The Great Shipwreck of Life

Часть третья

Triggerfinger – Game

Баттерси, Лондон, Англия, Великобритания

Напряжение, щелчок, шипение. Табачный дым витает в воздухе, втискиваясь между разлетевшимися молекулами парфюма, не попавшего на кожу. Тишина нарушается тонко покрапывающим дождем, бьющимся об стекло окна спальни. Наслаивающиеся сумерки уносят за собой серые краски заката. Вместе с ними опускается распыленный парфюм; в отросшие пряди волос, в воротник расстегнутой рубашки, в кожу шеи и плеч впитывается сладкий запах свежести. Аромат самодостаточности и искушения. Сегодня на Шаттлворт особая атмосфера. Сам бог велел отыграть этот день на высшем уровне. Все идеально настолько, что придраться просто не к чему. Выглаженные рубашки, подобранные точно по фигуре пиджаки, соблазнительно обтягивающие брюки. Волосы уложены, лицо гладко выбрито, стальной взгляд охлажден, сердце под замком. Чувствам не место там, куда должны явиться двое, столь принципиальные и соответствующие случаю, столь гармонично дополняющие друг друга. Живое воплощение уверенности, самообладания и стойкости. Говорят, дети стремятся быть похожими на своих родителей. Может, и бессознательное, но явление это будет замечено за многими как минимум в перенятой модели поведения. Старался походить на своего папочку и Мэтт, на удивление, при этом не теряя своей дерзкой индивидуальности. Новый парфюм Доминика нравился мальчишке даже больше, чем предыдущий, с которого и начались главные откровения, и Беллами нанес его, брызнув пару раз на пульсирующую вену, выделяющуюся сбоку на шее. Невесть как Мэттью умудрился попасть себе на кончик языка, но во рту все еще горчило и жгло, пока парень пытался справиться с манжетами рубашки. Ховард все это видел и наблюдал за естественной сценой без единой эмоции на лице, наклонившись на дверной косяк и строго сложив руки на груди, но что-то из него вырывалось. Что-то вроде улыбки. Вместо легкого смешка Доминик предпочел действие и двинулся вперед, замирая прямо перед Беллами. Он протянул вперед ладонь, попросив руку Мэтта. Было уже просто смешно смотреть, как мальчик мучился с тем, с чем так серьезно ни разу не сталкивался. Холод против холода. На данном этапе, конкретно в этот день, они не могли побить друг друга в схватке взглядов, в гонке железных нервов. Ховард безразлично посмотрел на лицо парня, оббежал пару раз его губы, но задержался лишь в ровно таких же безразличных глазах. Беллами внимал все, что ему давали понять, и мужской взгляд как бы говорил: «если я застегиваю тебе запонки, это еще не значит, что у нас все хорошо». Оба четко проследили, как вся прошлая жизнь мелькнула во взгляде и спряталась за зрачками. Оба четко проследили, и на поверхность, наконец, вылезла суть их молчаливого субботнего договора. Все это было скорее перемирием, чем миром. Спустя несколько минут в доме не осталось ни души; если хоть одна пребывала там ранее. Грубый Роллс-Ройс, предоставленный мистеру Ховарду и мистеру Беллами, как они были представлены в списке, забрал гостей мероприятия и призрачно кинулся по влажной дороге, разрезая Баттерси. Горящий вечерними фонарями Альбертский мост вскоре застучал под колесами. Центральный Вестминстер даже и не представлял, кто в него вторгался. Сегодня в Лондоне особая атмосфера. Сегодня день, когда в Карлтон-хаус-террас соберутся сливки криминального общества, достойные зваться людьми A-листа, и Доминик обязался прийти на мероприятие по просьбе Энтони Картера, дабы оставаться в игре. Сегодня – седьмого декабря – день, когда мистеру Ховарду исполнялось тридцать четыре. Даты просто совпали. На этот счет Доминик уже услышал из телефонной трубки весьма знакомую фразу. Ему напомнили о шутливо выдвинутом почти три года назад условии: Ховард обещал явиться в Картлон-хаус, если первая суббота декабря совпадет с днем его рождения. Так оно и вышло. В нашей жизни так много совпадений. Сегодня день, когда Лондон будет в той беспредельной безопасности, какая падает на него лишь раз в год. День невероятный, торжественный, неоднозначно знаменательный. Библейская, черт возьми, суббота.

