The Great Shipwreck of Life

Dave Gahan – Deeper And Deeper

Уленхост, Гамбург, Германия

Стоя на краю выступа, он бессознательно глядит вдаль. Решетки улиц, резкие квадраты пыльных районов, зигзаг реки – все перед ним черно-белое. Он вытягивает вперед руку – бледную, тощую, с туго обтянутой острой косточкой на запястье. Немые пальцы тускнеют на глазах. Вскоре они побелеют, прежде чем начнут синеть, но цвет уже исчезает истощенной градацией. Вся рука леденеет. Он видит театральный Лондон. Видит гибкую Темзу, искусственные каналы, парки. В эту минуту равнодушия ему хочется побыть одному, но Лондон рядом с ним. Город не оставляет его в покое. Кварталы стираются, Темза выходит из своих берегов, и его любимый мэрилебонский выступ начинает обрушиваться, словно утес. Вся его жизнь – бесконечная, беспорядочная программа, в которой он – ошибка. Он – бледный, белый ноль в несократимой последовательности черных глянцевых единиц. Он смотрит вниз, на кровавую Моксон-стрит, и ему мерещатся трупные пятна по всему тротуару. Он замечает обездвиженное тело. В момент, когда он понимает, кому это тело принадлежит, его носки соскальзывают вниз. Его падение безгранично. Оно свободно, как полет вольной птицы. Все вокруг сжимается в дыме, на кончике языка и в горле жжет от так и не допитого вина. В глазах начинает темнеть. Темнеет, темнеет, нет ни проблеска света. Вибрации, что-то гудит, барахлит. И он чувствует туманную боль какое-то короткое мгновение, прежде чем начинает ощущать настоящую. В лицо прилетел отрезвляющий поток ледяной воды. Она разбилась об нос и лоб, попала в глаза и теперь скатывалась по шее, к оголенной груди и ниже. – Ну, парень, ты б хоть предупредил, что ты Psychopath*, – звучит сверху. Псюшопат? – ватными мыслями пронеслось в голове Мэттью. Псих, что ли? И это я психопат?.. Быстро поморгав глазами и проведя ладонью по влажному лицу, мальчишка сощурился, встречаясь с дневным светом. Размытый образ человека, стоящего над ним, заставил дернуться. – Эй! Ruhig*! – крикнули тут же. Беллами протер глаза и качнулся назад, словно пытаясь бежать. В одночасье что-то скользнуло к нему в голову и дало понять, что тело его не слушалось. Обнаруженный за спиной диван прижал парня твердым толчком. В этот же момент Мэтт заметил, что сидел на полу. – Тише, ладно? Он весь сжался и в исступлении глядел на совершенно незнакомого мужчину. Тот вытянул руки вперед, будто готовый ввязаться в драку, если мальчишка дернется еще раз. Но было в этом жесте что-то успокаивающее. Мужчина пытался устранить недопонимание, но прежде – следственную враждебность. – У тебя приступ был. Ты вчера слишком много принял, – он присел на корточки рядом с Беллами и предпринял попытки заглянуть тому в глаза. В них мало что можно было отыскать. По крайней мере, сознательного и трезвого. – Джим? – мужчина пару раз щелкнул пальцами перед лицом мальчишки. – Какой на хуй Джим? – промямлил Мэттью. Он сдвинул брови к носу и почувствовал невыносимую боль в затылке, отчего скривился еще сильнее. – Scheiss*! – мужчина плеснул руками. Поднявшись, он вновь чертыхнулся на непонятном парню языке и отошел чуть в сторону. – Да тебе совсем хреново? – Какой на хуй… – Парень, спокойно, – последовал уже знакомый жест вытянутых рук. Беллами вгляделся в мужское лицо и с дрожью ощутил, что ничего не знал о сострадании и человечности. И практически ничего не помнил о самом себе. – Ты Джим Кейн. Джим, Джимми, – в мужских глазах – красных глазах с лопнувшими сосудами и застывшей влагой – мелькнула тревога. Та, к которой незнакомец уже привык. – Вспоминаешь? Могу паспорт твой показать. – Не надо… – Мэттью прочистил горло. – Я вспомнил. И вспомнил, что «официально» ему было уже целых двадцать лет. Вспомнил свое настоящее имя, черно-белый сон, переменчивую боль и одну значимую в его жизни фигуру. Страх не успел сформироваться, когда мужчина заговорил с новой интонацией и дал Мэтту сторонний повод для бесчувственных переживаний. – Ты два дня в отключке пролежал, – попытались растолковать. – Первый раз, что ли? Тут объяснять было не нужно. Беллами оглядел свои руки, совсем как во сне, и трясущиеся, ломающиеся от болезненного состояния организма пальцы указали на явное. – Что я принял? – Лучшие грибы мира, – протянули с выработанным равнодушием. – Мексика, высш… – Грибы? – пискнул мальчишка. – Точно первый раз, – усмехнулись ему. – То-то тебя так шманало. И орал ты хуйню несусветную. Мэттью пробрало до самого основания. Он весь изогнулся и поясницей сильнее прижался к дивану, в тот же момент машинально сжимая скатавшийся ворс ковра. Очередное изучение мужского лица насторожило его. В парне плескалось непонимание, переплетенное с паникой, мутью осевшей на дне пустого стакана его разума. Неопознанный персонаж рухнул в кресло прямо напротив Беллами, врезаясь руками в подлокотники. Усмехнувшись, он на мгновение прикрыл лицо ладонью и криво улыбнулся. – Убийца маленький, – он вздохнул, произнося