The Great Shipwreck of Life

IAMX – Volatile Times

Баттерси, Лондон, Англия, Великобритания

Первый глоток воздуха стал по-настоящему первым. В нем было все: и зачинающиеся ощущения возвращения души, и всплеск чего-то умиротворенного, и спокойствие. От одного лишь осознания трезвости присутствия в реальном мире хотелось вдохнуть поглубже. Хотелось дышать и слушать стук собственного сердца, наслаждаясь жизнью и ее течением. Состояние Мэттью было, мало сказать, разбитым. Изуродованная стеклом грудь, отбитые щеки, притоптанные механизмы здравого смысла, дребезжащая по всему телу боль, затекшая, застывшая. Он скорчился, но все же наполнил легкие воздухом. В нос забежал чересчур знакомый запах. Слишком родной. Кожа, табак, парфюм. Мальчишка даже знал, какой запах имели соскоблившийся диск в проигрывателе Мерседеса, пыль на нем и как пахли его документы, сложенные теперь вновь поверх паспорта и водительских прав Доминика. Все это смешивалось и в своей многозначной симфонии рождало насыщенный аромат. Аромат жизни. Приподнявшись на сидении, Беллами только теперь распахнул глаза. Все вокруг сияло серостью раннего лондонского утра, и серость залезала в окна Мерседеса, и серость окутывала его нежнейшими, самыми плавными объятиями. Почти материнской рукой облака гладили его по голове. Инстинктивный взгляд пал сперва на спинку водительского сидения, сразу после – в зеркало. В нем пересеклись электрические, но покоящиеся, без сопротивления и сил, взгляды. Парню даже показалось, будто Ховард ухмыльнулся. Было то или нет, была ли та улыбка апрельской, он не знал. Внимание было приковано к глазам, прежде чем в их сети, пролегающей проводами между ними, появилось напряжение. Прежде чем Мэтт резко одернул себя, прекращая смотреть. – Много убил? – спросили обыденно. Беллами с недопониманием и остаточной туманностью отвернулся. Ему еще только предстояло проснуться, только предстояло вспомнить, что он убивал каждый раз, как ему становилось тошно. Тошно становилось и по несколько раз в день. Он сощурился от пасмурного неба и вновь огляделся. В легкие продолжал поступать воздух, размеренно и неспешно вдыхаемый. Знакомый. Знакомый воздух. Запомненный дом впереди. Уже известные ранее углы дорог, глупо убегающая аллея, резные крыши, перспективы улиц. Знакомый мир. Знакомое все. И знакомая боль в груди. Доминик все-таки усмехнулся. Он прикрыл глаза и ухватил рюкзак за одну лямку, выходя из машины. Не успев хлопнуть водительской дверью, он поспешил открыть пассажирскую – со стороны Мэттью. Ничего более не сказав, не обронив ни слова ни звука, он закинул рюкзак на плечо и двинулся к дому. Стоило мальчишке пошевелиться, как все застывшие коростами раны напомнили о себе самым предательским жжением. Мэтт зашипел ядовитой змеей и зажмурился что было мочи, стискивая зубы. Его ожившие пальцы впились в автомобильное сидение, но это мало чем помогло. Он все же не смог сдержать всхлип. Доковыляв до дома, Беллами не сразу осознал, что стоял у той самой двери. Все та же порванная пленка, чернеющий металл. Совершенно иные чувства там, в груди. Где более не было места страху за самого себя и свою судьбу. Где были прорехи лишь для боязни за будущность, где неуверенность в завтрашнем дне, где осталось лишь естественное – из-за подверженности риску и повышенной вероятности распыления. Но Мэттью не страшился этого. Гораздо более важным для него являлись их с Домиником взаимоотношения. И имело значение, сможет ли парень завоевать мужское доверие во второй раз. Его чуткость, его интерес к этим вопросам возвращались. Дверь была чуть приоткрыта, и мальчишке стоило лишь несильно потянуть ее на себя, но он медлил. Беллами знал, прекрасно знал, что, переступив порог, он должен будет проститься со всем своим ребячеством, с едва ли присущей мелочностью, отбросить