The Great Shipwreck of Life

Cold Body Radiation – Make Believe / Recoil – Grain

А потом наступило молчание. Такое, которое ласкает слух, которое таит в себе столько мыслей, что каждый звук становится значимым. В нем скрываются подсказки, намеки, красноречивые слова и даже целые фразы, длинные сложноподчиненные предложения, тексты и рассказы. Все вокруг: воздух, редкий шепот, тишайшая мелодия голоса, вздохи и восприятие переворачивалось и утрачивало свой прежний смысл. Все подлежало переменам, парившим вокруг, заключавшимся в едва заметных деталях, скромных дополнениях и тонких нюансах. Расстояние от спальни до кухни измерялось теперь в бесшумных шагах, сутки содержали в себе на как минимум десяток часов больше положенного, а идеальными условиями того самого преображенного спокойствия стали некоторые домашние нововведения. Нечто вроде славной революции. Будто весь тот тяжкий путь, изрезавший две взаимосвязанные души в клочья, был предполагаемым все нарастающим восстанием, а свершившийся переворот всегда был конечной целью и главным заревом, после которого буйство резко идет на спад и мир венчают на царство. Было ли это лишь смутным затишьем или навечно установленным покоем, нельзя было сказать наверняка. Каждый из двоих своей сентиментальной частью, склонной к вере, надеялся на второе, и каждый же из двоих определенно точно знал, что ответом являлось первое. Конечно, когда люди забывают о войне, начинается новая. Именно сейчас это не имело никакого значения. Главное, что у них еще было время. По меркам прошлого, по меркам того, что кидало их из одной грязи в другую и отвешивало пощечины, у них впереди простиралась целая вечность. И именно поэтому сутки в первый и в последний раз в жизни могли содержать до тысячи часов. На что они тратили время? У них наконец-то появилось время друг на друга. Целиком и полностью. Уставший Доминик молчаливо наблюдал за мальчишкой, прислушиваясь к его тихим шагам по дому, с непривычным и таким позабытым трепетом на сердце заново пропитываясь своим любимым Мэттью. Парень подкрадывался бесшумно и осторожно, больше походя на догадливого котенка, чем на пережившего немалое человека, и боялся проронить лишнее слово. Он не тревожил мистера Ховарда, не проявлял никакой особой инициативы, не звал в сад или в город, никогда не говорил первым. Он, такой легко воспламеняемый и склонный к активности и различным авантюрам, теперь даже не требовал ничего больше объятий или легких касаний по щеке. Они-то приносили нескончаемое удовольствие, это была чистейшая эйфория, а высота ощущений перекрывала самый мощный и продолжительный оргазм. Мурашки, остановка дыхания, полное растворение в едином прикосновении. Ценность мгновения. Напоминание о времени. О том, что его по-прежнему могло не хватить, хотя в наличии и так было предостаточно. Что до самих щек, принимавших на себя драгоценные касания, они смягчались, а ссадины на них заживали. Бесчеловечно впавшие от недоедания и наркотиков скулы выравнивались и становились прежними, такими же приятно-острыми. На бледном лице появлялся здоровый румянец, который как раз и закрадывался по щекам, делая линию скул еще более привлекательной. Ховард перестал прятать эмоции и улыбку, когда ему выпадал такой невероятный шанс наблюдать подобное явление. Откуда берется энергия? Она не возникает из ниоткуда и никогда не исчезает, лишь преобразовывается и переходит в другой вид, ответил бы Беллами. Но они, Мэттью и Доминик, увы или нет, были исключением, и в их случае энергия создавалась ими собственноручно и имела самый искренний генератор – чувства, формальной оболочкой которых была душа. Они признавались друг другу в любви каждую секунду – взглядом, ямочками на щеках, смешком, вздохом, движением руки, и ни разу – словами. Чувства пропитывали собою стены. Чувства же подвергались изменениям, как и все остальное в доме, и на передний план выходило все самое чистое и живое. Своей чуткой вершины достигла внимательность со стороны обоих. Мэтт впервые заметил, что ранним утром Ховард практически всегда делал зарядку и силовые упражнения, за редким исключением просыпаясь позднее и разминаясь совсем немного. В конце все дошло до такой степени, что Беллами по одному лишь выражению лица или, чего больше, по дыханию знал, на какую именно встречу, по каким делам и куда направлялся мистер Ховард. Доминик, в свою очередь, относительно Мэттью стал замечать такие примитивные вещи, как количество ложек сахара в чае и режим сна. Он начал следить за его питанием, внешним видом и здоровьем; всегда поднимал упавший после прогулки шарф, им же на улице укутывал шею мальчишки, спасая от зимнего ветра, и даже настоял на том, чтобы Беллами пропил курс поливитаминов, дабы помочь восстановиться покалеченному организму. Благодаря всему этому в доме установилась удивительная атмосфера. Обстановка не накалялась, а держалась весьма и весьма стабильно: тихо, размеренно – так, словно Ховард и Беллами были примерной супружеской парой. Да, формально, все так и было. Если выходить за пределы квартиры и рассматривать различные бытовые ситуации, впечатление складывалось именно такое и никакое иначе. Вместе составлять список покупок, вместе ходить в магазин – и хорошо, что не как в Копенгагене, – вместе решать маленькие проблемы и морально готовиться к чему-то более грандиозному. В конце концов, совместными силами приводить в порядок квартиру после того, что натворили, влетев в ночь на восьмое декабря, – всем этим они и занимались. Откуда вообще появилось это несчастное зеркало, остатки которого, кстати говоря, они убирали вдвоем, переглядываясь и усмехаясь своей нетерпеливости и неряшливости? Когда их пустой дом успел наполниться мебелью, заиметь элементы декора и стать вполне уютным уголочком для двоих преступников? Перемены горели во всем. Особенно заметными они становились ночью, когда весь третий дом по Шаттлворт-роуд застывал в погребальной