фразу так, словно она была для него шаблонной. Мэтт почти выдернул ниточки из ковра и побледнел сильнее, но в щеках горел испуганный румянец. – В следующий раз постарайся так не шутить, всех девчонок напугал. Solche Ärsche verpasst*… – мужчина покачал головой. Их взгляды пересеклись: юношеский настороженно-растерянный и взрослый усталый, оторванный от реальности давным-давно. Парень нахмурился. Исказилось и мужское лицо. Подозрения закрались в головы каждого. – Что-то не похож ты на двадцатилетнего, – кивнули мальчишке. Тот хотел было что-то возразить, но упустил мгновение и не нашел вменяемых сил. Его сердце вырывалось из груди. – Ну, ладно, мне, на самом деле, похуй. Я человек, в общем-то, толерантный? Так по-английски будет, да? И только этот вопрос поселил в голову Беллами тонкий фрагмент из неопределенного прошлого. Сон – лживая конструкция. Сердце едва не остановилось, когда он понял, что находился далеко не в Лондоне. Замерзшая душа едва не покинула тело, когда Мэтт восстановил свое последнее воспоминание. Когда понял, что галлюциногенный сон – альтернативная концовка преднамеренности прошлого. Тем временем чудаковатый мужчина продолжал: – И если хочешь чего-нибудь другого, героин, скажем, я не откажу… Мальчишка щурился, разглядывая его бледно-желтое лицо. Только сейчас хоть какие-то относительно вразумительные сигналы поступали в голову Мэттью. Перед ним сидел самый обыкновенный законченный наркоман, который вот-вот забьется от ломки. Его проекция на будущее, если мальчишка продолжит сидеть вот так, невесть где, черт знает у кого. Синяки под стеклянными глазами, исколотые руки, драный внешний вид. Кто это? Как Беллами здесь оказался? – Где я? – спросил он быстрее, чем сознательно пришел к этому вопросу. – Гамбург. – Какой сегодня день? – мальчишка нервно сглотнул, но достаточно расслабленно поднялся на ногах и упал на диван. Голова ласково принялась мягкой спинкой и позволила Мэтту перевести дыхание. – Третье декабря. В сознании парня пропали две недели. Разрыв в половину месяца, за которую он мог натворить такую мерзость, что ему и не снилось. Мысли завертелись как белка в колесе. Ураганом, вихрем. Болью. От вопроса о том, бы ли поставлен в известность о его передвижениях мистер Ховард, до отчаянного неведения, что же в принципе было сейчас с тем человеком, полгода назад так случайно ставшим мальчишке целым миром. В глазах Беллами горело его падение. Он все еще летел вниз, но, на свою беду, уже видел, как близок был конец. Он упал еще тогда, вместе с Домиником, предательски толкнув его в Лейпциге. Он начал падать, только встретившись с мистером Ховардом взглядами. Мэттью тянулся к принятию этой идеи, но наркотический эффект был слишком силен, чтобы дотронуться до истины. Здравости еще не было в мозгу, заплывшем от экстаза на пару ярких часов. – Так надо героинчику, м? – сумбур был прерван внедрением новых мыслей. В очередной раз Мэтт дернулся и постарался вникнуть в суть вопроса. – Но в наличии есть только марки… Из кармана потертых брюк вынули нечто тонкое, больше похожее на оторванный клочок самоклеящейся бумаги. Двухслойный кусочек картона блестел на свету. Абстрактные аппликации с приумноженным эффектом трехмерного пространства как прекрасное занятие заскучавшему мозгу. – Отменные марки, – заверили мальчишку. – Будешь? У Беллами не было ни секунды, чтобы совладать с собой и разобраться в своих желаниях. Ни секунды для размышлений. На предложение он инстинктивно высунул язык. Через мгновение специфический вкус расплылся по его телу. В течение часа сознание Мэтта уплывет в блаженные дали. – Ты, кстати, орал еще про какого-то мужика. Удар. Удар, уже не способный отрезвить. Отстраненно Беллами проследил, как мужчина положил такую же марку себе под язык и механически улыбнулся. В какой-то момент времени тот оказался на диване, совсем рядом с мальчишкой. Мэтт уже ничего не ощутил при улавливании этого. – Так что, если ты вдруг, по этому тоже не переживай. Я и сам, признаться… – но тут оборвались, с кислинкой усмехнувшись и опустив голову. Мэттью не имел возможности проявить изменения на эмоциональном уровне. Он потер кончик носа, опустил голову и переключился, не думая пользуясь моментом: – Насколько сильно тебе похуй? – задал он, вмиг меняя голос и интонацию. Интерес, планомерная взыскательность. На него глянули с не менее пылким увлечением в глазах. Блеснуло что-то практически безумное, отошедшее от мира. Безысходное иллюзорное представление, искажения. Утраченный азарт, заведший фальшивящую шарманку. Диссоциация. – Отсосешь мне? – и Беллами сказал так, словно спрашивал это в тысячный раз. Словно прежде на каждый такой вопрос безотказно получал удовлетворение. Разум уже начинал разлагаться. Пройдет полчаса – и в Мэтте вновь не останется представления о том, кто он, где и с кем. Прошла пара секунд – и дерганный мужчина уже опускался на диване, расстегивая запачканные пеплом мальчишеские брюки.

