще источался дававшийся с трудом звук, было намертво пусто. В ушах Беллами гремела жестокость, вместе с ней – разочарование. Единственное, что мог понять парень, – Ховард за ним бегать не будет. Как и то, что ему самому теперь от Доминика не убежать. Не сейчас, не так, не здесь. Не в Лондоне. Ховард целый вечер не покидал диван. Сидел на нем каменной статуей, меняя лишь скрещенные на груди руки. Его взгляд не дергался, не пульсировал, и сердце едва сокращалось, и тонкой струной в легкие тянулся воздух. А струна дребезжала, затухая. И, приказав Мэтту подойти, Доминик твердой напряженной ладонью со всей силы ударил по месту рядом с собой. Мэттью, едва сумев дотащиться, боязливо сел ровно на указанную точку. Он не мог собраться, сконцентрироваться, и все, что ему оставалось, – слушаться и уповать на позволение остаться в доме. На позволение хотя бы проснуться следующим утром – здесь или в тысячах милей отсюда. Пошевельнувшись впервые за весь вечер, Ховард перенес вес тела вперед, на колени, и едва не взвыл от переполнявших его чувств. То они появлялись, то гасли, то вылетали пущенной в сердце пулей. Столько всего отходило от мозга к телу, что контролировать дыру в груди, холод в животе и зуд в руках и горле становилось невыносимым. Он стиснул зубы и нахмурился сильнее, хотя и прежде его вид был достаточно угрюм. Было сложно посмотреть мальчишке в глаза. Мэтту было сложно не проронить ни звука, когда его схватили за волосы и дернули беспощадным рывком. Взглянув в лицо Беллами, в его пустые глаза, как на пожар, Доминик захлебнулся. В абсурдном блеске он видел все: горение, охваченность, комедию и провал. Как на ветру все это мигало в недвижном юношеском взгляде и менялось с той же быстротой, с которой перелицовывался мальчишка. С той скоростью, за которой не в силах был уследить даже сам Мэттью. Он больше не мог выдавить из себя сентябрьские извинения. Не мог остановиться. Ховард же не мог сдерживаться. Хотелось сказать так много слов, припомнить каждый проступок и начать отчитывать за неусидчивость и неустойчивость – бесформенность по жизни. Доминик мог бы припугнуть отступника высокопарным монологом – одним из тех, какие выдавал и продолжал выдавать сам мальчишка. А уж Ховард умел говорить, когда было нужно. Только его бы не выслушали. На пике перед трагедией мозг Беллами работал по принципу «слышу, но не слушаю». Доминик мог бы надавить физически. Только вот ему не нужен был труп на Шаттлворт. Он бы заставил мальчишку изложить весь вечер в мельчащих подробностях. Заставил бы его сквозь слезы и боль мастурбировать на собственные же слова. Стыдиться собственных фантазий, желаний. Терзать себя и просить пощады, пока, наконец, не вскрикнул бы, кончая в агонии. Сейчас самым жестоким по отношению к Беллами было просто толкнуть его и уйти. Оставить одного. Дать насладиться одиночеством до тошноты. И Ховард стиснул его волосы до боли, ударяя ладонью по лицу и отпихивая назад. Толкая к стене, провоцируя удар головой и падение на край дивана в полуживом состоянии. Толкая к саморазрушению. Нет, он никогда не умел обращаться с детьми, не понимал психологию подростков и мог биться об стенку, но никогда не смог бы понять Мэтта. Это переменчивое существо, эту подавленную множественными образами и воображением агрессию. Неопознанное нечто. И если бы Ховард поставил дьявола на колени, если бы поимел его в рот, чтобы в горле у Беллами еще долго першило, может, не было бы того, что случилось. Может, им и не пришлось бы вновь покидать Лондон. Только Мэттью всю ночь протрясся в полуобмороке и судорогах от перенапряжения, так и отключившись на краешке дивана. И привела та мучительная ночь к тому, о чем спустя две недели Беллами, пьяный и разбитый, будет горько жалеть. Глотая алкоголь, надрываясь в сухих слезах. Наутро Доминик уже выставил к дверям все вещи, которые они и не успели разложить. Кое-как пришедший в себя, весь тихий и шуганный, мальчишка только поставил чайник, когда на кухонный гарнитур с хлопком упала уже знакомая папка с документами. Он екнул и испуганно повернул голову. Сверху всего лежала распечатка в помятом файле. – Лондон на нас пагубно влияет, – буркнул Ховард, быстро отходя к окну. Парень сощурился, вглядываясь в мелкий шрифт. Бронирование квартиры, внизу – адрес, смутивший более всего. – Почему Германия? – озадаченно спросил Мэтт. Он выглядел угомоненным, но от гарнитура отойти не решался. – Там никого нет. Улицы Берлина, зима, помнишь? – Доминик повернулся к нему, так и не встречаясь взглядом. Беллами, забывшись, держался за столешницу. Его почему-то ставило в тупик то, что Ховард готов был умчаться на материк в эту же секунду. – Мы ведь можем позволить себе немного спокойствия? – он говорил словно с иронией. – Хотя бы поискать его. Он разбил Мэттью одним брошенным взором. Тряхнув автомобильными ключами, больше не смотря на него, Ховард дал понять, что будет ждать в машине. Дверь за ним захлопнулась. Парня уничтожала истерика. Согнувшись, он закрыл рот ладонью и громко всхлипнул. Пошатнулся, сделал шаг, ударился об стену, ударил ее кулаком, ударил себя по щеке. Стон превратился в гогот. Воспоминания обращались в реальность. Через минуту дом опустел с концами. Через час их не было в Лондоне.