***

Сент-Джеймс, Лондон, Англия, Великобритания

Напряжение, щелчок, шипение. Только ступив на землю Сент-Джеймса, Доминик и Мэттью закурили одновременно, как по команде, хотя имели полное право задымить хоть весь автомобиль. Слабый ветерок, пахнущий сгустками вечера, подхватывал табачный флер, поднимая его все выше и выше, и белесые струйки дыма впивались в голые ветви сырых деревьев. Совсем невидимый дым доносился и до промокших балконов второго этажа Карлтон-хаус-террас. На балкон второго этажа двое и должны были подняться. Со всех сторон несся глянцевый свет фонарей, заманивающий двоих внутрь кремово-белого особняка. Так велик соблазн просто поддаться, потерять голову и упасть в мир праздника и роскоши, так велико желание прогнуться. По всему телу шли мурашки. Мэтту пришлось не один раз посмотреть на мистера Ховарда, чтобы в его отвлеченном взгляде прочитать сценарий сегодняшнего вечера. Чтобы понять, кого и для кого они будут играть, какие награды для них заготовлены, как ценен выигрыш. Краем глаза наблюдая за Беллами, Доминик летел в прошлое и вспоминал, как девять лет назад сам впервые оказался на подобном мероприятии. Как его тянуло ко всем этим огням, ярким люстрам, как хлопок откупоренного шампанского разом заменял все звуки мира, и хотелось еще, еще больше. В этом и состояла главная опасность. В этом и заключалось то, от чего Ховард обязан был защищать мальчишку, чтобы тот не попал под влияние среды и выбрался из Карлтон-хаус живым. Они вошли в резиденцию как олицетворение серьезности, и сосредоточенность пафоса в здании вмиг оказалась у главного входа. Огни в зале словно загорели ярче, отвлеченная и едва не классическая музыка начала звучать громче, и послышался первый хлопок. Шампанское вскрыли. Доминику хотелось взять Мэтта за руку и сжать ее как можно крепче, но он понимал, что это было недопустимо. Недопустимо проявлять излишние эмоции. Недопустимо проявлять чувства, когда вокруг столько фальши и лицемерия. Большинство членов общества прибыли в самое сердце Лондона ради собственной выгоды и из-за слишком высокого самолюбия, но уж никак не за поддержкой, не за новыми делами, не для друзей, не для семьи. Мистер Ховард был здесь по своим обстоятельствам, и по своим же сугубо личным обстоятельствам он остерегал маленького мистера Беллами, кидая на него холодный взор, не выпуская из поля зрения. И взгляд постепенно начинал шептать, что перемирие в дальнейшем – возможно, если мальчик будет примерно себя вести, – приведет к миру. Они двигались дальше, в самый центр толпы, кажущейся серой, несмотря на высокие ранги, – все лица были одинаковыми. Доминик был уверен, что не найдет там того, ради кого явился, но гордость уже не позволяла развернуться назад, хоть от приближения к пышному кружку подташнивало. Никаких разговоров, ни единого слова. То, что еще пару секунд назад казалось невозможным и невыносимым, теперь стало источником спокойствия, питающего каждого из двоих. Они прекрасно знали, что спокойствие больше не будет настоящим, но кто запрещал убедить себя в противоположном? Кто запрещал просто помолчать, обмениваясь мыслями и чувствами на уровне подсознания? Кто запрещал создать свое? Просто помолчать. Переглянуться, сделать последний шаг, улыбнуться исподтишка, превозмогая себя и чувство собственного достоинства. Очутиться возле лестниц, переглянуться еще раз для достоверности присутствия друг друга в этом кислотном и уж слишком жирном месте, сделать шаг на первую ступень… – Доминик! – раскатом послышалось откуда-то сбоку, будто звон голоса – и Ховард мог поклясться, что единственного живого здесь, – кубарем скатился по лестницам. Звали сверху. Доминик, соблюдая правила холода – по законам страсти – и непоколебимости, механическими движениями повернул голову к источнику звука. Он поворачивался через правое плечо. Мэттью был справа. – Доминик, ну! Вновь без единой эмоции, он лишь блеснул взглядом и направился наверх, поднимаясь на второй этаж. Беллами все так же шел рядом, следуя за мистером Ховардом, точь-в-точь повторяя его движения. Знал, что так надо. Не только для своей безопасности, не ради одного себя, но и для Доминика, для семьи, частью которой – он ощущал это каждой клеточкой своего тела – становился. Столкновение! – и Мэтт уже не двигался за мистером Ховардом, не повторял шагов. Растерянные глазки парня бегали по всей лестнице и искали мужчину. Он и не заметил, как дико заныло плечо – то самое, левое, уже страдавшее, – и вдруг все потери в жизни Беллами будто определились одной болью. Потому что с ней Мэттью уже был знаком. Так ему казалось лишь мгновение, пока он не осознал, что случайный серолицый тип стал причиной их с Домиником разъединения. А уж Доминик был практически в ярости. Все так же не имея права выплескивать свои чувства, он ни в коем случае не мог схватить мальчишку за плечо или пояс и притянуть к себе, не мог дернуть за руку и, конечно же, не мог начать метаться по ступеням, лишь бы пристроиться вновь рядом. Застывший взгляд окунул Мэттью в уверение, что все было хорошо, и на этом их пути разошлись. На каждую следующую ступеньку они вставали одной ногой. Они шли на одном уровне, они смотрели далеким блеском друг на друга в один момент, и в один же момент они, эти взаимосвязанные двое, очутились на втором этаже. Там, где по самому центру лестничного пролета Ховарда ждал Энтони Картер. Доминик подошел к нему так, словно Энтони был едва знакомым ему человеком. Ничего не говоря, как будто удивительно, не меняя выражение лица, он вздохнул, охраняющим взором нашел Беллами и резко посмотрел в глаза Картеру. Тот притянулся и похлопал его по плечу, задержав ладонь на пару секунд: – Я рад, – улыбнулся Энтони. Ховарда окутало странное и почти безызвестное чувство: почему Картер улыбался так спокойно, так плавно и искренне, когда Доминику, чтобы изобразить эмоции на лице, требовалось теперь, снова, столько усилий? Мысли вымело из головы в следующее же мгновение. Сзади пошатывался Мэттью. – Знал, что придешь. Ждал этого дня. Энтони похлопал Ховарда еще раз и, казалось, впитал в себя все его переживания и воспоминания, полученные через единственное касание. Если бы это действительно было возможным, в голове Картера мигом всплеснул бы ненавязчивый, но уж точно незабываемый, искрящийся образ растерянного потрепанного мальчишки. Того самого, что только что прибился сбоку к Ховарду, поздоровавшись кивком головы, потупив взгляд и соединив перед собой руки. Того, что, несмотря ни на страх, ни на ответственность, смело держался в обществе, где каждый второй хотел бы его крови. – Да ты и не один явился… Блеск внимания рассыпался по всему Мэтту. Энтони делал вид, будто ничего не знал, будто в глаза не видел списки гостей, среди которых рядом с мистером Ховардом стояло имя мистера Беллами. Он оглядел его, но не проявил никакого