тишине. И без того плавные шаги становились мягче, мысли в голове выстраивались в логические цепочки, разум оставался в полнейшей изоляции и был волен делать все что пожелает. Первые пять минут все внимание концентрировалось на шорохах и шумах от возни или усталости, на шелесте страниц или скрипе старых окон. Далее мозг начинал медленно, но верно отключаться и падать, падать в глубокий здоровый сон, безмятежный и насыщающий силами. Пока этого не происходило, можно было подумать еще о многом, многое перебрать, переварить, восстановить в голове. Что и Доминик, и Мэттью с успехом делали. Стоит начать с того, что было принято решение временно спать раздельно. Это и позволяло оставаться в сугубо личном пространстве, состоящем исключительно из самого себя и разнотипных рассуждений. Другое дело, что внутренний диалог то и дело перебивался, когда взгляд ловил движения из гостиной или других комнат. Из спальни Ховарда, если двери были открытыми, напрямик просматривалась спальня Мэтта. Это, пожалуй, заставляло встрепенуться сильнее прочего. Тяжело уйти в себя и забыться сном, когда видишь, как в двадцати шагах от тебя переодевается твой любимый человек, как он шепчет себе что-то под нос вполголоса, как сонно укрывается одеялом или неслышно занимается своими делами. И уж совершенно не хочется спать, когда только и делаешь, что прислушиваешься к каждому его шороху, проверяя, спит или нет. Полностью ли спокоен, думает ли о чем-то тревожном. Главный вопрос: придет ли он к тебе, ведь уже спустя неделю такого издевательского воздержания парень стал переползать к мужчине по ночам? Спустя полторы они позволили себе полуночные несвязанные разговоры. Спустя две – крепко прижимали друг друга, переплетаясь ногами, создавая одно тепло на двоих, спасаясь от продувающего сквозь старые окна ветра. И им было тепло. Было тепло, умиротворенно, было бесценно.

***

В одну из таких ночей, где-то в начале двадцатых чисел декабря, они вполне смело обнимали друг друга, молчаливо засыпая. Ощущение теплого тела рядом, прижимающегося сбоку, вроде бы убаюкивало, но в то же время в голове рождались противоположные мысли. Мэттью никак не мог угомониться и удобно устроиться на боку, носом пытаясь уткнуться в плечо мистера Ховарда, чтобы было уютнее. То протяжно вздыхал, то ему не хватало воздуха, то вдруг приспичило отстраниться, хрустнуть пальцами и принять исходное положение. Благо, терпению Доминика можно было только позавидовать. Его это практически не трогало, лишь немного волновало. Он чувствовал, что мальчишка вовсе не намерен был спать. Ровно в следующую секунду это подтвердилось. Какой-то замедленный рывок – и Беллами, пусть нетвердо, перекатился в сторону Ховарда, оказываясь сверху. Ни тот, ни другой не успели сообразить, но слабенький маячок на задворках сознания жалобно запиликал. Мол, нет, не нужно, что вы вообще делаете? Но разве они слушали… Качнувшись от неустойчивости положения, парень с некоторой неловкостью уперся ладонями в плечи Ховарда, наклонился корпусом вперед и уже только после выпрямил спину, сидя теперь без дополнительной опоры. Доминик почти дернулся, чтобы удержать его за бедра, но необходимость в этом быстро исчезла. Может, это и было упущением. В любом случае, они уже смотрели друг другу в затемненные глаза, старательно избегая взгляда к губам. – Я не хочу спать, – объявил Беллами, хватаясь за одеяло и натягивая его на свои бедра. Он замер обнадеженно, но будто сам себе не верил. Ховард посмотрел на него задумчиво и тоже не поверил в сказанные слова. Непроизвольная улыбка выбилась наружу. – Нужно, – все так же улыбаясь, убедительно сказал Доминик. Он глянул на чуть смущенного мальчишку, и было слышно, как тот удивленно и даже встревоженно вздохнул, когда Ховард взялся за край одеяла ровно рядом с пальцами Мэттью. – Нет, – робко-игривым голосом отозвался парень. Лукавая ухмылка выдавала его в полумраке. Он чуть дрогнул, будто смеясь всем телом. – Да, – тот прикрыл глаза, прибавляя веса своему утверждению. Еще немного – и пальцы были бы на мальчишеских бедрах. Кажется, слишком опасно. – Нет, – уже гораздо более дерзко кинул Беллами. Он ждал реакции ровно секунду, успев переглянуться с Домиником бессчетное количество раз. Ровно секунду – и его пальцы больше не держали краешек одеяла, ледяные ступни больше не грелись об мужские икры, а сам Мэтт больше не был сверху. Перекат, тесное вжатие, закипание. Сам того не осознавая, Ховард придавил мальчишку бедрами, нависая над ним. Упирающиеся по разные стороны от головы Беллами руки Доминика застыли в напряжении, и сам мужчина дрожал – контакт был слишком ощутимым. Парень же, лихорадочно дыша, вне себя от происходящего и до сих пор не вникший в суть дела, вцепился в то, что было под рукой. Пострадали изголовье кровати и одна из подушек. Хватка была нешуточной. Воздух вокруг них нагревался. Они не позволяли себе и близкого к подобному уже около двух недель. От страстного волнения на спине и висках выступили мелкие капли пота, и руки Ховарда заледенели, и Мэтт сглотнул так шумно, что в ушах засел гул. – Да, – отрезал Доминик. Теперь Беллами наверняка понял, что ему бы и нужно спать, вот только что делать с тем положением, которое они приняли? Безобразно. Нагло. Слишком близко губы, слишком близко бедра, дыхание вновь одно на двоих и так горячо, что хватило бы, чтобы отопить всю промерзшую квартирку с ее четырьмя комнатами и лабиринтами кубического коридора. Слишком, слишком близко. Они не должны были примыкать друг к другу, не должны были поддаваться навстречу и быть вплотную, не должны были поддаваться соблазну… Не должны. И Ховард, вдохнув напоследок, насыщаясь жаром, резко отстранился, перекатываясь обратно на спину. Он чуть повернулся вбок, с тяжестью смыкая веки и закрывая лицо ладонью, большим и указательным пальцами хватаясь за переносицу. Он ненавидел себя. Он проклинал себя за то, что позволил случиться