категоричность, нелепые принципы, позабыть детские забавы. Обычное возвращение в квартиру было для него не просто шансом на перерождение. Это становилось последней надеждой на единственную настоящую жизнь. И он отворил дверь. И он сделал шаг вперед. И он взглянул на Ховарда своими глубокими сознающими глазами. Враз они поняли друг друга, вновь не нуждающиеся в словах, вновь общающиеся посредством мыслей и душевных переплетений. Доминик ненавязчиво толкнул дверь в ванную комнату, отпирая ее. Мэттью перевел короткий взгляд туда, моргнул и вдруг ощутил гораздо более саднящую боль по всему телу. Ему необходимо было обработать раны и смыть с себя все, что скопилось за две недели, проведенные черт знает как, и особенно за предыдущий день. Он понял участливый намек. Парень быстро проскочил в ванную и заперся там, более чтобы перевести дух, чем чтобы пропасть под теплой водой. Это длилось секунд тридцать: слабое головокружение, темные пятна перед глазами, взор отвращения и неприязни на свое отражение в зеркале. Были бы силы – Беллами разбил бы стекло кулаком, чтобы не видеть себя и не смотреть в такие далекие, чужие глаза. Он нахмурился, беспамятно скинул одежду, ступил в ванную и растворился в воде. Все это время Ховард сидел под самой дверью, откинув голову назад. В руках он крутил банное полотенце и первичные средства для обработки ран, пусть те будут применены несколько запоздало. Вода все текла из крана, и Доминик слышал разбивающиеся о кафель брызги. В его мыслях не воображался обнаженный Мэттью в теплом паре, он не видел перед глазами страстных сцен и чего-то более горячего, чем была температура воды. Он лишь облегченно дышал, готовясь к худшему, выжидая подходящий момент, чтобы войти. Приподняв руку, Доминик дважды отстучал костяшкой по двери. Вода полилась равномернее, шума от нее поубавилось. Он печально ухмыльнулся и поднялся с пола, понимая: войти не просто можно, войти нужно, пора. Открыв замок ножницами, что прилагались к набору собранной аптечки, Ховард окунулся в парной воздух. Он положил все из рук на стиральную машину, щелкнул за собой дверью и с какой-то неловкостью глянул в зеркало. Он улавливал стеснение Мэттью даже через завесу, даже без зрительного контакта. Что уж говорить, ведь он чувствовал мальчишку на расстоянии нескольких сотен миль. Отодвинув шторку, Доминик обнаружил Беллами обнимающим самого себя за костлявые плечи и всего смущенного. Взгляд парня прятался на дне ванны, и сам мальчишка тупился, стоя к Ховарду полубоком. Так или иначе, это не мешало тому рассмотреть последствия прошлого дня в Гамбурге, которые под водой стали еще более явными и заставляющими содрогнуться. Распарились, покраснели. Вся грудь была испилена глубокими порезами, на плечах и шее – снова, снова, снова – проступили синяки от пальцев, на правой щеке – аккурат в наиболее остро выпирающем уголке скулы – томилась рдяно-фиолетовая ссадина; такие же, но более мелкими, микроскопическими порезами, – по всему лицу. Что до бедер, ягодиц и спины – Доминик смотреть не стал. Ему хватило ухваченного. И это при одном при первом взгляде. Без единой эмоции, еще держа сердце и душу под замком, он смочил комок ваты антисептиком и позвал Мэтта повернуться. Тот сделал это неохотно, с дрожью по всему телу, но приблизился и чуть поддался грудью вперед. Стоило вате коснуться кожи – вся комната наполнилась испаряющимся шипением, срывающимся в болезненный стон. Одним своим видом Ховард давал понять, что разделял страдания Беллами, хоть ему этого и не сильно хотелось; из гордости ли, из-за уязвления ли плевком в душу. Это как-то сбавляло мучения. Закончив, даже не взглянув на парня, особенно избегая его глаз, и по-прежнему не заявив о своих чувствах, Доминик попросил у мальчишки руку. Тот сперва замешкался, но когда понял, что