*** Бух, Панков, Берлин, Германия Двумя неделями ранее

Свет, свет. Помехи, шумы, движения. Законы, запреты, правила, рамки, стандарты, шаблоны. Что-то толкает. Толкает опровергнуть, нарушить, пренебречь, разорвать. Что-то толкает, кто-то толкает, куда-то толкает. Свет, свет. Вспышка. Ярко. Люминесцентные лампы, неоновые огни, фонари, фары проезжающих машин, вывески, указатели. Свет. Зарница. Свет. Взрыв. Свет. Помехи, шумы, движения, голоса, датчики. Свет, свет… – Ты, Дом, в рубашке родился. Первые слова, которые принял едва очнувшийся разум. Доминик, еще не раскрыв глаз, вдруг понял, что был по-прежнему жив. Еще существовал: дышал, слышал звук датчика собственного сердцебиения. В воздухе пахло клиническими смертями, безнадежностью и деньгами. Он вновь дошел до мысли, что остался в живых. На секунду ему стало досадно. Он хотел бы гореть в аду. Он был готов к этому. Давно. – Естественно, – продолжали говорить ему, не совсем понимающему суть односторонней беседы, – своя рубашка ближе к телу. В ней-то ты и останешься. Даже и не знаю, хорошо это или плохо. Такой до боли знакомый голос прозвучал в ушах троекратным эхом, сдобренный монотонным пиликаньем на заднем плане. Ховард уловил странную усмешку и горечь в ее послевкусие. Человеку, обращавшемуся к нему, было тошно. Тошно было и Доминику, но он еще не дошел до осознания собственного состояния: эмоционального и физического. Ни один из присутствующих в помещении не показал бы, что чувствовал боль и упадок любых сил. Никогда в жизни. – Слишком много совпадений, слишком много лжи, правда? Информация неслась в мозг. Она еще не совсем переваривалась, но абсолютно точно внедрялась. Под закрытыми веками начинало покалывать – сигнал, чтобы приподнять их. Это было что-то вроде возвращения на землю. С небес двухэтажных лейпцигских таунхаусов. – И ты, не поверишь, снова в Берлине. Берлин, Берлин. Улицы Берлина. Зима. Два года назад. Весна. Три года назад. Берлин. Берлин? – И снова тебе везет. Относительно… Ховард мог поклясться, что треснул бы говорящему за его привычку усмехаться. Он мастерски удерживался от этого десять лет, но в таком положении железное терпение подводило. Извращение – делать это с таким явным выражением неравнодушия, но притом старательно скрываться за безразличием. Доминик не мог подобрать другого слова, кроме как боль. Потому что было больно. – Ты быстро среагировал. Знал же? Импульсы побежали к головному мозгу. Внутри что-то затряслось, и Доминик сморщился, распахивая веки. Ни звука, ни слова он не смог выдавить из себя, но вполне трезво встретился взглядом с сидящим перед ним человеком и молчаливо поздоровался. Справа навязчиво пищал прибор. Пульсоксиметр. Ховард знал это, как и то, относительно чего посетителем был задан вопрос. – Никаких переломов, так, даже не сотрясение мозга. Парочка ушибов и незначительные повреждения. Все, как ты любишь, – подытожили ненавистным смешком. Доминик заглянул в глаза сидящему рядом и выразил все свои чувства. Тот быстро поймал это. – Завтра тебя выпишут. Вещи остались в Лейпциге, машину перегнали. Что при тебе было – в сейфе. Гелиос, наши ребята, – кивнули с деловой гордостью. Это было в порядке вещей. В порядке вещей было и дымчатое состояние, в котором пребывал Ховард. Прострация, отдаленность. Это все временное, прежде чем спустится нечто благоразумное, хладнокровное и перманентно находящееся в боевой готовности. Прежде чем Доминик окунется в самого себя и погрязнет там с головой. Снова. – Это ведь он тебя столкнул. Весь мир прозяб под одним ударом. На сей раз Доминик определенно пришел в себя. Он еще раз взглянул на своего посетителя и обдал его льдом своих глаз. Они оба знали, о чем думал Ховард. Они оба не хотели бы об этом говорить. – Хорошего ты мальчика выбрал, – грянуло вполне ожидаемое дополнение к достаточно откровенному разговору. Это помогло Доминику окончательно вернуться к бренности бытия. – Я серьезно. Он у тебя ни цента не взял. Попытавшись представить квартиру в Лейпциге, он провалился глубже. Вплоть до Лондона. Перед ним сверкала серая Моксон-стрит, местный Вэйтрос и множество милейших уголочков Мэрилебона. За каждый из них Ховард, так или иначе, сворачивал. За большинство из них он утаскивал мальчишку – июньскими вечерами, срезая и выстраивая путь к дому покороче. Он знал каждый квадратный дюйм этого чертового района. Он не знал, почему эти мысли падали на его голову. Он не знал, где тот, кто не взял у него ни цента. Но мог предположить. – Я уже пробил, где он, но ты должен найти его сам. Самое страшное, что могло случиться с Домиником, – удержание в полнейшем неведении. Без единой капли здравого смысла. Без единого помышления о том, где же был тот самый сорванец, что окончательно перечеркнул все его шансы на регенерацию и заставил