тому, что случилось, но ведь уметь ненавидеть – уметь испытывать высшие чувства. И все же он поддался. Это твое чертово самообладание больше не действует, чувствуешь? Да оно рядом с ним и не действовало никогда. Поддался на эту непроизвольную провокацию. Мэтт так и сдавливал изголовье и наволочку подушки, на которой теперь лежал Доминик. Глаза были открыты, зрачки пульсировали, дыхание сперло, а сердце будто выскочило за мужчиной, вслед, не желая оставаться в груди, покуда мистера Ховарда не было так близко. Нужно спать? Теперь бы и правда пора… Только вот нужно ли тебе это? Может, нужно повернуться к нему? Спать или повернуться? Самое смелое, что оба могли допустить, – застыть на долю секунды, вдруг соприкасаясь холодными ступнями под одеялом. Своеобразный сигнал. Первый этой зимой. Не спать, повернуться! Шелест сминаемой простыни, сокращение расстояния, аккуратное и осторожное приближение. Они до сих пор касались друг друга ступнями. Ховард, не желая открывать глаз во избежание срыва, после которого стал бы отчитывать себя еще больше, так же с сомкнутыми веками повернулся к Мэттью. Подбородком он касался плеча парня, лоб примыкал к пылающей щеке. Они так и касались друг друга ступнями. Бережно и заторможенно Доминик дотрагивался до мальчишеского живота, не скрытого футболкой; бережно и с опасным предвкушением он прижимал подушечки пальцев к тазобедренным косточкам, пока не почувствовал нарастающее возбуждение – не только собственное – и не обхватил пробравшейся в плавки ладонью член Беллами. И все следующие минуты их ступни так и соприкасались. Мальчишка пылал, мальчишка вжимался в матрас что было мочи, но все же брал ласку. Жалобным скрипом продолжало постанывать изголовье, наволочка мялась, капли пота стекали по вискам, во рту пересыхало. Мэттью не мог прийти в себя, не мог расслабиться, потому что обстоятельства сковывали его – так скоро и сильно он отвык от сексуальной близости, что до сих пор с трудом мог ее принять. Он проклинал себя и поклонялся пальцам Ховарда. Ступни прижимались вплотную, на щеку сыпались нервные вдохи и выдохи, живот через раз втягивался – то ли от страха, то ли от недвижности, – совсем как тогда, в седане, посреди августовской ночи. Беллами изогнулся бешено и громко, почти ломаясь, так и ища дополнительную точку опоры руками. Ему было мало кровати, мало кислорода, ему не хватало свежего воздуха, его уничтожала сухость во рту. Сожмурив глаза, он вскрикнул вновь, механическим движением плеча ударяя Ховарда по подбородку. Эта тряска продолжалась бы еще порядка десяти секунд, если бы в порыве страсти Мэтт не схватился за член Доминика сквозь ткань белья, желая отблагодарить того и довести до такого же, уже забытого блаженства. Агрессивно и практически яростно Ховард оттолкнулся, вцепившись в запястье дернувшейся руки Беллами и удерживая ее. – Нет, – еще немного – и он бы рявкнул. Хрип больше напоминал шепот, но парень знал, сколько всего содержалось в этом мучительном звуке. Мэттью послушно убрал руку, прикрывая глаза. К этому моменту он отпустил искалеченные предметы, за которые только можно было схватиться и за которые он с дрожащим успехом хватался. К этому моменту Доминик уже начал остывать, угомонив как себя, так и свое пробудившееся либидо, которое пока что шло к черту. К этому моменту они уже не соприкасались ступнями. Отдышавшись, полежав в тиши около минуты, они вновь зашевелились. Хотелось посмотреть друг на друга, но что-то мешало. Неужели проснулась вина, неужели вновь заимело свое значение это бессовестное слово «совесть»? В это просто невозможно было поверить. Повернув голову в сторону Мэтта, Ховард уловил напряженное выражение его лица. Очередное приближение выдалось гораздо более поступательным, обходительным, но все же Доминик оказался рядом с мальчишкой, касаясь теплого бедра коленом. С неким чувством тревоги, но одновременно с этим успокоившись и отвязавшись от ноющей остроты, Беллами приоткрыл глаза, встречаясь с Домиником взглядом. Тот почти что нависал над ним, упираясь в подушку локтем, лежа на боку вплотную. Он укрыл парня одеялом сильнее и заботливо посмотрел на него, оббежав губы и щеки. Стоило Мэттью подумать об единичном касании и попросить Ховарда об этом глазами, как на щеку слабо, но так ощутимо опустились родные подушечки пальцев. Доминик провел по ней ладонью, замирая на линии скул на мгновение. Мальчишка вздрогнул от бархатистости момента. – Засыпай, – шепнул он, призывая Беллами вспомнить, с чего все началось. Чуть помедлив, он не думая добавил, не в силах удержать улыбку: – Мальчик мой. Что в ней было? Смущение, неловкость? Что угодно, но уж точно не вина и не совесть. Ошибочные суждения. Парень заискрился, со сладким удивлением смотря на Доминика. Глаза заблестели, и это было заметно даже в темноте. Ховард наклонился сильнее, пока Мэттью хлопал ресницами, затаив дыхание и колеблясь, стоило протянуть руки для объятий или нет. Едва сдержавшись от поцелуя в лоб, долго зависая и не решаясь коснуться губами мягкой кожи, Доминик провел по нему носом. Это было лучше простого поцелуя в тысячи и миллионы раз. И точки соприкосновения враз исчезли, как мистер Ховард пропал из спальни. Беллами знал, почему он поднялся с кровати, куда и зачем ушел. От этого стало паршиво, но очень скоро осознание пришло на помощь. То, как самозабвенно Доминик коснулся носом его лба, мальчишка запомнит надолго. Его еще никогда не укладывали спать столь чувственно и искренне. Он не заметил, как уснул. Не заметил, как вернулся Ховард, во второй раз примыкая сбоку и укутывая их обоих в одеяле, потому что за окном свистел беспощадный ветер, прокрадываясь сквозь сломанную форточку. Мэтт видел сон, в котором у них случился поцелуй, в котором они вновь дышали так часто и жарко, но не мог и подумать, что прерывистое дыхание лежащего рядом с ним Доминика шло из реальности. Не мог подумать, что это стало третьим зимним сигналом.