тот собирался перемотать бинтом изувеченный палец, пришел в странное изумление. Ховард и сам не знал, как сумел заметить такие спрятанные порезы стеклом, но и это не осталось обделенным его холодной заботой. Пара касаний пришлась на лицо – Доминик с исключительной осторожностью обработал мальчишеский нос, щеки и лоб. Напоследок он окатил Мэтта душем еще раз, с легким испугом дотрагиваясь до его кожи, и выключил воду. Обтерев и обернув полотенцем, Ховард так и оставил Беллами стоять в ванной. И более парнишку видеть не желал. Добравшись до спальни, Мэттью, опустошенный и разморенный, камнем рухнул на кровать. За закрытой дверью, под опущенными шторами и плотно запертыми окнами, он не ощущал себя в безопасности. Напротив – здесь, в своеобразном карцере, на него еще сильнее нападали мысли. Сказать вернее – они только теперь кидались на него, и он, в свою очередь, кидался на них, к ним, как в огонь. Воспоминания о прошедших двух неделях – полумесяце ада – приходили к нему по кусочкам. Вкапывались, залетали, приклеивались, наслаивались. Чем дальше он шел по стеклу млечного пути своей памяти, чем дольше он погружался в вакуум, тем сильнее резала его босые ноги ретроспекция. Он видел все перед своими глазами, он знал, что воспоминания были реальными. Что самое чудовищное – Беллами приходилось переживать все заново, с двойной отдачей тяжелых ударов по сердцу. Он бездумно и безотчетно глядел в белизну затемненного потолка, пока веки не сжались под гнетом рыданий. В горле стало сперва горько, затем там же, на раны, посыпалась соль, и в довершение терзания воспламенялись, сжигая все внутри дотла. Мечты, не исполненные в день рождения, нашли себе свершение в ноябре. Окольными путями, через дальних родственников Мэттью отыскал информацию о своем отце и выявил место его нахождения. Его захоронения, если точнее. Какое-то время Джордж Беллами действительно жил в Плимуте, но теперь, что стало гораздо важнее, он был еще и похоронен там же. В голове закружился этот момент. Каждое вещество, принятое Мэттом, колкой болью било его по затылку. Многое он вспомнить не мог, но того, на что позволяли способности мозга, было более чем достаточно. Казалось, в Беллами кидали все: галлюциногены – в первую очередь, – седативные вещества и транквилизаторы, психотропные, психоактивные, тяжко действующие на мозг и заставляющие потеряться на просторах собственного сознания. И сильнейшие слезы были вызваны воспоминанием о том, как, валяясь на плитке сырого закоулка, мальчишка в последний момент уберег свои вены от иглы. В конечный момент он спасся от сильнейшей зависимости, когда видел, как вокруг него загибались от героина, корчась в ломке. Он сумел спасти себя. Он вспомнил каждую шлюху, с которой переспал: за деньги, наркотики или бесплатно – в таком случае фрау чаще всего получала в качестве вознаграждения смертельную пулю. Вспомнил каждого, кто дотрагивался до него, и от каждого пальца его коробило все жестче. Мэттью застрелил бы этого каждого. Впереди всех он застрелил бы самого себя. И он вспомнил все выпущенные из пистолета пули. Всех тех, кого мог вспомнить, кого он лишил жизни, просто потому, что было плохо, было больно. Убийство казалось ярчайшим и самым верным способом заглушить мучения, отсрочить предсмертную агонию. Отнять у кого-то жизнь грезилось Мэтту возможностью в кои-то веки обрести свою. Но он так и не заполучил ее. Беллами все ходил вокруг да около воспоминаний и гнобил себя все больше и больше. Его голова раскалывалась, а грудь хрипела от рыданий и мучений, пока полная бесчувственность не захватила тело. Он потерял перед глазами все, и даже потолок не фиксировался хрусталиком. Он потерял все: смысл, проклюнувшую здравость, механизм восстановления – и оно тоже пошло по кругу. Вернувшись, Мэттью стал загоняться куда