забыть понятие ремиссии. – Иначе не поймешь. И не торопись. На мгновение в палате повисла тишина. Этого отрыва хватило, чтобы Ховард понял, где и в каком положении он находился. Больница. Клиника Гелиос. Организация, все филиалы которой были взяты под контроль влиятельных людей. На них можно было положиться. Можно было положиться на того, кто сидел перед Домиником и с бережной заботой на лице наблюдал, как упавший с крыши приходил в себя. Медленно, по частицам вытягивая из ада собственную проекцию, но возвращался на платформу этого мира. Вскоре он встанет окончательно, пойдет на поправку. В той же клинике Гелиос. Даже не сотрясение мозга. Ни единой пули. Ни единого ранения или перелома. Как-то скучновато. Рубашка окутывала все плотнее. Вот, о чем говорили Ховарду. – И славно, что на этот раз Мэттью Беллами существует. Его обдало дрожью. Ситуация была точь-в-точь, как три года назад: Берлин, клиника Гелиос, реанимация – Ховард не хотел об этом думать, восстанавливая картину. Он подавил любое воспоминание, посмотрев на посетителя с просьбой забыть. – Я позвоню тебе позже, – кинули, суммируя все вышесказанное. Поднялись, выдохнули с напряжением, сунули руки в карманы и по-новому посмотрели на Доминика. Уловили его мысль. Тот не отрывал глаз от своего посетителя и будто хотел что-то сказать. Остановить, попросить остаться в палате еще на диалоговое мгновение, обездвижить одной-единственной фразой. Не напомнить, не повторить уже оброненное раньше – произнести непривычные слова. Перешагнуть на следующий этап: жизни, игры или познания самого себя. Это было необходимо теперь. Теперь, понимая все, случившееся за прошедшие пару месяцев; теперь, смотря на человека, который никогда не предаст, Ховард знал, что пришло время меняться. Пришло время взрослеть. Но за него сказали раньше. – Ты будешь нам нужен. В Лондоне. Лондон, Лондон, Лондон… Последнее слово качнулось, упало с губ и ударило Доминика по лицу, отвешивая знатную пощечину. Когда дверь за посетителем закрылась, Ховард зажмурился и схватился за голову. Лондон, Лондон, Лондон… Он издал протяжный вздох и уставился в потолок. Навязчивое слово идейно завертелось у него на языке. Выжигало, щекотало изнутри, посылало к мозгу сигналы о том, что грядет нечто праздное, боевое. Выжигало и издевалось, потому что он так и не сказал важного. Если Доминик будет нужен Энтони в Лондоне, значит, на горизонте маячило животрепещущее солнце. Вопрос в том, зависела погода и продолжительность светового дня от Ховарда или нет. Будет ли его слово – если он окажется в силах изречь его – решающим. Сейчас обстоятельства были столь плачевны, что Доминик не мог заключить даже элементарного: куда и каким образом сбежал мальчишка. Как и каким образом он будет его ловить. Он с неумолимой злостью ударил рукой по стене над собой. Агрессия раздалась по всему телу той физической болью, что заглушала душевную на пару биений сердца. Трещащий рядом кардиомонитор ловил зигзаги участившегося пульса пациента. Ховард услышал ровно два сигнала и уже понял, что вымещенная вспышка гнева капала в него обратно. Вливалась внутривенно. Так же, как в организм поступал физраствор. Охваченный ослабленной дрожью, Доминик дернул пальцем, на котором был закреплен считывающий датчик, и прикрыл глаза. Он не слышал писк пульсоксиметра. Лишь собственные мысли – ничего больше, ничего лишнего. Он еще раз проговорил про себя последнее услышанное от Энтони слово. Лондон. Ховард поморщился, ощутив кратковременную боль. Нужно было сосредоточиться на том, что он находился в Берлине, но как в душе, так и в голове место было лишь одному городу. Доминик знал, что Лондон – тот самый город, куда он обязан вернуться. Лондон – пункт, куда он должен доставить человека, вместе с котором благополучно сбежал. Лондон был городом, в котором они должны были быть вместе. Но за окном был Берлин, в душе – пусто, и моральных сил хватало только на то, чтобы провалиться в забытье. Свет, свет. Помехи, шумы, движения. Диаграммы, соотношения, карты, принятие решений. Блиц-турнир: да или нет, слабо, не слабо? Что-то движется, что-то тянется под ногами. Трасса улетает назад, сокращается расстояние, срезаются мили, сжигаются пригороды и федеральные округа. Нет границ. Нет ничего, лишь вспышки. Ярко. Свет. Молнии. Да или нет? Лампы, огни, фонари, датчики, координаты. Мысль. Чувство. Пронзает. Слишком, слишком ярко. Слишком, слишком холодно. Свет, свет…