***

Следующее утро не затянулось надолго. В течение ночи Доминик проигрывал битву за одеяло, после чего смирился и, проснувшись окончательно – так особо и не спав – около шести часов, понял, что Мэтту это тепло было важнее. За окном издевался холод, ветер буквально избивал форточку, и свистело так, словно двое очутились на северном полюсе. Падал мелкий и оттого противный снег. Парадоксально светило беззаботно сияющее солнце, на которое почти не влияли дергающиеся облака. И первые лучи, пришедшие с восьмичасовым рассветом, озарили лицо укутанного Беллами. Мистер Ховард не стал будить мальчишку нежно, не прокрался под одеяло озябшими руками, не сказал ни единого слова ему на ухо. Накинув старую футболку, не завязывая спадающие домашние штаны, он на биение сердца улыбнулся спящему Мэтту и вышел в гостиную, аккуратно прикрывая за собой дверь. Час для него тянулся вальяжно и долго, чинно пронося над головой свои минуты, пока Беллами не проснулся. Он закопошился и зашуршал за дверью, обращая на себя внимание Доминика с самого начала, и очень долго не мог ухватиться за ручку. В конечном результате дверь с горем пополам дернулась и приоткрылась плавно и будто замедленно. Оттуда, озирая гостиную еще слипшимися после сна глазами, но стараясь смотреть уже внимательно и трезво, мальчишка буквально вывалился. Сонный, растрепанный в своей помятой футболке, не сознающий обстановку, дискоординированный. Обхватывая пальцами дверной косяк, навалившись на него и подмяв одну ногу за другую, Мэттью нечетким голосом спросил: – Что ты… Что вы делаете? – он обращался к мистеру Ховарду – тот несвойственно самому себе копошился в районе коридора, вызывая у Беллами сомнения и кучу соответствующих вопросов. Многие из них не то что не могли произнестись, они даже не сгенерировались. Улыбнувшись снисходительно, Доминик, не поворачиваясь к парню, продолжил заниматься начатым делом. – Чищу тебе куртку, – объяснил он, рывком приподнимая щетку, сжатую в руках. То была куртка, которую Доминик купил мальчишке уже здесь, в тот день, как они приехали в Лондон в конечный раз. Ее очередь, наконец, настала. – В окно смотрел? – Ховард усмехнулся. – Там снег. Это выбило Мэтта еще сильнее. Все так же прислонившись к двери, едва держась на ногах, толком не проснувшись, он смотрел на Доминика с неосознанным недоверием. Тот, будто почувствовав это, будто вибрации несогласованности могли передаваться воздушным путем, тут же отложил щетку и повернулся к парню. – Ты же хочешь завтракать? – он улыбнулся, элементарным вопросом объясняя надобность чистки куртки. Непонимание между ними, как и всегда в последние две недели, должно было устраниться моментально. Но Беллами был в комнате лишь телом, тогда как его сознание хотело греться под шерстяным одеялом. – Вы готовили? – удивился тот. Открыв глаза шире, Мэттью стал с опаской и бессилием осматривать кухонную плиту, стол и холодильник. Мистер Ховард усмехнулся в очередной раз, теперь позволяя себе сделать это громче, но мягче. Ему нравилось слышать такой хриплый голос мальчишки, которым тот растягивал простейшие слова, запинаясь и тормозя. Доминик знал, что все это в том числе и из-за сухости во рту – для обострения ночной жажды он сделал ну просто все, что только было в его силах. И он ухмыльнулся еще раз, подходя к кухонному гарнитуру за стаканом уже набранной воды. – Забыл, – он будто извинился. Внимательность содержалась и в этом – знать, что именно было нужно Мэтту с утра, чтобы быстрее прийти в себя и появиться на сцене двуличного мира. Уверенными и большими шагами Доминик подошел к двери в спальню, у которой так и околачивался Беллами. Тот постарался спрятаться за косяком, скрывая свое помятое и облепленное линиями от наволочек и простыни лицо, но дрожащая рука уже тянулась за спасительным стаканом. – Держи. Мэттью напряг кисть и принял стакан из рук Ховарда – тот поддерживал стеклянное донышко, пока не убедился, что мальчишка обхватил достаточно сильно. Жадными глотками, смачивая губы, все же не удержав глаза открытыми, Беллами выпил всю воду и отдал стакан обратно. На предложение об еще одном он лишь отрицательно покачал головой, провел по губам ребром ладони и распахнул веки, без слов благодаря Доминика. Тот стоял на таком крошечном расстоянии, что парень не мог не вспомнить прошедшую ночь. Не стало стыдно, не появилось желания наорать на себя так, как не наорал перед сном. У Мэтта не порозовели щеки, он не прятал взгляд. Просто смотрел на Ховарда, наблюдая, как тот разглядывал его задумчивое и несколько сердитое пробуждающееся лицо, выражение которого менялось по мере кружения мыслей. И Доминик тоже вспомнил поникнувшую под рассветом ночь – то ли сам, то ли прочитав все по глазам очнувшегося мальчишки. – Я думал, ты уйдешь к себе, – произнес он тихо и чуть не шепотом, и вся их близость отразилась в голосе. Только здесь Беллами замялся. Он потупил взгляд, затем бросил его к предназначавшейся ему по разорванному договору спальне, в которой не бывал по ночам уже с неделю, и только тогда подумал что-либо ответить. Это было даже лишним, ведь Доминик не требовал реакции на сказанные слова. Он и сам не знал, зачем заявил Мэттью об этом, играясь с интонацией. – Не помню, как уснул… – оправдался Мэтт, но тут же понял, что все эти подобранные слова не были необходимы. Его взгляд еще маячил где-то на полу, не решаясь подняться по ногам мистера Ховарда. Мужской смешок ободрил его, давая понять, что ночные события ни на что не повлияли. Доминик подошел почти вплотную, и его ладонь плавными движениями поднялась к плечу мальчишки, нежнее невозможного опускаясь