*** Голис-Митте, Лейпциг, Саксония, Германия

Так, в круглосуточном страхе и безнадежном неведении, завершился октябрь и заметались ноябрьские дни. В безмолвии и диссонансе прошли две недели. Съемная квартира в двухэтажном домике стала Ховарду одиноким углом, Мэтту – коридорным пристанищем на пару ночных часов, если повезет. Беллами сторонился лишний раз переступать порог, опасаясь столкнуться с Домиником. Ждал, пока тот покинет дом, пока отвернется или закроет за собой балконные двери. Ховард, разумеется, замечал каждый такой скачок, видел все помешательство, знал, что от одного его шага у Мэттью волосы становились дыбом. Потушенная ярость что-то да вякала, но не было стремления бороться. Нет, Доминик ни за что не стал бы бегать за ним. Появилось нечто новое, далеко не беспричинное, и от этого болела душа. Ревность стала обоснованной. Но каждый порыв гнева затмевался апатичностью, горечью бурбона и, как следствие, наплевательским отношением. Теперь ему не было дела до того, что ставил Беллами: драму или комедию – и чем закончится представление, вышедшее импровизацией. Ему не хотелось ни хлеба, ни зрелищ, но выбор был невелик – голод принуждал смотреть. Голод ретиво гнул выдержку, призывая сложить оружие и сдаться. Нет, они не нашли спокойствия в мирных местах, если оно не подразумевало под собою абсолютное молчание. Они перестали разговаривать. Мэттью шлялся по дурным забегаловкам и, однажды начав со сверстниками, окончательно пропивал юность. Сновался туда-сюда как бездомный, избегал Голис-Митте и центральные районы, а если и возвращался домой, то чуть не на четвереньках – совершенно пьяный. И, увы, не приходя ночами в квартиру, парень оставался на окраинах, а там уж спал где и с кем попало, считая грязный секс выгодным бартером. От него пахло дешевым женским парфюмом и перегаром, Мальборо были преданы в пользу третьесортных самокруток. Занавес полетел вниз, распоролись нитки, попадали пластмассовые ширмы, декорации, размазался двуличный грим. Осталась сцена, а на ней – бездарный клоун, смеющийся над собой, и цирковой номер – все, что видел Доминик, если вообще хоть что-то наблюдал. Самоконтроль потрясающе помогал ему. Расщепление самообладания и расстановка приоритетов стали такими же элементарными, как деление по слогам. И был еще один трюк, смертельно опасный номер. И единственный зритель был вызван помочь его исполнить.

***

Одним только чудом они встретились на крыше. Вечер, слабый ветер дул в лицо, загорались городские огни – все как тогда. Над низким домом вертелся табачный дым, сигарета дрожала между избитыми пальцами Мэттью, обшарпанные штаны небрежно посыпались пеплом. Неухоженная челка почти полностью стала закрывать глаза. Ховард, может, и не надеялся застать там мальчишку, но поднимался не иначе как за встречей. Глаза слипались от десятка бессонных ночей, в горле зудело, от алкоголя подташнивало. Он закурил еще в квартире и, поднимаясь по деревянным лестницам чердака, стряхивал на них пепел. Пересечение, впрочем, не было неожиданным. Мэтт больше не дрожал и не бежал прочь, не вздыхал панически, да и в общем-то мало реагировал. В нем прела бутылка вина, она же стояла рядом, на выступе, и на дне еще плескалось. Доминик сел рядом – парнишка и не пошевелился. Как-то по воле случая они одновременно поднялись, шагнули к самому краю выступа и замерли в темноте. Далекая река и промышленные каналы, коробки финских домов, ламповые ленты над парками – слепой Лондон. – Может, что-нибудь из физики расскажешь? – сорвалось у Доминика иронично. Вряд ли он, доведенный, понимал, что сказал это вслух. Он не глянул на Беллами, не оторвал взгляд от погибающих улиц. Захмелевший мальчишка выронил сигарету и безжизненно посмотрел в плечо Ховарду. Оно было так поразительно близко, что это путало еще сильнее. – Я рассказал тебе все законы, почти, что изучал, – хрипнул он, отвечая беспамятно. Но вот и проблеск. Вот и дотянулась струна, вот и кульминация! Пьяная голова перебирала папки, выдвигала шатающиеся ящички, вынимала карточки. Мэтт путался, но думал. Старался думать. Да чего он уставился на мужское плечо? – Кроме, пожалуй… Доминик не слушал. Глупые размышления были ему не нужны. Ему ничего не было нужно. Это было так, скорее смеху ради. Ничтожный рефлекс при нахождении на крыше с этим мальчишкой, который когда-то был Мэттью Беллами. Инстинкты дремали, разум сдал позиции. Но проблеск, но тяжесть, но сила… – Закона всемирного тяготения! Доминик не слушал. Но он услышал, когда в плечо врезалась ладонь. Когда в ушах гас невменяемый крик. Когда асфальт становился ближе. Мэтт влил в себя остатки вина и кинул бутылку туда же, вниз с крыши. В ту же ночь он покинул Лейпциг. Он, алкогольное опьянение и его самонадеянная храбрость.