внешнего интереса. Все вопросы остались таиться – они еще имели право на то, чтобы стать окончательно сформулированными и доведенными до безукоризненного звучания. После этих слов в Доминике резко активировался экстренный механизм – приумноженный, – нацеленный на обеспечение крайней безопасностью маленького мистера Беллами. Он знал, что Энтони толком и не взглянул на мальчишку, но вместе с тем был осведомлен, сколько всего насчет Мэттью успели подумать – и не только Картер. Перед глазами резко предстала октябрьская картина: они, Тилт-ярд в порту Молиси и трое людей, которые в момент нарочного отвлечения мальчика тихим ветром появились на пригорке у каштана и исчезли оттуда незаметно с той же профессиональной точностью. Ховард смотрел на публику тем же взглядом, каким набросились в тот день на Беллами. Он огибал весь огромный зал, прощупывая каждый анфиладный коридор и почти сканируя стены, с кровавой и желчной жаждой хищника, выискивающего свою жертву. Он ждал, пока на него посмотрят глазами человека, которого заказали. – Ладно, пройдем, – сказал Энтони, и его ладонь вновь коснулась плеча Доминика, будто отгораживая от злонравного общества. В подтверждение он добавил: – Ужасное место, правда? – смешок выбился из его груди. – Поэтому мы выбрали себе самый дальний тихий уголок. Весьма тихий. Картер, все так же игнорируя пребывание рядом мальчишки, показал рукой к дальнему балкону. Он не намеревался провожать двоих к довольно знакомой – к сожалению – Ховарду компании, но ноги сами повели туда, а внутри что-то попросило не оставаться равнодушным. У обыкновенного человека это явление называется как-то слишком слабо и даже почти чувственно, а потому Энтони считал, что им двигали разум и мифическая, но чистая мужская солидарность. Доминик насторожился, наперед зная, что с минуты на минуту ему придется встретиться с людьми, которые однажды оценивали Мэттью. Не столько в качестве союзника, не в качестве «себе подобного», а как жертву или жалкий кусок мяса. Оставались секунды, чтобы утихомирить сердце. Чтобы предстать статным и почти величественным, таким, каким Ховард всегда умел и подавал себя в обществе – каким бы оно ни было. Теперь респектабельность имела почти решающее значение. От положения Доминика зависело положение Мэтта. Он сглотнул все свои предчувствия и придал своему виду еще большего безразличия и неуклонности. Беллами разглядел все изменения, отыскал на дне души всю стойкость и крепость характера, расплескал пустые преддверия и двинулся за мистером Ховардом. И они так и вошли в круг людей, представляя собой идеал не только серьезности, но и несокрушимости. Все по правилам. В том самом весьма тихом уголочке стояло человек десять, одетых подобающе и с тем же блеском идеально. В каждом лице, в отличие от масок первого этажа и толпы вокруг лестниц, уже сияло осознанное чувство собственного достоинства. В глазах горела не пластмассовая, а стальная индивидуальность. Все эти люди – мужчины – встретили Доминика с оттенком холода и коротким предостережением, но уважение и даже почтение виднелось в их лицах. Предоставленные эскортницы шаловливо переглянулись, на секунду бросая своих клиентов и обращая внимание на прибывшего. Пригрозило молчание, предвкушение залепетало. Никто не смел игнорировать его появление. Ховард кивнул, но не проронил ни слова в свойственной себе манере. Ответ последовал аналогичный. Каждый пожелал доброго вечера и выразил свою радость касательно возвращения Доминика в ряды. Они верно принимали его за своего и ставили, быть может, даже несколько выше. Все знали, что Картер испытывал к Ховарду почти что отцовскую тягу; никто не осмеливался говорить – привязанность. Это было резонной причиной уважать Доминика как минимум за принадлежность их обществу. Насчет Мэттью все помалкивали и старались поменьше глядеть на новенького паренька, появившегося в столь труднодоступном кругу. Было ясно, что, раз явился с Ховардом, он был не кем попало, а персоной важной, пусть маленькой и кажущейся незначительной. Личность его была еще более недооцененной, однако Беллами умел себя поставить. Несколько взглядов зацепилось за мальчишку. Кто-то, уже однажды видевший его черную макушку со склонов Тилт-ярда, пытался просверлить в нем дыру, лакомясь свеженьким. Кто-то брал на себя старое дело первых, спускаясь по Беллами оценивающим взором и даже нахально ухмыляясь. Конечно, обаятельный мальчик казался невинным. Если не знать, что за пазухой спрятались восемь дюймов первоклассной стали. Безнаказанными эти смешки не остались. Мэтт сверкнул глазками. Зарождающаяся тревога передалась Ховарду и отразилась в его глазах ненавистью и желанием отомстить каждому, кто стоял перед ним и откровенно пялился на мальчишку. Все на мгновение замолкло. Вспышка повторилась еще раз, накал усилился. Беседа окончательно замялась. Подошедший сзади Энтони скрыто улыбнулся. Беллами глянул на Доминика с практически надменным удовольствием. Доминик посмотрел Мэтту в глаза. Картер, готовый вещать, откашлялся, когда Ховард перевел на него взгляд. Предупреждение, что лучше бы всем оставить Беллами в покое, было замечено. Беседы возобновились. – У нас еще будет время поболтать, – шепнул Энтони Доминику, делая небольшой намек. Добавлять ничего не стоило. Картер прикрыл глаза и утвердительно кивнул головой. – Угощайтесь шампанским. Ховард с Беллами отдалились от уголка, оказываясь в небольшом проходе. Это был выход на балкон. Пустая, молчаливая, укрытая мраком и тусклым светом далеких фонарей, эта маленькая площадка будто была создана для них двоих. Чтобы взяли по бокалу шампанского, прикрыли за собой двери, заглянули друг другу в глаза… – Мистер Ховард, – обратился Мэттью ровным голосом. Возвращение к истокам: «вы», «сэр» и в особенности это обращение – все обжигало сильнее. Сильнее, чем заставляла полыхать мысль о возможности расплаты за свою же нерациональность. Заново. Все заново. Доминик слушал. – Могу я взять шампанское? – Можешь, – кивнул тот. В привычном темпе жизни Беллами улыбнулся бы или просто выразил бы настроение сиянием в глазах и озарением в лице. Сейчас же это была самая честная благодарность, выраженная в преданном взгляде. «Спасибо» говорили зрачки, тон задавала голубая искорка, интонацию сообщили прикрытые веки. Именно потому, что чувства были приглушены и временно забиты, Ховарду было легко смотреть. Было легко думать о чем-то связанном с мальчишескими глазами. Только вот о чем? Мэтт ловко схватил два бокала шампанского с подноса, поймал вопросительный взгляд смазливого официанта, а также еще нескольких горделивых личностей, и скрылся на балконе, где его ждал Доминик. Очевидно было, что Ховард не получал никакого восторга от всего устроенного мероприятия. Он опрокинул в себя бокал с таким выражением лица, будто там была паленая водка или отвратительный коньяк, но