сильнее. Он долго кричал в подушку и ударял себя по лицу, и долго плакал в истерическом визге, как девчонка, когда новая волна безрассудности накрыла его. Так он и пролежал до вечера: скрюченный, разрушенный, ненавидящий себя, со стеклянными глазами, выкатившимися из орбит. Доминик ни разу не потревожил мальчишку, как и, незаметно покинув дом по Шаттлворт-роуд, после и не появлялся в квартире. Беллами не знал об этом, но явно догадывался. И только вечер, только пропущенные декабрьские сумерки, такие, каких он еще не видал в Лондоне, оторвали его от постели и выдуманной реальности, в которой он – ошибка, белый бледный ноль среди черных глянцевых единиц…

***

Совсем выпотрошенный, Беллами, шатаясь, выполз из спальни. Полумрак кутал всю квартиру, позволяя теряться в тенях и полутонах блеклого света. Мальчишка обхватил дверной косяк и оглядел обстановку, но еще не смог отдать себе отчет об увиденном. Сплошная темнота. И пятна забвения перед глазами. Робким котенком, в старых штанах и первой попавшейся футболке – кажется, та принадлежала Доминику, – он прокрался к входной двери. Ощущения, что он испытал, сжимая ручку, были резко противоположными тем, которые возникали в конце октября, по возвращении из Тоттериджа. Тогда все внутри было гадким, порочным сверх меры, запятнанным. Теперь же между ребрами была восставшая из пепла душа, и она ласково грела, толкая Мэтта вперед. Это считалось зовом сердца. Щелкнув дверью, парень не сразу шагнул на лестничную площадку. Он выглянул в небольшой просвет, чтобы рассмотреть, что же откроется там, в другом мире. Под тусклой коридорной лампой, сгорбившийся и замученный, в дальнем углу площадки сидел Доминик. Он старательно чистил все их оружие: разобранное, развинченное, оно было разложено в высшей степени бережно, в полнейшем порядке. Пазл для самых смелых взрослых. Напряженный позвоночник Ховарда выпирал из-под домашней кофты, отросшие волосы крутились слабыми завитками, прилегая к затылку и шее. Так естественно, так по-настоящему. Во всем этом Мэттью видел не только жизнь, не только парадоксы и все человеческое средоточие, но и твердость характера. Он трепетал от мужественного вида Доминика, практически сгорал, изумленный всей его выдержкой и силами, что только плескались в Ховарде. Еще обхватывая костлявыми пальцами железную дверь, все никак не решаясь переступить порог, мальчишка взвешивал в себе ту информацию, которую позволяла осмыслять болевшая голова. Он не понимал, не мог понять, откуда в Доминике было столько мощи. Откуда бралась энергия? – Не нервируй, – буркнул Ховард, хрипло отзываясь из угла. Он не перестал чистить пистолет, не дрогнул, не повернулся. Как будто так и должно было быть. Парень сглотнул и прикрыл глаза. Еще один стук сердца – и я сделаю шаг, – заверил он себя. Но сердце стукнуло раз, два, а внутри все так и полыхало от бездействия. – Не нервируй, – повторил Доминик более раздражительным, но сильнее призывающим хрипом. Не в его правилах было говорить дважды, но здесь совершилось величайшее исключение. Он звал мальчишку. Несколько бессильных шагов подвели Беллами к лестнице, когда мысль заставила глянуть вниз. Как он помнил, с мутью в голове выглядывая из окна, фиксируя переставленную машину и сгинувшее за горизонтом солнце, на улице шел дождь. Должно быть, ледяной, суровый. Вряд ли сейчас парень мог задуматься и понять, что в мире уже наступала зима, пускай в Лондоне она была продолжением осени. Несколько бессильных шагов спустили Мэтта на пару ступенек, когда мысль заставила остановиться. Приказал остановиться внутренний голос, резко слившийся с реальным мужским: – Стой, – и последний звук содрогнулся такой непредвиденной заботой и экстренным волнением, что у Беллами свело все мышцы. Теперь уж он ни в коем случае не смог бы позволить себе