на спину и проводя от лопаток вверх. – Собирайся, – и Ховард словно подтолкнул Беллами к ванной комнате, побуждая пойти умываться и сделать это как можно быстрее. Мягкие касания несколько холодных пальцев заставили Мэтта содрогнуться, и его кожа покрылась мурашками наслаждения. – Мы едем в центр, – добавил Доминик, и парень тут же подорвался с места, мелькая в дверном проеме ванной. Развернувшись на месте, Ховард прислонился спиной к тому самому дверному косяку, у которого еще секунду назад ошивался Мэттью. Он сунул руки в карманы домашних брюк, усмехнулся сам себе и поднял взгляд к потолку. В комнате было светло и, на удивление, тепло, хотя форточку, ясное дело, починить так и не удалось – песенка ее была спета, – а обогреватель не собирался работать на полную мощность. Доминик зашел в спальню и нацепил на себя плотный свитер; брюки заменились темными джинсами, на правом запястье закрепились часы – и хорошо, что не Ролекс, – бумажник и мобильный телефон давно лежали в пальто. Вытащив из нижнего ящика комода еще один свитер, Ховард кинул его на кровать. Он не выпустит Беллами в том, в чем пожелает выбежать на улицу мальчишка, – и это было еще одним напоминанием, как и знаком того, что они вдвоем наконец достигали гармонии и согласия. Думая об этом, Доминик понимал, что интимная связь ночью не была ошибкой и что дальше теперь будет проще, легче и спокойнее. И его даже не волновал вопрос, как долго это продлится и во что выльется, и насколько это «проще» будет «легче».

*** Холборн, Лондон, Англия, Великобритания

Выбранная кофейня на северном берегу центрального Лондона была в паре шагов от самых скандальных на карте двоих преступников районов. Затерянная в лабиринтах низких домов, спрятанная за переулками внутри кварталов, она была самым подходящим местом для завтрака декабрьским будним утром. Она была идеальна для тех, кто жаждал изоляции, устав от громкой жизни и социума. Они уселись за дальний столик, лишний раз отгораживая себя от людей. Мэтт с доскональным интересом разглядывал меню – здесь он еще не бывал; Доминик же давно определился с заказом и ожидал решения мальчишки. Продолжал падать назойливый снег, припорашивая седан, оставленный на выходе из переулка, но Ховард этого не видел. Из маленького окна, рядом с которым они упали на мягкие кресла, открывался вид на крошечный сад, в зимнее время пустующий; почему-то Доминика особенно привлек этот двор, и он все смотрел туда, на ступеньки и кирпичные стены, и непроизвольно думал о месте их с Беллами положения. Им не было страшно. Центр, хаотичные линии улиц вокруг, они внутри этих сетей, и пойти на северо-запад было схоже с тем, как если бы городская паутина их придушила. Но нет, им не было страшно. Они пошли бы и дальше. Хоть в Фицровию. Но осмелился бы Доминик повернуть Мерседес на Мэрилебон-роуд, как делал это в июле? – Что будешь? – спросил он у парня, чтобы хоть как-то отвязаться от несносных мыслей. Он обратил особое внимание на пальцы юноши, перебирающие карточку с вариантами завтраков. – То же, что и вы, – ответил Мэттью, и его взор устремился туда же, куда еще мгновение назад смотрел Ховард. Забавно, что в голове мальчишки запрыгали схожие мысли: о Мэрилебон-роуд, Вэйтросе у парковки… Размышления эти не принесли никаких плодов. Взрослым и грубым голосом был озвучен заказ, сделанный сразу на двоих, и пару мгновений спустя дальний угол вновь сокрыл уединение. Беллами стащил с навесной полки плед и укутался в него, заставляя Доминика улыбнуться и переставить ноги под столом, чтобы хоть одна соприкасалась с мальчишескими ботинками. Они уже сидели так однажды. В день рождения Мэттью, в кафе на Викторианской набережной. Они улыбнулись друг другу, будто читая мысли и понимая – каждый подумал об одном и том же. Принесли завтрак и кофе. У Беллами не закрадывались сомнения, правильно сварили кофе или сделали отвратительно, – это не имело для него значения. Из прошлой жизни он оставил лишь пристрастие к определенным сигаретам. И Мэтт думал о том, что неплохо было бы выйти покурить в тот миловидный дворик, но Доминик уж слишком настаивал, чтобы мальчишка поел. И все было спокойно и тихо, но стоило парню взять в руки чашку кофе и сделать первый глоток, как вместе с оценкой напитка с губ непроизвольно слетел обязанный прозвучать вопрос. Вопрос, который мучил Беллами с того самого момента, как мистер Ховард вышел из спальни, оставляя его засыпать одного. Возможно, Мэттью не успел подумать, прежде чем спросить. – Хороший… – шепнул он себе под нос, ставя чашку на стол. Он приподнял взгляд на Доминика и смотрел будто исподлобья. Немного ссутулив плечи, навалившись вперед, мальчишка выглядел вполне убедительно. Только стойкость голоса подвела: – Почему вы не… Не поцеловали меня прошлой ночью? – он словно говорил о чем-то запрещенном, хотя все знали, что для этих двоих любые преграды давно перестали существовать. Ховард не просто ждал, Ховард рассчитывал на то, что услышит подобный вопрос как можно скорее. И он рассчитывал, что ответит так, как ответил: – Ты знаешь, – он повел бровью, чуть наклоняя голову вбок, при этом посмотрев на Мэтта с намекающей улыбкой. О, разумеется, парень все знал. – По той же причине я не возьму кофе с собой… – голос Беллами стал тише, будто тот расстроился. Осознание подошло поближе или это было что-то другое? Но Мэттью достаточно быстро встрепенулся, продолжая качать головой, будто соглашаясь с собой лишний раз. Соглашаясь с мистером Ховардом. – Мы можем купить воду, – напомнил Доминик. – Как обнимаемся вместо… Продолжение не было озвучено. Столкнувшись с мужским взглядом, парень