при том не дрогнул. Что до Беллами, тот попросту закружился в воронке лиц, музыки, хлопков, разговоров и мерцающего света. Не мог адекватно оценить обстановку. Все, на что его хватало, – насладиться искорками шампанского, подавить улыбку и прижаться к перилам балкона. Близилась ночь. Ее натиск чувствовался во всем и со всех сторон: ветер поддувал холоднее, над Темзой затягивались темные тучи, и воздух был холодно-влажный, отчего по спине бежали мурашки. Мэттью подрагивал, но ко всему прочему у него была своя особенная причина. Он обозревал Лондон из самого его сердца. Лондон, открывающийся из-за тонких ветвей и изогнувшихся фонарных столбов. Лондон, утопающий в соку интенсивных красок, пахнущий свободой, слепящий огнями и влажным блеском, манящий разделить эту насыщенную ночь вместе с ним. Его Лондон. Беллами вздохнул, желая впитать в себя все то, что незримыми частицами витало вокруг него. Он прикрыл глаза и сильнее вжался в перила, задевая коленями гранитные балясины. До него дотянулся парфюм мистера Ховарда. Они одновременно достали каждый свою пачку сигарет. – Ублюдки, – кинул Доминик в сторону, как только сделал первый горький тяг. Он, как и мальчишка, упирался в перила, словно они спасительно удерживали на ногах. – Что? – переспросил сбитый Мэтт. Тот помотал головой. Мальчишка определенно услышал и знал, что имели в виду. – Они вас боятся, – он прищурился. По губам скользнуло что-то наподобие улыбки. – Скорее, обходят стороной, – Ховард был не в духе. Его просто тошнило от атмосферы Карлтон-хаус, и он был невероятно благодарен парню, что тот еще в самом начале взглядом сделал акцент на уединенных балконах. Хоть здесь они могли дышать спокойно. – Я бы тоже боялся, – протянул Беллами, и табачный дым туманом полетел с его губ. Доминик хотел бы дышать спокойно. Он замер. Стряхнутый пепел обрушился вниз. Мэттью, наблюдающий за грациозными витками дыма, проследил за резкими движениями Ховарда, когда его схватили еще более импульсивно. Недотлевшая сигарета исчезла из рук Беллами. Доминик вцепился в его плечо и притянул парня к себе, сжимая на ключицах грубые пальцы. Он едва не прислонился носом к щеке Мэттью, будто обнюхивая того. Пропитываясь им. Исследуя на предмет страха. – Не боишься, – и Ховард отпустил его, напоследок сильнее прежнего сжимая пальцы на плечах. Пиджак несколько помялся, но более внешний вид никого не волновал. Они уже заявили о себе, запечатлевшись в порабощенных роскошью умах как нечто безупречное. В голосе Доминика не было ни удовлетворения, ни досады. Только апатия, только контроль. Так было нужно. Они замолчали. Нахождение вдвоем в непосредственной близости наталкивало на неминуемые мысли друг о друге. Было время, чтобы легко поразмыслить. Казалось, слова давно себя исчерпали. Что теперь, пройдя через столько преград, преодолев барьеры в несколько сотен миль, наплевав на свои же собственные законы тысячи раз, что теперь они могли сказать друг другу? Обыкновенные слова были бессмысленными, лишними и пустыми. Ни шепот, ни крик, ничего не могло объяснять их тончайшую взаимосвязь, просматривающуюся в промежутках между единовременными ударами сердца. Отношения катились под откос, падение было так близко. Что остановило их? Что сумело вовремя остановить? Что позволило им оказаться здесь, среди огней Лондона, снова вместе, снова рядом, снова в центре беспредела и шума? Обособленность от социума давала о себе знать. Она была в отвращении к посторонним разговорам, она зажигала раздражительность. Оба слишком отвыкли от людей, и в ушах стоял звон, хотелось сбежать подальше от душащей толпы; наконец выдалась безмолвная минутка. Нарушителем их преображенного спокойствия мог стать лишь официант, забежавший за пустыми бокалами, оставленными у входа. Доминик безразлично оглянулся на него через плечо, после чего вновь устремил взор вперед, не забыв зацепиться за профиль очарованного городом Мэттью. И Ховард тоже смотрел на Лондон. И Ховард тоже его любил. Его Лондон. Их Лондон. Шум ветра, ропот бьющихся о бетонированное укрепление набережной волн, рычание выжигаемого сцепления и рев мотора, бегущий с Альбертского моста. Такая поразительная сентиментальность пробивала в его хладных рыцарских доспехах трещину. Изнутри рвалась уже не просто улыбка, а то, что ее рисует, – чувства. Он вдруг понял, что торчал здесь не только ради Энтони, но и ради чертового гаденыша Беллами, чей взгляд стоил тысячи других. Он вдруг понял, что любил все то, что любил Мэтт. Близился идеальный момент, чтобы договор о временном примирении обратился в настоящий мир двух категоричных сторон. Ночь так и продолжала сгущаться, пепел летел на истоптанную люксовой обувью землю Сент-Джеймса, но в воздухе стояла та не обезображенная деньгами и алкоголем непосредственность, которую Ховард звал свободомыслием. Он глянул на мальчишку и почти усмехнулся. Умерщвленная сигарета полетала вниз, пальцы дернулись в сторону дрожащей ладони Беллами. Доминик почти усмехнулся. Почти – потому что покой нарушили. – Доминик, – позвал его деятельный голос, несущийся от силуэта, светящегося у входа на балкон, – там люди из Детройта… – интонация практически требовала мужчину, но вместе с тем не звучала бойцовским приказом. Со стороны могло показаться, что все это было незначительно и лишено смысла так же, как и весь вечер. Но если следом звучало то, что добавили, это обретало вес. – На пару слов. Это был Энтони. Он, упрятав руки в карманы брюк и находясь в видном напряжении, качнул головой. Силуэт растворился в золотом освещении. Пальцы Ховарда успели добраться до озябших пальцев Мэттью и накрыть его ладонь. По всему телу мальчишки от одного касания разлилось противоречивое тепло, а сердце едва не выскочило из груди. Дрожь затмила все прочие движения. Это прикосновение и было тем, на что более не были способны слова и звучания родного голоса. Мэттью, угомонив себя, усмехнулся с отблеском дикой радости. Он прекрасно понял, услышал душой, что Доминик попросил подождать его, не забывая про инстинкт самосохранения. Не велел, не приковал ментальным кандалами к перилам. Попросил. Потому что Беллами точно почувствовал, как указательный палец последовательно дотронулся до костяшки его безымянного, непрерывно следуя до косточки запястья. Подожженная сигарета стремительно курилась ветром. Беллами не успевал глотать воздух, его больше не завораживал бегущий дым. Он вновь усмехнулся и откинул голову назад, устремляя взгляд в небо. Простота судьбы еще никогда не была так близко. Мэттью разглядел ее, только оказавшись в по-скотски высокомерном месте. Такой впитывающий в себя и такой убийственно юный, еще способный насладиться жизнью. Дым улетал в безграничные просторы. В нескольких стенах от Беллами лились те самые пары слов, но еще хлестче, позабыв о ценности обсуждаемой темы, разливали алкоголь.