побежать вниз, перепрыгивая через ступеньку, лишь бы, пусть назло, постоять под беспощадным дождем. Скользкое осознание проникало в его освеженный, очищенный разум. Взрослая, такая настоящая, способная к рассудительности и самостоятельности сторона Мэттью Беллами в нем побеждала. Мальчишка волнисто вздохнул и, держа себя в руках, повернул голову к Доминику. Он мечтал бы, чтобы их взгляды встретились так сразу и так спокойно, но смог лишь заметить, что Ховард тут же закрыл глаза. В несносном выражении, в нервозности. И все же не дрогнул, не пошевелился. Его руки прекратили движения, и натертый до блеска пистолет, казалось, повис в воздухе. У Беллами не было ни доли желания глядеть на оружие, но все было лучше, чем видеть, как Ховард скрывался за маской безразличия. Его вновь прошибло. – Что теперь будет? – спросил Мэттью безжизненным, угасшим голосом. Этот звук был хриплым, простуженным, безысходным. Он тысячи раз, он месяцы задавался этим вопросом. И только сейчас, только глядя на Доминика, парень мог приблизиться хоть к каким-нибудь ответам. Не к плавучим, не к тем, что не имели смысла. Ответы теперь должны были быть стойким, однозначным, на которые можно было опираться для принятия дальнейших решений. И просыпалось нечто еще, за что он мог держаться. Чувство. Мэттью теперь совсем адекватно понимал, что чувство, которое он испытывал к Ховарду, было своеобразной любовью. Их любовью. Порочной, подкрепленной взаимной ненавистью. Энергией, питающей обоих. Мэтту враз стало ясно, что обогащало Доминика, что помогало ему сохранять баланс сил, терпеть все страдания и идти вперед. Мэтту окончательно стало ясно, с кем он имел дело. Теперь он видел это так чисто, так отчетливо, что становилось дурно оттого, что раньше это скрывалось за пеленой глупости. Играть с мистером Ховардом было непозволительно. Категорический запрет на любые игры заблестел и в мужских глазах, когда тот вдруг распахнул веки и выстрелил в Беллами взглядом. Лицо его резко переменилось, губы поджались и дрогнули в несказанных словах. Пистолет опустился сперва на бедро Доминика, затем грохнулся на бетонный пол площадки. Мальчишка с заледенелой душой замер. Вопросы циклично завертелись вокруг него. – Я тебе скажу, что теперь будет, – выдавил Ховард и тут же бросил чистку, поднимаясь с пола. Он не встал – вскочил, словно боясь не успеть схватить парня, не успеть сказать ему. В этот раз молчать он не собирался. Его уставшая ладонь обхватила железо перил, и Доминик поддался вперед, нависая над парнем. – Ты выбрал путь, – проскоблил он, едва усмиряя себя и заставляя держаться спокойнее. Вены на руке тотчас же вздулись, напряженные. – Ты решил пойти за мной. Он обошел перегородку и приблизился к лестнице. Их разделяло три ступеньки, но Мэттью уже чувствовал накрапывающий страх. Мальчишка стоял к своему страху спиной. – Ты, блять, уверен в своем решении, Мэтт! – прогремело сзади него. Он содрогнулся, почти подскочил, и влажные глаза зажмурились. Не хватало еще удара кулаком, как в суде, как на смертельном приговоре. – Так какого черта ты так растрачиваешь время? Даже не думай бежать! – вылетело при единичной дрожи мальчишки. – Все равно поймаю. Звучало так, будто обрекало. Хотя безнадежность вокруг них кружила давно. – Перестань! Перестань метаться, перестань, если считаешь себя взрослым! – крик становился громче, и за ним Беллами услышал, что Доминик шагнул на ступеньку ниже. Вероятно, перила все еще были обхвачены с нажимом злости. – Ты не ребенок, но кто говорил, что ты вырос? Даже я не вырос, Мэтт, нет. Обрывки «нет» уперлись парню в затылок. – Я не говорю, что я умнее. Я знаю больше. На плечо с тяжестью опустилась грубая ладонь, сильнее ввинчивая Беллами в ступени. Ховард стоял прямо за ним, и мальчишка слышал его дыхание. Непоколебимость шла на