*** Уленхост, Гамбург, Германия

Мэттью только-только кончил и растворялся на диване, ватными пальцами застегивая брюки. В его одеревенелых движениях все кишело напряжением. Таким, какое бывает, когда человек жутко боится, что его тайна века раскроется или он опозорится перед всем миром без шанса на восстановление репутации. Он даже не потрудился узнать имя мужчины, не только приютившего скверного подростка, но и сомнительно удовлетворившего его. Полный комплект услуг. Тот самый мужчина, в неблагополучных кварталах Уленхоста известный как Каспе, с невозмутимым видом рухнул обратно в свое кресло. Под его языком еще таяла марка с кислотой, смешанная со спермой Мэтта, и в чернильных зрачках особенно четко прослеживалось действие наркотика на мозг. Он почти не функционировал. В нем почти не осталось жизнеспособности. – А ты… – протянул мужчина, но быстро сбился с курса. – Bist du von hier*? Есть, куда пойти? – У тебя остаться нельзя? – юношеский голосок вновь скручивался под напором наглости. Но и она трещала, угнетенная внутренней дрожью. Каспе рассмеялся, скривив губы. – На кой хуй ты мне здесь нужен, ein Verrückter*? Беллами не был уверен, что его оскорбили, но интонация – пускай искаженная – указывала на то. Он также не был уверен, что ему стоило делать того, чего безумно жаждала малолетняя душа. Несмотря на все легкомыслие, приправленное кислотой, Мэтт сознавал, что ему нужно было место приткнуться. Единственная возможность получить его, остаться здесь, где очнулся, – заявить о себе. Изменить представление, перевернуть собственный образ как неопытного хулигана в нечто гораздо более внушительное и авторитетное. Сделать это достаточно просто, когда в твоей сумке греется пистолет. И не только мальчишка хотел заявить о себе. Но ни один заплывший разум не мог предусмотреть ничего криминального. Ничего подозрительного разукрасившийся мозг не наблюдал. Мэттью, пошатываясь и уже едва различая границу пола со стенами, поднялся с дивана, еле найдя глазами свою сумку. Пара одурманенных шагов, плавное движение руки, надменная улыбка на самоуверенном лице, всплески силы и храбрости. Беллами ничего не боялся. Не с оружием, сжимаемым дрожащими пальцами. Он повернулся к Каспе и, натянув ухмылку куда безобразнее, помахал ему пистолетом, не думая стрелять. Мальчик с взъерошенными волосами, весь бледный, где-то забывший футболку, едва вытащенный с того света и вновь загнанный туда смесью наркотических веществ. Потерянный, наэлектризованный и обесточенный одновременно. Эта картина навсегда застыла в глазах Каспе. Мэтт размыто улыбается, машет, машет, машет… И продолжает вертеть в руках пистолет, когда его задыхающийся смех сливается с чужим выстрелом и хлопком ломающейся двери. В следующую секунду, в качестве последнего воспоминания запечатлев потраченного мальчишку, Каспе ловко принял пулю в висок. Вторая прилетела чуть ниже, целуя в шею и разрывая артерии. Третья была припасена для Мэттью, и она с твердейшим свистом промчалась мимо его плеча. Теперь время наступило для всех и для всего. Хлипкая входная дверь рухнула и разлетелась на щепки. По трухлявым доскам отстучали тяжелые шаги, приближающиеся к центру затхлой комнаты. Беллами инстинктивно сжимал рукоятку пистолета и едва держался на ногах. Он смотрел вперед. Ему хотелось провалиться сквозь землю или выпрыгнуть из окна. Жаль, недалеко падать. Четвертая пуля разорвала воздух со стороны другого плеча и словно парализовала парня. Теперь он стоял между двумя потоками энергии, он, безвозвратно расходуемая и нежизнеспособная частица в этих сгустках магнитных волн. Ничтожество, застывшее под гнетом статики и паники. Ничтожество с разлагающимся разумом. Чувство. Чувство родственной души, заложенное, казалось, на уровне ДНК. Они смотрели один другому в глаза и пытались договориться, но конфликт оказался неизбежным. Мандраж быстро охватил мальчишку и спровоцировал защищаться. Все, что он мог сделать, – безразлично глянуть на окровавленный труп Каспе, вздрогнуть и сжать пистолет серьезнее. Задними мыслями он посчитал, что надавить на жалость и полностью уйти в отрицание – даже и особенно самого себя – замечательнейшая идея. Прекрасная идея – приставить пистолет к собственному виску. Он пронзительно глядел в глаза Доминику. Ему было не просто страшно, его разбрасывало на части. Все тело превратилось в аморфную массу, не поддающуюся никоему контролю. Дуло пистолета у виска было бесчеловечно ледяным, и от этого становилось еще более жутко. Мэтт находился в том безвыходном состоянии, что и правда готов был выстрелить, только бы не видеть перед собой смысл всей своей жизни. Ховард, не сводя прицел, держал свой пистолет прямо по курсу мальчишеского лба. Казалось, что Беллами чувствовал между бровей эту промозглую точку, этот бушующий сгусток крови, который польется из входного отверстия. Эффект принятой марки позволял полететь глубже и нащупать подводные камни. Но все было слишком, до жути просто. Мэттью только сейчас вспомнил, каково это – смотреть смерти в лицо. И он взглянул еще раз. И еще. И еще. – Стреляй! – завопил он одержимо. Его голос дрожал так