***

В приватной комнате, обставленной по-старинному, атмосфера мало чем отличалась от той, что царила в залах. Противные особи наполняли собой квадратные метры, вальяжно рассевшись в царских креслах. Они закидывали ногу на ногу, потирая запястья, скованные Ролексом, и разукрашенные цифрами лица не выражали никакой искренности. Но что-то их отличало. По крайней мере, друг от друга и от тех, что были там, за дверью. Доминик упал в самое дальнее кресло, чтобы не слышать всю убогость разговоров. Рядом с ним, на диванах, врассыпную притаились некоторые из тех, кого Ховард еще переносил. Во всяком случае, их часы были на рейтинговую строчку дешевле, а потому и разговоры не шли столь безобразные. Винсент и Ричард, в своем прошлом такие же отчаявшиеся парни, были для него даже вполне себе адекватными и надежными людьми, которых он, возникни ситуация, мог назвать товарищами. И именно Винсент прилетел из Детройта. А вот Даниэля и Лоуренса, ведущих себя как настоящие свиньи, Доминик не был бы прочь публично пристрелить. С какой-то стати они считали, что являлись сливками общества и были достойны всех бриллиантов этого мира. С первым условием как-то и можно было согласиться, учитывая их положение, но если знать историю того, как шалопаи всего «добились», пристрелить – сладчайшая из всех расправ. Нарциссизм в их крови, ну просто очевидно, зашкаливал. Это-то еще можно было стерпеть, ведь самым дивным их номером был выпендреж, замаскированный под басни о достижениях и не только. – Рюмочку кальвадоса? – раздался склизкий хрип Лоуренса. Он предлагал выпивку всем присутствующим, но на деле просто хотел представить великолепную бутылку. – Шато-дю-Брей, тридцать лет выдержки. Прекрасная Франция, – он с восхищением – от самого себя – прикрыл глаза, демонстрируя фигурную бутылку бренди. – И двести пятьдесят фунтов за бутылку? – интересовался кто-то. Удочка закинута – Лоуренс наблюдает за клевом и доволен как жук. – Дороговато… – клюнуло. – Я бы и больше отдал, – поддерживал Даниэль. Он покачивал своей костлявой ножкой, сверля Ховарда взглядом, наполненным завистью и желанием уязвить. Конечно, тот три года не посещал подобные вечера, а тут вдруг явился, да не один, и забрал у них с Лоуренсом роль центрового. Однако внешне никакой злобы проследить не удавалось. – Доминик, точно не желаешь? – Предпочитаю виски, – ответил Ховард отстраненно, не обращая внимания на Даниэля. Стоит помнить, что Доминик был прекрасным психологом по ряду определенных причин. Он умел как подавлять вспышки собственного гнева, так и сублимировать враждебную агрессию. – Это тебе к Вито, за хорошим-то пойлом. – Он в красной… – Ничего, мы тоже налить можем, – Лоуренс задрал голову. Отказ от его горького кальвадоса – хотя, надо признаться, достаточно качественного: Шато-дю-Брей еще никогда не подводил, – было сроду оскорблению. – Гленротс? – приглушенным голосом предложил Винсент. Ховард чуть усмехнулся, благодаря, и утвердительно кивнул, соглашаясь на виски. – Старше тебя будет, – отозвалось с обратной стороны. – Да у тебя же сегодня день рождения, Доминик! – вдруг подхватил Ричард. При этом дружелюбном возгласе Энтони, прежде не дававший о себе знать и молча наблюдавший со стороны, хмыкнул и глянул на Ховарда. Будто напомнил, какой сегодня день. – Дайте ему всю бутылку! – И ты у нас заливал про то, что двести пятьдесят фунтов – дорого? – Ну, достойному человеку – достойный алкоголь, – убедительно проскоблил Даниэль. Никто не возражал. Это звучало как тост, и все уже приготовились влить в себя сотни фунтов, но заурядный разговор еще не был окончен. – Ты так и не научился застегивать рубашку, – журил Лоуренс, делая акцент на внешнем виде Доминика. Три верхних пуговицы его рубашки действительно не были застегнуты, а оголенная грудь прикрывалась амулетом и подвеской. Возможно, таков был стиль, но даже сам Ховард не мог объяснить свой выбор. Все было бы слишком просто, если бы Лоуренс не придрался к такой привычной детали. Все же несколько лет без подколов того, кто сильнее и стабильнее тебя. – Тебе ж сколько? Восемнадцать-то есть? – Я старше ваших бутылок, – кинул Доминик, ставя фундаментальную точку, желая быстрее избавить себя от участия в приторном обмене любезностями. Все рассмеялись накатывающей волной, после чего, наконец, опрокинули в себя рюмки, бокалы, стаканы и прочие тары. Все приблизилось к непосредственно поводу встречи в отдельной комнате. Ховард не без тревоги отметил не только то, что шотландский виски был очень даже неплох, но и совершенно логичную вещь. Забавно: Даниэль и Лоуренс поспешно растворились в зале, как только веселое возбуждение угомонилось и сменилось солидной беседой. Настало время обсуждения плана, предусматривающего действия собравшегося общества на грядущий год. Детройт считался теперь центральной точкой: именно их резиденция предлагала задействовать дополнительные силы со стороны канадских союзников. Многие были заинтересованы в этом, ведь Детройтское товарищество тоже являлось частью того, чему принадлежал каждый второй, явившийся этим вечером в Карлтон-хаус-террас. Много ли мы знаем о мафии? Много ли знал о мафии Мэттью, даже и не думающий толком, среди каких высокопоставленных авторитетных персон оказался? Однажды Доминик спрашивал его об этом, потому как знал, что придет время, и Беллами будет вынужден столкнуться с ней лицом к лицу. Время пришло, хоть и формально он столкнулся с мафией еще давно, в прошлой апрельской жизни. Детройтское товарищество тесно переплеталось не только с «пятью семьями», но и с ирландской мафией, к числу которой принадлежал и Ховард, и Энтони, и все, кто присутствовал на лондонском мероприятии этой ночью. Винсент доходчиво выдавал предложенные варианты, выступая в лице всей компании. Дело пятилетней давности с проклятым Антверпеном и враждебной бельгийской частью группировки противников так и не умяли до конца. Правильный выбор имел существенное значение. Да, это, определенно, было важным. Но Ховард не мог думать о каких-то там стратегиях, кампаниях, деньгах и сторонних резиденциях, расположенных почти в каждом ненавистном ему штате. Он, вертя в руках пустой стакан, безотчетно думал о Мэттью.

***

Беллами сливался со стеной, наблюдая из-за стекла, как переливались глянцево-черные воды Темзы. Курить хотелось неимоверно, но он только пристроился здесь, в матовой тени, почти незаметный. Без Доминика было мало сказать некомфортно. Он чувствовал на себе взгляды, будто тысячи ножей единовременно впивались в его спину. Раны уже гноились, кровь изящно стекала по мальчишеским ногам, ударяясь об элегантно выложенный каменный пол. Кровь тянулась к Темзе. Он пытался игнорировать излишнее внимание, что он к себе приковал, как только мистер Ховард ненадолго оставил Мэттью. Но Доминик был вездесущ, и никто даже и не думал тронуть мальчишку. Только самый некультурный из всех озолоченных свиней рискнул приблизиться. Это был Даниель. Худощавый и вытянутый, напоминающий скелет, вызывающий отвращение одним своим внешним видом; он, как и большинство находящихся здесь, не имел ни стыда ни совести. Его проворные глазки-винтики шастали по Мэтту до безобразия откровенно, изучая, будто тот был экспонатом. Лакомый кусочек: обаятельный юноша среди мужчин и стариков, да еще и показавшийся не с кем иным как с таинственным мистером Ховардом, тогда как большинство уважаемых людей воспользовались услугами элитного борделя и заплатили за прекрасную спутницу на вечер. Показаться с немногословным бесследным мизантропом – смело. Они сами заставили публику обратить внимание, восхититься и запомнить надолго. Ничего не скажешь. Но дело было несколько в другом. Почти что личного характера. Даниэль был тогда в Тилт-ярде. Даниэль уже оценивал Беллами. Осталось рассмотреть вблизи. За это Ховард особенно презирал его, как и презирал себя за тот страстный порыв. – Восхищает глаз, – послышалось из-за спины. Мэттью не вздрогнул, не пошевелился и не переменил частоту дыхания. С недавних пор самоконтроль стал для него одним из важнейших инструментов выживания. Он быстро учился. Никакой реакции – и Даниэль лишь с двояким потрясением ухмыльнулся. Ему ничего не оставалось, только взглянуть на Беллами еще раз, развернуться и удалиться обратно, в тот уголок, где его хвастовство выслушают. Смелость мигом притупилась. Возможно, будь Даниэль честен с собой, он признал бы, что ощутил подлый страх.

***

После всего, когда основная часть обсуждения была кончена, а разговор вновь вильнул не туда, Картер подозвал к себе Доминика. Он обещал тому, что у них еще будет время на собственные беседы. Ховард видел и догадывался, что Энтони было, что сказать. Они отошли к окну. В руке Доминик держал обновленный стакан виски, изредка переводя взгляд с блеска напитка на мерцание далекой Темзы. Мозг уже туманился, и переживаний внутри становилось меньше, чего нельзя было сказать о Картере. Если бы он мог без жгучих усилий смотреть ему в глаза, то увидел бы там огонек опасений. Они оба думали о Беллами. Ховард, потому что прямо по курсу была памятная Викторианская набережная; Энтони – потому что ему действительно было, о чем говорить. – С мальчишкой нужно вдвое осторожнее, – шепнул он Доминику, соблюдая частность и уважая его интересы. Интонация была с привкусом дрожи, и Ховард сперва не осознал – голос Картера давно не звучал так до мелочей реалистично. Возражать или вставлять свое было лишним, да и не в их правилах. Он знал, что далее мог последовать целый согласованный рассказ, а могли полететь разобранные фразы, и препятствовать – не самое верное решение. Доминик ценил эту непредсказуемость. Видимо, в Мэтте его зацепило то же самое. То, что нужно было оставаться вдвойне осторожным. – Была у меня девчонка, да и ты помнишь. Семнадцать лет, дурная, но умная до чертиков. – Убивала? – необдуманно бросил Ховард, и вдруг ему стало невероятно легко смотреть. Второй стакан крепкого виски, так или иначе, давал о себе знать. Энтони затих, обрабатывая вопрос и сопоставляя все то, что могло быть в голове Доминика. Он не мог не анализировать. – Так он уже убил? – спросил он необременительно. Странно, что он еще не был в курсе таких сомнительных дел – Ховард же надеялся, что Картер догадывался. Столкновение с глубоким, уходящим к самому дну взглядом позволило прочитать Энтони ответ. Он догадывался. Зрачки Доминика расширились. – Однако… – Картер усмехнулся, качнув головой с удивлением. Разговору не суждено было склеиться. Энтони в своей привычной манере, по-отцовски заботливой и по-дружески участливой, похлопал Доминика по плечу, пожелал удачи и отправил к балконам. Его глаза повторно просили об осторожности, а зрачки словно предупреждали о чем-то. В таком состоянии, помимо чтения человека как книги, они были всегда. И Ховард попрощался с этим взглядом и сделал первый более-менее свежий глоток, покидая наполненную людьми комнату. В его душе, как и в сознании, как и во всем теле, было одно-единственное желание – Мэттью.