спад. Это чувствовалось в нервно подрагивающих пальцах, в неслаженном шипении, в самом голосе, где на особенных нотах можно было услышать все самое натуральное. – И я тебе клянусь, что если ты оступишься, если еще хоть раз ты соскользнешь с выбранного пути, ты мало того, что вряд ли выберешься, так еще и будешь очень, очень долго падать, – Доминик толкнул Мэтта вперед, но тут же выставил вторую руку и удержал его от падения, хватаясь за его напряженный живот. Беллами взвизгнул и затрясся, охваченный ужасом. Веки все еще были закрыты, но они бились в лихорадке. Слипшиеся ресницы колыхались, как на ветру. Внутри все сворачивалось. – Ты проебываешь свою юность. И я бы сказал, что все из-за меня, но… Ладонь тут же покинула хрупкое плечо. Ховард опустился на две ступени ниже и повернулся к мальчишке. – Послушай меня, – он резко, но донельзя мягко обхватил Мэтта за плечи. Тот все еще стоял как вкопанный и не смел открывать глаз. Боялся. Доминик был слишком близко, и так непривычно, что все, каждая фибра души, билось в конвульсиях. – Послушай, и если хоть часть твоих слов была правдой, поверь. Я вижу и знаю, что ты мне доверяешь. Посмотри на меня, – он почти шепнул. Беллами с неохотой и в испуге приоткрыл глаза. Взгляды встретились – и вдруг все будто встало на свои места. – Мэттью, – продолжали шептать, чуть ли не умоляя скрытой интонацией все же распахнуть веки сильнее. – Мои слова по отношению к тебе не были ложью. Они не были ложью, но только тебе решать, какие были искренней правдой. Ты меня понимаешь? Парень был потерян. Слишком затянут в родной взгляд любимых глаз, слишком заманен туда, в раздернутую перед ним душу. Качнувшись, он охотно, но судорожно кивнул головой в знак понимания. Уж теперь-то он понимал. – Мэтт. Мэттью, – выговорили с тончайшей нежностью. Подрагивающие руки поползли вверх по плечам и вскоре коснулись шеи. Доминик взял избитое лицо мальчишки в ладони. Пальцы как-то сами прошлись по ближайшим ссадинам, будто желая заживить в одно касание. Кристально чистые глаза, наполненные слезами, глядели на него, как на единственного спасителя. Как на единственную причину жить. – Иди проревись, успокойся и все обдумай, – Ховард призвал Беллами сделать пару шагов назад, поднимаясь по лестнице, и сопроводил его до двери. Тот все кивал, уже бессознательно, лишь бы согласиться. Лишь бы показать свою преданность и полнейшее разделение мнения. Потому что Мэтт знал, что Доминик был прав. Отперли дверь, вновь опущенные к плечам пальцы сжались напоследок. Все вернулось к началу дня. Вновь быть одному, вновь пропадать во мраке квартиры. Зареванный, шмыгающий носом, растерянный Мэттью продолжил стоять там, где его оставили. Доминик повернул его к себе, почти соприкасаясь с ним лбами, и, несокрушимо всматриваясь в расширенные зрачки Беллами, шепнул: – Детка. Кивнув головой в сторону спальни, Ховард как бы попросил парнишку пройти туда. Чтобы тот проревелся, успокоился и все обдумал. Чтобы выиграть еще немного времени и Мэтту, и самому себе. Чтобы на свои места пеплом и июньской пылью опустилось все, что они, по глупости от принципиальности, по обоюдному согласию, утратили. Не думая ни секунды более, направленный мистером Ховардом, мальчишка быстрым шагом залетел в спальню. Не успел он закрыть за собой дверь, как из комнаты послышались первые всхлипы и тихие завывания. Под легким телом едва слышно прогнулась кровать, что-то деревянное соприкоснулось с рукой Беллами, и тут же любые звуки погасли. Мэттью уткнулся в подушку, чтобы его подавленная истерика не была уловлена. Доминик поджал губу и на мгновение опустил голову вниз. Больше он не мог оставаться здесь, иначе сорвался бы, мигом бросаясь к своему мальчишке. Он стянул с крючка теплую куртку, которую набросил уже потом, по пути, и быстро удалился из дома.