по-настоящему, что руки Доминика свело. Беллами был жив. Он, Ховард, был жив. Они существовали. – Давай, стреляй! – понеслось вдогонку. На сей раз Мэтт улыбнулся сумасшедшим оскалом и загоготал как помешанный. Не до смеха стало, когда Доминик сделал шаг навстречу. Еще держа прицел, сохраняя леденящее душу до каждого нервного окончания спокойствие. Он соскочил с перебитых досок и вступил на изгаженный смесью алкоголя и рвоты ковер. Шаги стали мягче. Накал усиливался. В груди было жарко. В животе – холодно. На подсознательном уровне Мэттью решил, что ему стоило сделать шаг. Сначала один, еще прижимая дуло пистолета к виску, то и дело соскакивая к скулам из-за дрожи в руках. Затем второй – и вот оружие, данное Домиником, обратилось против него же самого. Отверстия пистолетов смотрели друг на друга. Беллами выжигал взглядом глаза Ховарда. Не было ни секунды, чтобы вздохнуть. Машинальные сглатывания кисло-соленой слюны перестали замечаться, лишь кадык дергался, и это отвлекало противника. В данный момент они обернулись врагами. Они оба прекрасно знали, что умели стрелять и готовы были сделать это. Просто спустить курок, просто дернуть крючок и вбить свинец в голову или ниже. Они оба прекрасно знали, что если погибнет один, по теории квантовых частиц будет обязан умереть и второй. В неопределенный момент сердце перестало стучать. Мысли прекратили кружиться и освободили пространство для наведения в голове порядка. Полнейшая концентрация. Сосредоточенность. Самообладание. Чтение по слогам – просто. Молчание – вот помощник. Мэттью всхлипнул и сделал еще один шаг. Сузившиеся зрачки, бездонные глаза, пропащий взгляд. Темнейшая пучина, куда поместилась бы целая тонна свинца. Не моргая, Беллами напряг челюсть и глянул на кожух ствола. Ему казалось, что еще чуть-чуть и он смог бы наблюдать механизм возвратной пружины. Еще немного – и пуля выскользнет из магазина. То, что творилось на душе Ховарда, невозможно было описать даже на подсознательном уровне. Он не имел представления о своих чувствах. Не имел представления и о том, что сделает Мэтт, шагни Доминик навстречу. Выстрелит? Упадет в обморок, теряя сознание навсегда? Дернется в сторону и заставит Ховарда спустить курок, убить его? Переведет прицел обратно, вкручивая в свой вспотевший висок? Дюйм за дюймом, еще размышляя и налаживая дыхания, они пытались контролировать себя и друг друга. Шаг за шагом они стирали расстояние, не переводя дух, не имея ни малейшего шанса на ошибку. Бегство становилось обречением себя на пулю в лоб, попытка к нему – сознательным предательством. Появлялись ощущения. Осмысление становилось чувством. Это было чувством. Чувством друг друга. Пистолет Доминика оказался приставленным к виску Беллами. Пистолет Беллами оказался приставленным к виску Доминика. Глянцевый блеск, перелив, мгновение. Свет, влага во взгляде, застрявший в горле хриплый крик. Просьба о помощи. Потайные слова и признания. Зачем говорить, если все было видно по глазам? Все и сразу. Медленным скольжением взор стал падать ниже. К носу, к скулам. К губам. Хрусталик фокусировался на колючей щетине подбородка, замечал каждый выскочивший прыщик. Видел все дефекты кожи, маячил туда-сюда, не сумев определиться, в который из глаз смотреть. В конечном счете взгляд возвращался к губам. Оставался там, загипнотизированный, и все сверлил иссохшие, потрескавшиеся губы, пока веки не прикрылись. Пока губы не коснулись губ. Пистолет еще выжигал кожу висков мальчишки, когда возмутительный поцелуй уже принимал более горячие обороты. Язык Ховарда толкался в плен поганого рта, встречался с языком Мэттью, прохаживался по зубам парня. В момент, когда Беллами оказался безоружным, его ослабевшие руки дотронулись до Доминика. Мальчишеский пистолет стукнулся об ковер и отлетел к дивану, и свободные пальцы украдкой побежали по мужскому ремню. Секундой позже Мэтт бы наверняка расстегнул брюки Ховарда и прижался бы к нему плотнее. Усилил бы притяжение между ними, разгорячил бы Доминика до предела одними своими движениями. Полезшие под кофту пальцы были грубо остановлены. Скрутили запястья. Сжали шею. Надавили на плечи и толкнули вниз, прижимая коленями к полу и наверняка добавляя причин для адской боли по всему телу. Ударили по щеке, треснули по затылку, потянули за волосы и прижали к области паха. Растерянный мальчишка не успевал запаниковать и уловить течение ситуации. Его усовершенствованное, угнетенное химическими переплетениями сознание отказывалось выходить на связь. Никакого контакта. Полнейшее безумие, и он наедине вместе с ним. Расстегнутый ремень ударил Беллами по щеке, прежде чем туда же опустилась каменная ладонь. Пощечина – воплощение всей беспощадной ярости. Резкость и жестокость в движениях – настоящая демонстрация аффекта и войны двух