***

Мэттью вновь стоял на балконе, подогнув одну ногу и устроив ее между каменных балясин. Тонкий прохладный ветер его более не беспокоил, и сигарета не тлела напрасно, и внутри было достаточно огня, чтобы согреть мальчишку. Он полыхал, не имея возможности высказаться, выругаться; расплатиться с тем, кто так бессовестно пялился на него около минуты. Пыл планомерно отступал. Легкость мурашками закралась под ребра и остудила парня, когда за спиной раздались выученные наизусть шаги. Доминик вернулся. Ховарда не сильно волновали слова союзников, хотя они и отложились в его голове. Однако теперь, шагая по балкону с третьим за вечер стаканом, потягивая виски медленно, но без наслаждения, он не вспомнил бы и темы разговора. Еще бы, зачем ему было нагромождать лишнего, когда затуманенный приятной дымкой разум не хотел концентрироваться ни на чем, кроме мальчишки прямо по курсу. Без слов, никаких вопросов. Стоило Доминику подойти вплотную, прошагав не самой трезвой походкой и стукнув стакан об перила, как плечи парня заметно опустились, а дыхание участилось в разы. Беллами расслабился. Небольшая передышка, отступ от напряжения. На месте старого огня тут же загорелись новые искорки, окрашенные куда привлекательнее. Ховард унюхал это. Он прижался к Мэтту, так, чтобы тот почувствовал близость. Ему передалась спорная дрожь, наполнившая мальчишку. Доминик облокотился на перила. Они заглянули друг другу в глаза. То, что было в отражении, являлось по истине шедевральной картиной. Влажные блики, кровавое небо, плавящаяся от накала сталь и одно простое осознание. Осознание того, что они были одни. Одни и оба возбуждены. Рывок, сжатие, вздох удивления и залежавшегося преддверия. От нечаянно-безжалостного толчка локтем стакан с каплями виски на дне качнулся и упал за перила, разбиваясь вдребезги. Доминик, ни на миг не задумываясь, развернул Мэтта за плечи и притянул к себе за воротник рубашки. Они врезались друг в друга бедрами. Пистолеты, спрятанные под пиджаками, издали сладкий стон при столкновении. Железные сердца забились живее. Разгоряченные губы сминали обветренные, накинувшись на них. Выпущенные в порыве страсти зубы кусали и без того истерзанную нижнюю губу, языки переплетались, дыхания кружили единым ураганом. Разрушительный вихрь ударил в голову. Так пахнет секс. Таков пафос на вкус. Ховард помнил, каким был давний поцелуй в тинмутском порту. Тогда он травился ядом. Теперь же вкус губ Мэттью стал противоядием, оттеняющим горечью Мальборо Голд и искоркой Моет Шадон. Когда возбуждение начало перерастать в лихорадку, они отстранились, чтобы упереться друг в друга взглядами. Четыре пропасти скрывали в своей тьме все то же, но теперь на первый план, развлекаясь и отплясывая, выступила одержимость. Доминик только сейчас разглядел, как же вся эта серьезность, сосредоточенность и хладнокровие были Мэтту к лицу; как же дьявольски шел этот чертов костюм: от чертовых запонок до чертовой предпоследней пуговицы (крайняя, такая же чертова, осталась расстегнутой и позволяла наслаждаться мечущимся вверх-вниз кадыком). Ховард любовался еще несколько мгновений, пока его ладонь не оказалась на мальчишеской спине, а взор не указал на выход. Не прячась, лишь обращаясь с обществом более жестоко и теперь приковывая к себе абсолютно каждый взгляд, они разрезали зал прямо по центру. Мужская ладонь так и покоилась чуть выше поясницы Мэттью, а сами они так и оставались живым и бесподобным воплощением всего исключительно высокого. Непоколебимы, окутаны флером тайны, импозантны и уж явно оценены по достоинству. Впившиеся взгляды провожали их, за спинами шептались не по одной причине, прерывая ранние беседы. Карлтон-хаус-террас на прощальное мгновение загорелся, прежде чем погибнуть, когда Ховард и Беллами, на ходу накидывая пальто, распрощались с особняком. Тесные и душные пределы пропитанных богатством стен были покинуты. Резкий контраст не резал глаз; напротив, было до ужаса приятно влезть на задние сидения такси, вызванного минуту назад. Убер – не предоставленный попечительски Роллс-Ройс – вызволил двоих из Сент-Джеймса. Где-то там, позади, остался затерянный Мэрилебон. Впереди уже мигал утонувший в ночи Альбертский мост, затмевающий свечение Баттерси. Пальцы Доминика коснулись колена Мэттью. Утихшая буря вновь разыгралась, но ей не суждено было закричать во все горло, пока Шаттлворт оставалась впереди. Но кто говорил, что она не будет дразнить? Так посчитал и Доминик, и обстановка обострялась всю дорогу. Ховард все поглаживал мальчишку по бедру, мучительно медленными касаниями поднимаясь выше, испытывая его. Тому, в любом случае, ничего не оставалось, только вжиматься в сидение, сдерживать громкие вздохи, томно-игриво глядеть на Доминика и гадать, что будет ждать его по приезде. Они не помнили, как расплатились с водителем, как вывалились на Шаттлворт и хлопнули дверьми автомобиля, но оба, определенно, внимали то, как добирались до квартиры. То, как вторглись в нее, круша всю лестничную площадку. То, что происходило всю оставшуюся ночь после.