***

Вернулся он уже с полными руками пакетов: там были и продукты, и бытовые мелочи, и одежда. Легкая слабость охватила его при мыслях о Мэтте, когда он выбирал мальчишке куртку – тот лишился ее, очевидно, в Гамбурге, – и задумывался, понравится ли ему тот или иной продукт. И такая же легкая слабость подкосила его на входе в дом. Поднимаясь по лестницам, Ховард уже чувствовал, что что-то было не так. Беспокойство витало прямо в воздухе. В Доминике действительно зарождались чувства, и все это было так чуждо, так непонятно, что он не мог с ними совладать. У него тряслись руки, перехватывало дыхание, дрожь пробиралась до коленок, сводило бок. То ли это был новоиспытанный, забытый десять лет назад страх, то ли такими колючками и шипами роз проклевывалась нежность, то ли это вселялось то, чего Ховард все еще не мог принять. Он не понимал механизмы любви, как не воспринимал процесс ощущения в себе теплоты, кружения, снегопадов. Сказать о своих чувствах это одно, испытать их – другое. Несколько шагов, несколько ступенек, несколько лестничных пролетов – и тело замерло от резонанса возникших чувств. В этот момент они окончательно обосновались в Доминике и намертво въелись в каждую клеточку кожи. Теперь Ховард действительно чувствовал. Он дышал этим. Теперь он был человеком, способным на сострадание и заботу тому единственному, кто доверил ему себя и свою жизнь. Прямо на его глазах рисовалась картина маслом. Та, ради которой он оббегал бы половину мира, лишь бы насладиться ей. И вот она, к которой можно подойти с любых сторон, к которой можно прикоснуться. Ее можно было почти безвозмездно, совершенно бесплатно – если забота и тепло не считались материальными средствами – присвоить себе. Беллами, весь мокрый от дождя, в еще копенгагенском плаще и порванных штанах, сидел на тех самых ступеньках, где еще пару часов назад разрывался в рыданиях. Прозябший, со слезами на глазах, дрожащий как одинокий лист на февральском ветру, он весь сжимался, болезненно и отстраненно уставившись на носки своих грязных кроссовок. Он лишь сильнее затрясся, перед этим на мгновение замирая, когда уловил движения. Подняв голову, устремив вперед белый беспорядочный взгляд, мальчишка будто оживился. Доминик был его надеждой. Доминика он и ждал. Тот едва не выронил пакеты, сталкиваясь с воспаленным взором парня. Сейчас было не до возмущений на тему того, что Мэттью проигнорировал его просьбу и вышел на улицу, да еще и в легкой одежде. Было не до сторонних мыслей, не связанных с душевным состоянием мальчишки. Хотелось бросить все, помчаться навстречу этому глупенькому мальчику и сжать его так крепко, как не сжимали никогда. Но они покоились, недвижные. Лишь глаза метались, нервически, в наивысшей степени боли увлеченно. Из груди Беллами выбился хрип: – Как ты боролся с одиночеством? – спросил он, ни на миг не переставая дрожать. Он обнимал себя за пояс, сжавшись, и вода стекала с него на нижний пролет. – Как ты пережил потерю близких? Как Доминик видел, мальчишка не все пропустил мимо ушей. Как Доминик видел, с обдумыванием ситуации и всего, что происходило вокруг него, вокруг них, Мэтт зашел даже слишком далеко. Опустив все из рук на пол, Ховард разрывными шагами подбежал к Беллами, вытягивая вперед руку и силясь как можно быстрее дотронуться до его плеча. – Ты не одинок, – в его лице сияла тревога. Мэттью еще никогда не видел столь живых эмоций в Доминике. Теплая рука прокралась по мальчишескому плечу, и плащ начали сдергивать вниз, освобождая от ледяного плена. – Я помогу тебе принять это, – заверяли, глядя в хрустальные глаза. Мокрый плащ был отброшен в сторону. – Будет тяжело. Молчание раздробило весь дом. Всхлипы, всполохнувшиеся дыхания, растерянность в беззвучном шепоте – это составляло единственный звук, звенящий и наседающий на уши. Он резал, он издевался над сознанием. – Отец больше не пришлет открытку на Рождество. Мать больше не позвонит, – дрожащим голосом