миров под черепной коробкой Ховарда. Доминик рявкнул, стиснул волосы мальчишки сильнее и потянул его на себя. Качнув бедрами, он уперся членом в губы Мэттью и толкнулся в его рот. Не воспринимая бунта и сопротивления с его стороны, он разом скользнул до упора, прижимая Беллами к самым бедрам. Парень практически бился в истерике. Издевательство над ним и его телом было сполна справедливым, но поехавшая крыша заводила бешенство сильнее. Раздражительное, несогласованное. Но разве Доминику не было плевать, что в его колени и бедра впивались омертвелые пальцы, а нечищеные гадкие зубы втыкались в кожу? Это все не имело ни малейшего значения, когда разумом правил фанатизм. С рьяным бессилием над самим собой Ховард имел рот Мэтта. Ему было плевать, насколько мальчишке будет больно, как далеко они могли зайти, какие могли быть исходы этой животной жажды мести. От алкоголя не тошнило, от наркотиков голова лишь малость побаливала. Что мог сделать всего лишь какой-то минет? Пускай безжалостный, пускай садистский. Всего лишь, мать твою, минет. Скрюченные пальцы впивались в колени Доминика и сминали ткань брюк. Беллами издавал такие звуки, что создавалось впечатление, будто сейчас через его глотку наружу должны были полезть все внутренности. Так далеко мужчина толкался, так вгонял член в рот парня, что длины хватало, чтобы достать до отметки рвотных рефлексов и трохеи. Когда слюни заполнили всю полость рта Мэтта, а зубы стали совсем скоблить член, Ховард двинул бедрами в последний раз и отшвырнул парня. Чуть не сгорая при взгляде на его обезображенное лицо, он уловил дрожь слипшихся ресниц Беллами и различил следы слез на обеих щеках. Раскрасневшийся, с опухшими губами, такой потрепанный. Не хватало побоев. Доминик ударил Мэттью ладонью, но это нельзя было назвать элементарной пощечиной. Мутные слюни брызнули из мальчишеского рта. Суровые пальцы вновь оказались на шее. Плечи были сдавлены, по щекам текли бессознательные слезы, твердая, словно забетонированная ладонь била пуще прежнего. Отголосками потерянного эха Беллами сообщили, что его развернули, треснули по голове и нагнули куда-то вперед. Кажется, пальцы нащупали нечто густое, остывшее. Если бы Мэттью только смог распахнуть веки, он бы увидел, что вся его рука была в крови. Пока что в чужой. Его тормошили в разные стороны. Сорвали брюки, шлепнули по бедрам с разъяренной силой, прижали к полу и заломили руки за спину. Повеление выгнуться в пояснице выразилось резким нажатием на нее, и весь позвоночник Беллами свело. Что-то хрустнуло. Ховард более не следил за этим. Он резким толчком вошел в Мэтта и дернул его на себя. Костлявые лопатки вжались в мужскую грудь и охладили ее, разгоряченную. Доминик шикнул и сдавил локти мальчишки, доводя его до первого болезненного крика. Томного, мучительного. Следующие превратились в пискливый ор, смешанный с отдышкой, кашлем и рыданиями. Ховард гаркнул прямо на ухо Мэттью и потянул сильнее, не переставая двигаться внутри него. Он почти вколачивался в тощую задницу, и каждый крик был наполнен саднящей болью и лихорадочным состоянием. Хлопки от скоростного соприкосновения кожи были похожи на удары. Мужчина пожелал, чтобы их стало больше. Удерживая парня за плечо, пережимая всем предплечьем его грудь, Доминик впился в юношеское бедро. Шлепок прибавил громкости крику и чуть отрезвил. Щелчок пистолета заставил Беллами распахнуть глаза. Мутный разум видел все иначе. Косо, криво, желчно. Не видел, по большому счету, ничего, лишь глухо слышал, заземленный. И перестал различать ватные звуки, когда возле уха прогремел разрывной выстрел. – Поганый мальчишка! – заорал Доминик, толкаясь куда грубее, входя до самого основания и замирая на мгновение. Дернувшись, он заставил Мэтта завопить. Тот едва не упал вперед, на стекло журнального столика, но вовремя был пойман Ховардом. – Чертова блядь! – рявкнул он прямо в ухо. Своим страдальческим ревом Беллами почти перекрикивал Доминика. Его звон хриплого голоса сбивался от каждого толчка внутри, и все это раздавалось в груди, отражаясь вибрациями. Мэттью начинал терять сознание. Прогремел свежий выстрел, но мальчишка уже не слышал. – Мерзавец! – продолжал выпаливать Ховард. Рука, державшая парня от падения вперед, начинала затекать, но это могло подождать. В магазине было еще много пуль. – Лживая шлюха! Член Доминика выскользнул и соскочил между ягодиц Беллами. Пришлось отпустить руку. Сознание мутило и сносило так, что с каждым движением становилось все больше и больше наплевать. Появлялся сгоревший азарт, но он опасно граничил с безумием. Мэтт рухнул вперед, лбом и носом разбивая стеклянную столешницу. Осколки полетели в разные стороны. Некоторые попали под его передвинутые колени. Ховард с презрением сплюнул на свой член и вновь ворвался в