*** Баттерси, Лондон, Англия, Великобритания

Столкновения со стенами, удары по двери и возле нее, безуспешные попытки исправно ее закрыть, толчки, встряска. Картинка перед глазами менялась, как в калейдоскопе, – она никогда не повторялась, не становилась уже знакомой, не принимала имевшиеся ранее в арсенале полутона. Все расплывалось, все шло кругом, все раскалывалось. Пальто Ховарда осталось где-то на лестничной площадке, Мэтта – чудом удостоилось быть сброшенным в прихожей. Мрачный куб сложно было назвать коридором, однако он им являлся хотя бы исходя из планировки. В этом самом кубе, не имея ни единой лишней секунды на передышку, двое и бились друг с другом, попутно успевая и выяснить отношения, и пихнуть один другого к стене, и уронить хлипкую навесную полку. Хаос в душе – хаос вокруг. У каждого есть что-то, что можно утаивать. С такой точки зрения сокрыть можно и хаос, однако далее, погребенный и изолированный, он будет лишь развиваться. Все эти законы известны до дрожи в коленках. У двоих безумцев, напавших друг на друга, были свои недомолвки и случайные секреты. Они обращали это во вранье, считая, что конкретно лгали. Возможно, с той самой точки зрения, что недомолвка есть диссимуляция хаоса, это являлось неисправимой правдой, но на высказывание предположений отводился ну слишком ничтожный промежуток времени. Пробел, заполняемый озвучиваемыми словами, существовал где-то между стычками, схватками, крушениями и криками «мудак» и «мать твою». – Я врал тебе! – рычал Ховард, одерживая верх в бою и наседая на мальчишку, вжимая его в стену так, что у того все содрогалось. Перебранка продолжалась уже минут десять – с момента, как они выскочили из такси. За десять минут они успели столько, что если начать вспоминать каждое выплеснутое слово и восстанавливать все резкие движения, голова сильнее пойдет кругом. По мере продвижения и смены местоположения, пламя, подавленное в особняке, разгоралось. Доминик уже вошел в Мэтта, еще где-то во второй-третий раз толчком прижав к стене, приподняв его за одну ногу. Прежде он едва не вырвал с мясом замок своих тесных брюк, вынул отвердевший член и грубо сплюнул на него. То, как он это проворачивал, притом успевая придушивать парня, лишать его одежды и контролировать сжатые движения, никто из двоих уже не помнил. Они не помнили, как борьба на грани распаленной драки рывком превратилась в секс. Возможно, это и было рывком, от которого Беллами самозабвенно вскрикнул, подскочил и повис на шее Ховарда, сильнее упираясь плечами и бедрами в стену. Что за глупое слово – невредимость? О невредимости Мэтта не думал не то что Доминик – о ней не заботился и сам парень. Краски в калейдоскопе расплескивались и превращались в исключительное удовольствие, колючками и судорогами расходящееся по организму. Ему было наплевать. Он терял голову, хохоча истерично и безумно, не реагируя на оскорбления, лишь успевая вставлять свои. – Я врал тебе! – язвил Беллами, и рассвирепелые толчки Доминика становились жестче. От очередного такого к рухнувшей полке присоединилось отлетевшее настенное зеркало, впоследствии разбившееся. Осколки обдали икры Ховарда. – Ты покойник, – скрежетал тот. Его охватил импульсивный ужас, когда пальцы Мэттью непроизвольно скользнули под рубашку. Подушечки были ледяными. Странно, что Доминик это различил. – Ты труп! – рявкнул он с обновленным чувством. – Тебе не убежать от смерти. Не убежать, – он почти шипел это в окрашенное лихорадкой лицо мальчишке. – Никогда. Никогда, блять! От куда более ожесточенного толчка у него заныло бедро, поврежденное в результате падания с крыши. Это подсознательно откинуло Доминика на три недели назад и напомнило, кто и при каких обстоятельствах был тому виной. Вина, успевал ловить он свои проскальзывающие мысли, вина – какое чуждое слово. Мэтт, инстинктивно запуганный очередным напоминанием о смерти, начал по песчинкам приходить в сознание. Это не значит, что он полностью вспомнил себя. Он начал чувствовать боль. Он начал чувствовать страх. Он вцепился в плечи Доминика что было сил и вжался в его грудь своей израненной грудью, пока следующий крик рвался к его запылившемуся слуху. – И в этом виноват я! Я в том числе! – надорвался Ховард. Движения ослабевали. Пальцы Беллами леденели. – Ты не боишься, – с начинающей сквозить горечью напомнил он. Мальчишка вцепился крепче, напрягаясь до невозможного. Обман. Все обман. Он боялся. – И в этом виноват я… Песчинки продолжали капать в разбуженные умы обоих. Только когда парень уткнулся лбом в мужскую щеку, тот ощутил его неимоверную дрожь. Толчки окончательно затухли. Ховард опустил Мэттью, придерживая за поясницу, и заглянул в его не упрятанные полумраком глаза. Они будто шептали: «да, виноват; да, покойник». Беллами хотел шепнуть что-то еще. – Только не оставляй… Н-не оставляйте, – он вздохнул, прилагая усилия, чтобы произнести скомканные слова. Коснувшись носками холодного пола, наступив на осколки, мальчишка удержался ладонями за мужские плечи. – Никогда. – Мэттью… – Мис… – Я обещал, – напомнили нечто более значимое и теперь правдивое. – Я не оставлю, – Доминик вновь приподнял Мэттью, перемещая того подальше. Они плавно переходили в гостиную, все так же околачиваясь у стены. – Никогда? – Никогда. Воспламенения будто и не было. Абсолютно трезвые глаза, вполне здравый ум. Будто это не они крушили лестничную площадку, не они выламывали входную дверь, не они кричали друг на друга, покрывая матом. Не они готовы были жертвовать жизнью, лишь бы предаться животной страсти. – Мне страшно, мистер Ховард, – восстановленным голосом говорил Мэтт, осторожно балансируя в объятиях Доминика. Он впервые видел столь реалистичное удивление, столь поразительную эмоцию. – Я научился прятать страх от всех, но не от себя, – и в подтверждение следующих слов он вдруг сильнее задрожал: – Мне страшно, страшно… Абсолютно трезвый взгляд. Доминик рассматривал глаза парня, к своему величайшему, но скрытому восторгу, находя там проклюнувшие ростки жизни. Регенерация или реинкарнация? Неважно – главное, что Беллами позволил Ховарду заглянуть в свою душу и достигнуть самого расщепленного грунта. Он снова расцветал. – Я вижу, – выдохнул тот, произнося мысли в слух. Его ладони машинально обхватили лицо Мэтта. Он усмехнулся, будто только что спасся от стихийного бедствия. Будто глядел в воду, загрязненную страданиями и болью, но на деле вполне чистую. Ну конечно, как он мог не видеть этого раньше! – Ты боишься. – Я боюсь, сэр, – подтвердил Беллами, механически кивая. Он инстинктивно всхлипнул, дрогнул и заново посмотрел на Ховарда. Взгляд начал блуждать по всему пространству вокруг, внутри что-то сжалось. – Простите, простите меня, простите… – внезапно начал нашептывать Мэтт, глотая повторяющиеся слова, склонив голову. Доминик воспрепятствовал, обхватывая его подбородок. Они вновь смотрели глаза в глаза. – Накажите меня за все, но