впал в ступор. Зачем им нужны были слова? Когда вообще слова были нужны им, ведь глаза давали понять гораздо больше, глубже, куда более четко. Чайная ложка, которой Беллами терроризировал пенку на кофе, застыла в его руках. Ховард убрал пустую тарелку на край стола и придвинулся ближе к мальчишке, упираясь локтями в столешницу. Так их глаза были на одном уровне. – Заниматься сексом это как пить кофе, – объяснил тот так примитивно, будто это не они полмесяца избегали интимной связи, раз на раз боясь даже прикоснуться друг к другу пальцами. – Но заниматься любовью, – на этом слове Доминик остановился и сделал особый акцент, – как пить хороший кофе. Закончив предложение, своим властным и читающим парнишку взглядом даже ставя мысленную точку, он будто обещал что-то. Они все так же смотрели друг другу в глаза. И преддверие – не предчувствие! – этого самого чего-то екнуло внутри Мэтта, щекочущими каплями воздержания падая вниз живота и разливаясь жгучим теплом. Томящим. Беллами взволнованно сглотнул, его взгляд заметался. Он стукнул чайную ложку об блюдце и посмотрел на стынущий кофе. Новый вопрос, вместе с новыми мутными чувствами и загадочным жжением, созрел под темной макушкой. С утренним недоверием, заинтригованный, Мэтт вновь глядел исподлобья, буквально требуя от мистера Ховарда объяснений. – Какой кофе был у меня ночью? По спине Доминика пробежали мурашки – он – о надо же! – слышал дерзость, которую едва не похоронил в этом бессовестном отроке. Губы дрогнули, но он не желал смеяться над вопросом. Он не мог позволить себе и ухмыльнуться хоть как-то криво – единственным верным вариантам была ухмылка, выражающая такое же пошлое бесстрашие. Они буквально сверкали, пока в напряжении и безмолвии изучали глаза друг друга. Воздух между ними насыщался электрическими зарядами. Еще немного – и они пошлют физику с ее постулатами к черту, создавая свое силовое поле, непостижимое для умов всех остальных людей, как минимум в этот грязный момент лишних на земле. Мистер Ховард прервал контакт на разрывную долю секунды. Он кинул взгляд к чашке уже холодного кофе Мэттью, чтобы привести очередное сравнение: – Как этот, – ответил он относительно гладким голосом, и подтекст был предельно ясен. Доминик не упрятал ни взбудораженности, ни напряга. Накал между ними так и оставался, пока губы Беллами расцветали в до ужаса довольной улыбке. В улыбке, которую мистер Ховард заслужил. Они одним глотком допили кофе и вышли покурить. Больше за день между ними не прозвучало ни слова. И то, что состоялось в кофейне, пожалуй, было их самым продолжительным диалогом со дня рождения Доминика. Обыкновенно все складывалось совершенно иначе.

*** Баттерси, Лондон, Англия, Великобритания

Бывало, что они не разговаривали целыми днями. Наступившее молчание и вправду ласкало слух, и вдруг чувствительность ко всему, даже к пылинками и редким солнечным лучам, падающим на пол гостиной, усиливалась. Как декабрь, так и январь дарил им теплые вечера, когда они могли как ни в чем не бывало заниматься своими делами, уже в полудреме, утопая в приглушенном свете. Они не замечали дней и часов. Они замечали себя: один в другом, как в зеркале. Так они и сидели, чаще друг напротив друга: Доминик полулежа на диване, Мэтт – развалившись на полу, откинувшись на банкетку того же дивана, – и читали – разное о разном. Какие-то заоблачно далекие для них статьи, перебранные тысячу раз или впервые в жизни увиденные книги. Никогда в руках не находились электронные носители. В такие тонкие моменты важно было не только видеть друг друга рядом, не только осознавать, как стала нежна и по-домашнему тепла атмосфера, важно было чувствовать саму обстановку. И дряхлые переплеты, и замусоленные страницы, и тот же шелест раз в минуту-две – как же это было необходимо. Ховард потягивал дареный ему виски, Беллами оставалось лишь искоса поглядывать на его стакан с легкой завистью. Мэттью знал: нельзя. Нельзя, потому что было позволено, в самом деле, многое. Пришла пора отдохнуть и сузить рамки. Забавно – на генерацию идеи у мальчишки уже во второй раз ушло порядка трех дней. Спустя три дня от начала правления покоя Беллами догадался, что можно было воскресить традицию, по которой он вечерами угощал мистера Ховарда чаем. Черным. С молоком и без сахара. И если Доминик отказывал себе в стакане виски, парнишка пользовался случаем и приносил ему теплую кружку. Они обменивались благодарностями на подсознательном уровне, усаживались по своим местам, переглядывались пару раз и вновь утыкались в книги. Как следствие, в течение всего оставшегося вечера, изо дня в день, они играли в гляделки. Но прошло время, и Мэтту захотелось говорить. К Рождеству все дошло до такой степени, что единственной причиной, по которой мальчишка продолжал соблюдать молчание и сидеть безропотно, лишь шаркая ногами да шурша страницами, оказалась одна простая вещь – он не мог подобрать нужных слов. Дело было не в незаконченном образовании, не в некомпетентности. Каждый раз он начинал шептать в своей голове фразы, искренне надеясь, что вот-вот озвучит какую-нибудь мыслишку, но в конечном результате горло будто сковывало. Эта неопределенность и даже боязнь сказать что-то не так и были камнем преткновения. Единственным и самым тяжелым. Справляться с этим Мэттью пытался и делал это усердно. Каждый раз глазки смотрели увереннее, со временем пересыхать во рту перестало, и в мыслях, как от ствола дерева разбегаются ветки с более тонкими веточками, рождались десятки слов, синонимичных тому, которое Беллами хотел использовать. И он, вместо того, чтобы напрягаться и складывать