выдавил из себя Беллами, и слезы сильнее выступили на его глазах. Они уже перекатывались и падали вниз. Голос метался все сильнее, и он колотился. И камень во взгляде, и лед в нем – все давило на Ховарда, накрываемое сверху стоном безмолвия. – Не оставляй меня, – Мэтт едва не взорвался, еле закончив фразу. Его тут же пробило. – Любовь помогла мне узнать о себе много нового. Помоги мне узнать себя окончательно. Доминик оставил все свое отступничество и, хотя еще недавно твердо уверялся, что не будет подпускать Беллами как можно дольше, сам же шел навстречу. Его ладони оглаживали юношеские плечи, его пальцы сминали одежду Мэттью, и глаза говорили все за него самого. Глаза полыхали. Тем, что было настоящим. Тем, что было в груди. – Помоги мне понять себя… – Для начала я сам должен тебя понять. Мне необходимо узнать тебя заново, – выдохнул Ховард со скорбью. Горло сковало в потерянном крике. – Позволь мне остаться в твоей жизни. Позвольте, мистер Ховард, – проскулил мальчишка и резко всплеснул руками. Его одубевшие пальцы впились в мужские запястья. Мэтт боялся потерять его. Главным страхом для него была не смерть, а потеря. Потеря последнего человека на всем чертовом земном шаре. – Пожалуйста, – он сорвался в стон. Пожертвовавший для создания нового мира всем старым, сосредоточив все свое на маленьком мальчике, холодном и брошенном, сидящим перед ним, Доминик едва держал себя в руках. Он не мог без боли и страданий глядеть на него, но глядел, но с верой смотрел в его стеклянные тонущие глаза, на его окровавленную, покусанную ветром губу. Каждая рана, каждая царапина, каждый шрам – все перекладывалось на Ховарда. Каждая ссадина, каждый рубец, нанесенный на Беллами, автоматически становился его ссадиной, его рубцом. Все это было по закону. И Ховард, обнимая Мэттью за колени, держа его руки в своих руках, видел все наверняка. В юношеских глазах не было фальши, не было наивности и самоуверенности. Там скопилось и путем жесточайшей фильтрации осталось все самое искреннее, что только могло быть в человеке. Разрывы шаблона. Соблюдения законов. Доминик знал, что хотел бы сказать ему замерзший Беллами. Он знал, что мальчишка решил остаться. Остаться на всю жизнь. Остаться в игре. Мэтт всегда был побледневшим, усталым, с растрепанными волосами, слегка помятый, с выражением смешанных чувств на лице. Всегда был таким, каким его любил Ховард. Он всегда был его маленьким малышом Беллами, что некогда улыбался счастливо, лепетал о своих проблемах всем и вся, скрывал мелкие тайны от матери и разделял с ним на двоих красоту ночного неба. И когда у них появились свои тайны, Мэттью оставался для Доминика тем же самым малышом. Взрослеющим, растущим, увеличивающим запросы, раскрывающим свою истерзанную мраком и нелегким детством душу. Он наблюдал процесс его взросления. Такой быстрый и резкий, как скачок. И он точно знал, что будет наблюдать его до конца. Ховард был все тем же Питером Пеном, но вот-вот готовым проститься со своей Нетландией категоричностей, цинизма и эгоистичных побуждений. Беллами был все тем же мальчишкой, способным дарить любовь и «просто быть милым». Тем, у которого теперь была возможность вытащить Доминика из сказочного мира иллюзорного одиночества, из пропасти холода. Но они не простятся с Лондоном. Но они не простятся друг с другом. Они заново влюблялись во взгляды один другого, в лица. Смотрели, словно в первый раз, и видели это. Они видели все, что только способны были разглядеть. Без слов, без мыслей, без помех и шумов. Даже в полумраке. Даже если погаснет солнце. Даже если завтра конец света. Они смотрели друг другу в глаза, и у обоих в них стояли слезы. И было позволительно, и было так трогательно, так подлинно это чувство во взгляде, что хотелось захлебнуться в их море. Где их корабль, застывший в вечном крушении. Где их правила, их законы. Где их игра. В лице Доминика было прощение. В лице Мэтта была сознательность.

Конец второй части