Мэттью. Тот вскрикнул, шатнулся, но вскоре его руки вновь были перехвачены. Грудью парнишка врезался в железную раму журнального столика, между стыков которой застряли осколки. Они ранили грудь при каждом толчке Доминика. Доминик вколачивался как умалишенный. Все, что слышал Мэтт, было звоном в ушах. Закадровый мужской ор игнорировался слухом, отключенным на пару-тройку минут коротким выстрелом. Закончится действие – курок спустят снова. Снова, снова и снова. Чтобы Беллами не воспринимал абсолютно ничего. Все, что слышал Ховард, было болью, исходящей из самых глубин души мальчишки. Он слышал это. Страдания, терзания, волнения и настоящий человеческий страх. Живой. Еще живой. Доминик хотел это слышать. И он выстрелил еще раз и отбросил пистолет в сторону. Сплюнул вновь, чтобы уменьшить трение, прибавить скорость и дойти до предельных физических возможностей. Мораль его не тревожила. Больше нет. Он вцепился в плечо Мэттью, потянув того на себя. Следующие мгновения, прежде чем Беллами, едва держащийся в этом мире, услышит последние слова, стали настоящими мучениями ада. Все лицо мальчишки было рдяным от перенапряжения. Покрасневшая кожа горела вдоль шеи; те же пятна спускались к плечам и исчезали на груди. Сосуды в глазах лопались, увечий наносилось все больше, и Мэтт задыхался. Его мозг танцевал, но пляска эта была заторможенной, и он был один в центре мстительно-кровавого зала. Затекали колени, болели руки, кружилась голова. Ховард сбавлял темп, и ему хотелось извернуться, поменять положение. Как угодно, лишь бы не смотреть в лицо Беллами, лишь бы не видеть это жалкое искажение и мольбу о прощении. Это и было конечной целью. Это Доминик обязан был сделать, прежде чем доставить Мэттью в тот самый город. Привести мальчишку в чувства. Пускай насильственными способами. Он сдавил его плечи и дернул на себя, но не прижал плотно. Голова парня болталась безжизненно, скорее инерционно, от сотрясения тела. Податливый, прогибающийся, готовый на все. Погибающий и погибший. Мэтт слышал. Не слушал его разум и похороненный рассудок. Учащенно и горячо дыша, Доминик силился вновь набрать темп и выдать последнее. Он держался за плечи немощного Беллами и отталкивался от него, чтобы в него же и толкнуться. Он знал, что тот различит его голос. И после всех брошенных оскорблений, что были пропущены мальчишкой, после длительного рева и срывов невпопад, Ховард наклонился над ним: – Ты не гребаная Матильда и не сраная Лолита! – проскоблил он, стискивая зубы. Количество фрикций равнялось количеству кинутых слов. Мэттью улавливал и корчился. От боли и стыда. – И мы, блять, не чертовы Бонни и Клайд! Мы… – мужчина оборвался. Он выдохся, резко сбавляя накал, и чувствовал, что пытки парнишки подходили к концу. Заканчивался он сам. – Мы, мать твою, Мэттью и Доминик. Свое имя Ховард отбросил озлобленным шепотом, прекращая движения внутри Беллами. Все, что было в нем: ожесточение, желчь, пораженная остервенелость, ажиотаж – вскружилось, заледенело в районе живота и теплом закипело в области паха. Он отпустил плечи мальчишки и хладно уперся в его оцепеневшие бедра. Все, что было в нем, через сперму излилось в Мэтта. Еще несколько слепых толчков пришлись на парня, прежде чем Доминик оставил его в покое. Ховард невольно дотронулся до его бедра и, падая навзничь, провел по нему пальцем. Бетонный потолок давил на Доминика. Все вокруг играло новыми красками. Блестело, взвинчивалось, поднималось. Даже пахло по-другому. Весь в крови, доведенный до истерики и возвращенный оттуда – из вытраханных галлюцинаций, – Мэттью свалился вслед за Ховардом. Тот затянул его за собой, не позволяя упасть в разбитое стекло лицом. Мальчишка приземлился возле руки Доминика. Его всего передернуло от одного прикосновения. Это был электрошоковый удар. Сокрушение. Растерзанный, изувеченный, Беллами вопил внутри, но лежал бездыханно. С вправленными мозгами, перетерпевший надругательство, без живого места на теле, теперь и он чувствовал себя существом. Задымление в голове распылялось. Стирались заблуждения. Все рассеивалось сине-сиреневой дымкой пасмурного дня и выпадало росой. По впалым щекам катились едкие слезы. Двинув пальцем, Ховард задел запястье парня. Он нащупал пульс и убедился, что не погорячился. Верно рассчитал свои силы. Рационально распределил. Гармонические колебания. С предельной амплитудой. То, что надо. Мэтт был на грани. Они были живы. Они выжили. Все было закончено. Цель достигнута. Здесь им было не место. – Поехали в Лондон. Хрип сорванного голоса угас в сознании Беллами, когда тот провалился в беспамятстве. Доминик сжал усмиренное запястье. Он мог позволить себе несколько минут передышки, прежде чем уладит кровавые дела и взвалит на плечо мальчишку, выдвигаясь вперед. Вперед, к новому уровню.