их в предложения, изредка зачитывал Ховарду красивые цитаты, выискивая важное. – «Совесть» – официальное название трусости*, – с иронией произнес Мэтт, и его губы дернулись в хитрой ухмылке. Он на секунду отложил книгу, чтобы убедиться, что его услышали. Парень едва не мерцал после того, как ему ответили. – Этому слову не место в нашем доме, – посмеялся Доминик, притом глядя на мальчишку с одобрением. Молодец, думал он, знаешь, на что нужно обращать внимание. В следующие вечера звучали другие фразы, в иной – не читали ни единой. Были заметны изменения, слова кардинально отличались друг от друга, и мысли были столь обширны, что Мэтту не всегда удавалось за ними уследить. Рвение прочитать все и сразу рождало в мальчишке споры с самим собой. Что-то было ярко и броско, что-то ну просто кричало, нося практически революционный – так считал парень – характер; некоторые слова бросались в глаза из-за своей пошлости, из-за двоякого смысла. Озвучить это или оставить при себе: вопрос превращался в предмет – в настоящее яблоко раздора. Беллами помалкивал слишком долго, но время, стоит напомнить, все шло и шло, и что-то над ухом шептало ему: кусай, кусай, кусай. – Надежда живет даже у самых могил, – прочитал он вдруг, зациклившись на этой самой строчке и не сводя с нее глаз уже около пяти минут. Это стало неожиданностью – Ховард всегда вслушивался в то, как парень перелистывает страницы, а теперь же пауза непривычно затянулась. – Ты что читаешь? – с некоторым непониманием спросил тот, прочистив горло, желая понять, почему и из какого принципа Мэттью взял в руки то, что в них оказалось. Он не видел обложку и ума не мог приложить, что же скрывалось под этой корочкой. В руках Доминика же была старая сводка статей по психологии, весьма примитивная, но достаточно приятно написанная. – Просто книги смотрю, – Беллами пожал плечами. И ни в этот вечер, ни в следующий он не зачитал больше ни цитаты. Было просто хорошо. Одни. Вдвоем. Дома. Что еще нужно, когда вы сидите рядом, до этого целый день проведя в центре, исследуя улицы и закутки любимого города? Когда болят стоптанные от бесконечной ходьбы ноги, голова начинает ходить кругом, глаза сами закрываются, а назавтра еще столько незавершенных дел? И наступит ночь, вы уснете в обнимку; и наступит утро – и вы вновь пойдете в город, вместе решать мелкие проблемы и выполнять непыльную работу, никак не связанную ни с прошлым, ни с будущим. У них было сказочное настоящее, где обосновались ценность, равномерное движение жизни и впервые за долгое время лежащая на месте душа. В какой-то момент все стало смахивать на утопию, попытка к которой как раз была описана в одной из книг, прочитанных Мэттом. В какой-то момент, когда это случилось и стало чувствоваться в воздухе и во взглядах, они поняли, что зимней сказке пора было завершаться. После рождественских праздников, которые, как оказалось, не имели большой ценности ни для мужчины, ни для мальчишки, они заняли привычное положение и устроились в гостиной. Доминик вручил парню дорогой парфюм, от которого тот – впоследствии оба – был просто без ума; Мэттью же раздобыл черт знает где редкие патроны, на счастье, подходящие к их оружию. Вроде бы все честно, мило и обыденно – как-то даже слишком. Они пропали в календарных днях, допуская беспорядок во времени, и следующий месяц сразу после благополучно и торжественно канул в Лету. Выдался на редкость жестокий конец января, и вроде бы прошло уже так много времени, а они до сих пор не решились послать все к чертям собачьим, запереться в спальне и наконец заняться любовью. Было уже просто смешно. Они не целовались с седьмого декабря, они не сжимали друг друга так крепко и страстно с седьмого декабря, и с седьмого декабря они не чувствовали друг друга так, как того хотело горячее сердце. Что уж тут говорить, если они не нашли в себе сил элементарно сесть за стол, да хоть во время ужина или позднего завтрака, и наконец-то начать человеческий разговор. Не стесняясь слов, не боясь оступиться и сказать что-то не то, не опасаясь, что обсуждение чего-то, от чего они отвыкли, станет их последним словом. Однако имели место быть некоторые нововведения, о которых не стоило забывать с первых зимних чисел. Беллами еще никогда не забирался на диван так сразу и так смело, никогда не сидел так близко к Доминику. Их в этот вечер отделяла буквально половина ярда, а они все так же занимались не связанными друг с другом делами. Вот только книги почему-то заменились мобильными телефонами, и от этого было несколько гадко. Поерзав на месте, Мэттью отодвинулся подальше и откинулся на спинку дивана, в самый угол. Распрямив ноги, он едва не задел бедро мистера Ховарда. Кажется, именно этого он и добивался. Ловкие пальцы быстро вбили в поисковик нужный запрос и нажали на соответствующую кнопку. Результаты засыпали экран моментально. Доминик покосился на парня, но никак не отреагировал. Впрочем, к тому моменту, как Беллами нашел, что искал, Ховард заблокировал свой сотовый телефон и уже приготовился – ожидал, что сейчас что-то начнется. Мальчишка ткнул на пятый результат. – Нерешительность хуже, чем неудачная попытка… – буквально шепнул он, но то, каким тоном, оставшимся в не взятой им громкости голоса, это было сказано, говорило о готовности Мэтта заново восстать. Подняться, закричать и сделать первый шаг к тому, чтобы запереться в спальне и хотя бы произнести свое собственное слово. Ховард перестал дышать. Он прикрыл глаза, откинул телефон, прокрутил озвученную фразу порядка сотни раз, насладился возбуждающим и откровенным голосом мальчишки и вдруг резко бросил на