не оставляйте, я ведь вас просил так, м-мистер… – Беллами почти срывался. Если бы это было возможно, его пальцы насовсем вросли бы в плечи и шею Ховарда. – Н-не оставляйте! – вскрикнул он слабо и сипло. Доминик был растерян; потерян, вернее сказать. – Ты боишься… – проговорил он еще раз, прочнее фиксируя собственные наблюдения и мысли. Это помогало держаться на плаву. Это помогало оставаться в реальности. Но ничто не могло помочь, когда жгучая ярость, преследующая обоих весь вечер, рвалась наружу. Все рухнуло обратно, распадаясь на отдельные искры. Пощечина. Всплеск. Падание. Возглас. Вздох. От стены – на пол. Удар, одеревенелость, боль. Потеря дыхания. Перекат к ковру, кто-то в кого-то вцепился. Губы, язык, жар. Касания. Больше касаний. Нужно больше касаний. Нужно больше ударов! Куда-то отлетела разорванная рубашка, стоившая немалых денег – это уже не волновало. С бедер исчезли брюки, еще раньше – кажется, тогда, при входе в куб коридора, – незаметно лязгнул ремень, где-то вдалеке брякнули запонки. Что стало с пиджаками, где теперь оружие? Ховард, нависая над Мэттом, вколачивался в него, упираясь в пол содрогающимися руками. Вены вздулись, мышцы напряглись и затекали, внутри все горело жаром. Увлеченные, бешеные толчки сводили с ума. Мальчишке казалось, что его позвоночник вот-вот прорвется сквозь кожу спины, трущуюся об ковер, – столь невыносимой была боль. Однако он сосредотачивался на другом, покуда имел такую возможность. Пока оба не начали бредить. Ледяные ноги Беллами, закинутые на мужские плечи, в один момент отрезвляли, но уже в другой эти соприкосновения подстегивали, как на жеребца действуют шпоры. То же происходило, когда парень хватался за спину Доминика. Мэтт в лихорадке цеплялся ногтями, давил на лопатки, скольжением спускался к пояснице, и чем больше рос темп, тем чаще простые следы становились царапинами. В углах по-прежнему клубился мрак, но утро уже наступало. В этом мраке единственным светом был потный блеск на бледной коже. В этом мраке блестел Мэтт. Он вскрикивал, он стонал, он скулил, он задыхался, он умирал, но ему это нравилось, хоть он и не всегда был в этом уверен. Колени подкашивались, немели руки, в отчаянии ныла спина. Челка прилипала ко лбу, пот бежал ручьями и стекал на пол, обжигая раны, пропитывая коросты; ныло бедро, кислорода катастрофически не хватало. Что было самым убийственным – хотелось еще, хотелось больше. Хотелось умереть. Суставы Доминика хрустнули, когда он выгнулся, чтобы обхватить икры Мэттью. Это позволило наладить темп: ускоряющийся, жгучий, мучительный. Глаза закатывались, мозг давно отключился, сердце, казалось, и вовсе развернулось и ушло, отказываясь выполнять свои функции. Кровь то приливала, то грозилась вся хлынуть через нос, политься наружу. Ажиотаж, вспышки. Взбудораженные вибрации, параноидальные флюиды сродни конвульсиям. Ковер съехал, в кожу спины, коленей, ладоней и локтей врезалась стуженая каменная плитка. Ховард дышал через раз, тело под ним дрожало. Вокруг его члена тесно сжимались терроризируемые мышцы. Пальцы, мерещащиеся чужими, тянулись к Доминику. Жажда схватить его и притянуть обратно, чтобы сильнее вжали в пол, чтобы затрахали до смерти, выражалась в нетерпеливости и резкости движений. Доминик, нагнувшись вперед, распахнул глаза и с насыщенным ужасом взглянул на Беллами. Лицо парня искажалось в состоянии аффекта и полузабытья. Едва соображая, Ховард обхватил пальцами головку члена Мэттью, и тут же обрушился тугой вопль. Доминик провел по ней, влажной от пота и смазки, несколько решительных раз, после чего вернул взгляд к юному лицу. Он посмотрел измученно, но надменно и едко, вкладывая в это последние силы, и скомандовал: – Кончай. – Больно… – простонал Беллами, распахивая слипшиеся веки. В изнеможении он кидал руки от груди и плеч Доминика к полу и собственным плечам. Дьявольские глаза, выжигающие в нем дыру, пугали. – Не выебывайся, – хрипнул тот. Он еще раз сжал головку мальчишеского члена, проводя по ней отчетливее и с задержкой, и проговорил так, будто отдавал суровый приказ: – Кончай. И как только Ховард усилил интонацию, как только он в конечный раз сжал пальцы, Мэттью весь изломался и закричал так, что бездыханный шум в ушах сменился трескающимся звоном. Доминик переставил руки, за один вдох набираясь последних сил, и прижался к мальчишке грудью. Финальные толчки стали ударами. Теснота соприкасающихся тел изводила парня трением об его плоть и незажившие ссадины на груди, и он практически скулил от смеси боли и эйфории, накативших вместе с разрядкой. В тот же момент Доминик зарычал, ударяясь лбом об пол, и бессознательно-агрессивно двигался в Мэтте, кончая. Усилилась хватка, ослабли толчки, растворились движения. На сумасшедшее мгновение они замерли, сжали друг друга сильнее; они перестали дышать, сердца не бились, застыло кровообращение. Время остановилось. Песчинки закончили падение. Они больше не падали. Никто больше не падал. Успев пересечься взглядами, они оттолкнулись. Ховард перевалился на бок и с блаженным удовлетворением рухнул на спину, встречая холодный пол. Он ударился затылком, но не почувствовал этого. Он не чувствовал своего тела. – Сукин сын, – шикнул он в сторону Беллами. – Ненавижу, – откашлялся тот. – Гори в аду. Послышался первый единовременный вздох. Молчание длилось еще какое-то мгновение, когда они истощенно рассмеялись. На нормальный смех, на вразумительные слова в легких не хватало воздуха. Обездвиженные, в следующий момент они уже смогли повернуть головы, чтобы посмотреть друг на друга. Слабое мерцание, легкая улыбка, и руки уже тянулись вперед, и притягивались губы. Так завораживающе и удивительно просто между ними возник трепетный поцелуй, в котором не было жужжаний, не было назойливого треска. На вкус он был совершенно иным, все так же смешанный с растворившимся шампанским и обветренными сигаретами, но теперь лилась сладость. Сладость, похожая на сон, напоминающая о далеких днях. – С днем рождения, мистер Ховард, – прошептал Мэттью на губы Доминику, чуть отстраняясь. Они слились еще на миг, и спины вновь воткнулись в студящий пол. Блаженство пахло близостью. Блаженство пахло любовью и имело вкус нежнейшего поцелуя. Прижавшись к полу плотнее, они отыскали одну на двоих пачку сигарет – Ховарда оказалась ближе – и закурили. На воскресенье они выпадут из жизни, проснувшись лишь под вечер, когда уже стемнеет. Голова будет болеть, легкие – жечь, и ко всему прочему добавится ломота по всему телу, в особенности в спине и шее. Но все это не будет иметь значения, потому что перемирие обратилось в мир, а каждый из двоих поверил в то, что реинкарнация была возможна. Но все то не имеет значения сейчас. Сейчас, когда они, подбитые друг другом, растерзанные, чувствовали себя живыми как никогда прежде. Ничто, кроме дыхания, биения сердца и живительной сигареты, не имело значения. Расслабление, щелчок, зажжение.