него свой осуждающий взор. Но в нем не было настоящего несогласия. – Даже не смей говорить, о каком месяце ты думаешь, – остановил Доминик, когда парень почти собрался, чтобы вещать. – Считаешь неудачной попыткой? – спросил он тут же, преследуя единственную цель – надавить и усмирить то, что на его же глазах разгоралось непобедимым пламенем. И никак не ожидал такой ответной реакции, как когда Беллами демонстративно отбросил мобильник в сторону и резко перекатился вперед, чуть ли не вставая на колени. Как безобразно он себя вел, но вместе с тем как же дразнил и пьянил своим вызывающим видом! Того Мэттью, которого Доминик знал в последние полтора месяца, вмиг не стало. Желающий быть как можно ближе, начавший говорить, не остерегающийся последствий, это был не тот мальчишка, который целых шесть суббот кряду был укрощенным котенком. Всей этой молчанкой, этой чертовой осторожностью он сам себе набил оскомину. Его уже тошнило от себя, тошнило от своего рода притворства. Не тот. Не тот, в кого он так упорно старался превратиться. Не тот. – Мистер Ховард, – шепнул он, и мужское терпение грозило политься через край. Не то чтобы это было последней каплей. Они смотрели друг другу в глаза и на сей раз сами себе не верили. Ушли в полное отрицание и правильно поступили – так или иначе, они свергали неестественность. Они родились не теми людьми, которые были способны высидеть в своем милом домике на южном берегу Темзы, строя из себя шаблонную парочку. Они были не теми, кто проживет свою жизнь, превращая каждый день в день сурка, как бы замечательно и прелестно это ни было. Как бы крепко это ни обвивало прутья вокруг любовного гнездышка, они были не теми, кто сохранит порядок внутри и предоставит все судьбе. Концентрация наглости в Беллами все повышалась, возвращаясь к прежним показателям. К сожалению, данное природой и приобретенное в результате катастрофического количества ситуаций, которые только свалились на юношу, не отнимешь. Таков был его характер, и тяжелый характер был у мистера Ховарда – человека, который знал, как надавить и что делать. Доминик напрягся и дернулся в сторону Мэтта, хватая его ниже плеч. Это помогало сдерживать. Хотя бы ненадолго. – Хочешь бухать, веселиться, сходить с ума? Да? – столь обозленного и в то же время облегченного голоса Беллами не слышал уже давно. Это разжигало в нем страсть. Он позволил себе ухмыльнуться, пряча взгляд, и совершил ошибку. Ховард сдавил сильнее. – Устал, надоело? Хочешь отрываться? Хочешь уйти? – он встряхнул парня, и только тогда тот попытался ухватиться за диван, чтобы было не так больно. – Еще не поздно, – он предоставил шанс выбора, чего никогда до Мэттью не делал. Какая снисходительность. Он сорвался. Сорвался и мальчишка. И оба не были против. Вцепившись в бедро Доминика, тем самым утвердив характер того, что обозначалось неминуемым, Беллами отрицательно покачал головой. Несдержанный и разгоряченный, он так и не убрал свою поганую ухмылочку. Ему нравилось, хотя он и начинал биться, будто в лихорадке. – Нет? – спросили играючи, и Мэтт завертел головой сильнее. Улыбка пропала. – Нет, не хочешь? – парень едва не сворачивал шею, но пальцы на бедре сжимались все крепче – тем жарче становилось в пронизанной январем гостиной. Отпустив Беллами, мистер Ховард не стал отталкивать его и причинять новую боль. Он не оставил его, не ударил, даже подумать не мог о том, чтобы хоть как-то оскорбить мальчишку. Доминик даже не поднялся с дивана. Его возбуждала трясущаяся на бедре рука. Его возбуждали бесноватые глазки Мэттью. Ему нравилось, что парень не переменил решения несмотря ни на что. – Собирайся, – скомандовал он. Было бы логичнее соскочить с дивана и демонстративно уйти за, как окажется потом, заранее сложенной сумкой, показывая свою готовность выезжать сиюминутно. Было бы логичнее, но Ховард не собирал никакой сумки и даже не особо чтобы рассчитывал на такие импульсивные решения парня, что было бы еще более закономерно. В гостиной едва горел свет – так, шел со стороны кухни от бра, включенного над гарнитуром. Сейчас случится, думал Мэтт. – Я покажу тебе, что такое отрываться, – заверил Доминик, и до взрыва оставалась ровно секунда. Сейчас случится, подумал он и тут же накинулся на мальчишку. Как феникс, восставший из пепла, дерзость Мэттью рвалась наружу. Они сцепились, поваленные на диван, и их губы сминались так опаляюще, что хотелось задохнуться. Успев вместе с вздохом сказать нелепое «покажи», Беллами обнял Ховарда за спину, порываясь прижать к себе гораздо плотнее. Они стукались бедрами каждый раз, что отстранялись за живительным воздухом, и каждый же раз они толкались друг к другу резче, зажигая новые неисследованные звезды на теле. Было больно, когда кто-то прикусывал кому-то губу, когда они сталкивались зубами, когда затекали мышцы, а хватка была столь сильной, что появлялась опасность наутро проснуться со сломанными ребрами или пальцами. Они отыгрывались друг на друге за все полтора месяца, во время которых у них не было энергии на то, чтобы заявить о своих желаниях и проложить новый, опасный и тем более зазывающий в долины смерти путь. Невозможно было поверить в эту возмутительную близость. Невозможно было поверить в то, что испытание и проверка на прочность кончились, притом успешно. Доминик вспоминал слова людей из Детройта, но в сущности ничего не смог установить. Возникни у него эти мысли неделю назад, он обязательно отложил бы это «до завтра». Но опасность проснуться со сломанными костями образовалась недаром. Следующее утро они, измененные и восстановленные, встречали не в Лондоне и даже не в Англии.