The Great Shipwreck of Life

Трасса А120, Харидж, Тендринг, Эссекс, Англия, Великобритания

Дорожный блеск еще в октябре превратился в нечто постоянное, сопутствующее, привычное, от чего не устаешь, что никогда не надоедает. Что-то, чего не перестаешь замечать, глядя на глянец мокрого асфальта, проскальзывая в туннеле, наблюдая, как под вечер загораются безразличные фонари. Оставить за спиной десятки и сотни миль легко, когда в плеере играет знакомая музыка, а за окном, как и под колесами, пробегают совершенно новые трассы и другие города. Это мотивирует меняться и менять свою жизнь еще дальше, хоть и многое уже было брошено – разве что лондонский мост остался не сожжен, ведь мосты не восстанавливаются. Как можно не любить саму дорогу, когда плавно несешься по магистрали, подпеваешь вертящемуся на слуху у всего мира голосу, а рядом, откинувшись на спинку пассажирского сидения, покачивает головой родной человек, периодически поворачивающийся в твою сторону и улыбающийся устало, по вашим писаным законам виновато? Да, снова на дороге. Снова миллионы фонарных столбов, обрамляющих автостраду, снова тот CD-диск в магнитоле, снова вдвоем. Сперва прохладное безмолвие, следом перепалка взглядов в магазине у обочины, традиционно секс на выезде из Лондона, витающий в автомобильном салоне табачный дым и падающий на только почищенные коврики пепел. Элементы рутины. Факторы, в совокупности создающие идеальную атмосферу путешествия, которое рутину и сломает. Разобьет вдребезги. Вперед, навстречу жизни! Вдыхать пока чистый, не убитый отсутствием моральных принципов воздух еще не тронутых стран.

***

Depeche Mode – The Dead of Night

Грачтэнгордел, Амстердам, Северная Голландия, Нидерланды

Хлопнули двери. За спиной раздался тот мягкий ненавязчивый звук, который бывает, когда понимаешь, насколько значим в месте, куда попал. Позади оставался погребенный под желтым фонарным светом переулок, впопыхах припаркованный Мерседес и веселящийся в январской ночи Амстердам. Тот свободный и безграничный мир сумасшествия, которому не было доступа в закрытый бар Дор-74. Талончик с пафосной гравировкой «V.I.P.» повертели в руках, затем оглядели двоих вошедших с привкусом зависти и пресного восхищения и только после почтительно провели рукой, приглашая в хоромы старой квартирки, приспособленной под необычное заведение. Мистер Ховард вместе с маленьким мистером Беллами разрывали пространство одного из лучших speak-easy самого не скованного рамками и шаблонами города мира. Здесь не было места пафосу, что они испытывали, взрывая Карлтон-хаус-террас. Теперь обстановка взрывала их. Плотные темные шторы, комфортабельные кожаные диваны, продолговатый деревянный стол редкой бразильской породы и море психотропных и не только веществ, разрешенных лишь на территории Дор-74. Настоящий рай интоксикации. Доминик пожал кому-то руку, приблизился к неопознанной личности и шепнул на ухо нечто весьма и весьма привлекательное – некое предложение, от которого невозможно было отказаться. И хотелось бы назвать сделку бартером, вот только деньги решали все. Рухнув на диван, Беллами попытался оценить обстановку, каждую секунду то и дело возвращаясь взглядом к своему мистеру Ховарду. Затемненное замкнутое помещение, отделенное от главного зала ничтожным полотном, называющимся шторой. VIP-зона, приглушенный свет, гораздо более широкий ассортимент, дополнительная карта бара, к которой прилагался объясненный на пальцах перечень наркотических веществ. Тут ничем не удивишь – мальчишка успел в своей дрянной жизни попробовать половину того, что ему предлагал бесстрашный – бессовестный и тем уважаемый – владелец заведения. Доминик взглянул на парня с пренебрежением, когда понял, что Мэттью не был против испытать на себе новые ощущения. Ведь им, вроде как, хватило Гамбурга, одного легкого шажочка до передозировки. Их, вроде как, отделяла одна крошечная трещинка от неминуемой гибели. Но Беллами жаждал получить свое. Но Ховард не мог устоять перед этими хрустальными глазками, что вскружили ему голову еще прошедшей весной, а теперь смотрели с чуть пьяным огнем – по пути из Лондона в Амстердам мальчишка успел влить в себя банку купленного в придорожном мини-маркете пива и из горла сделал несколько смелых глотков виски, предназначавшегося изначально для Доминика. Владелец бара развлекался вместе с ними, являясь одним из представителей собравшейся компании. Кажется, на драгоценном столе вновь разложили перетасованные карты, а игра, в которую вдались присутствующие, вроде как, называлась покером. Раскиданные куски бумажек, не имеющие своего пластикового значения дешевые фишки, брошенные на стол монеты и поставленные на кон суммы. В промежутке между появлением в Дор-74 и началом игры в покер Мэтт внес в список выпитого коктейль на основе редчайшего рома. Было забавно, легко и щекотливо. Впрочем, пока что как обычно. Он с неподдельным интересом следил за ситуацией на столе. Доминику выпала роль дилера. Забавно, ведь именно в этот момент мужские пальцы коснулись дрожащего колена парнишки. Чтобы доставить удовольствие. Пока игроки сверяли комбинации, на стол высыпались две дорожки острой сахарной пудры. Беллами почти засмеялся, но по колену бродили уже не одни пальцы, а крупная ладонь, целящаяся все выше и жаждущая накрыть узкие бедра, сжимая их и сдавливая. В руке Мэттью вертелся прозрачный стакан из французского стекла, на дне плескались остатки виски – нечто смешанное с ромом он выпил еще десяток минут тому назад. И теперь безрассудный взгляд испепелял сахарные дорожки, и внутри все сверкало в томном желании сделать спасительный вдох, прежде прикрыв веки и успев помечтать о самом главном. Время спуталось. Все пошло в разнос. Доминик все так же был дилером или его очередь пришла вновь и фишка по второму кругу лежала перед носом – какая была разница, ведь напряженные пальцы так искушали, уже не слишком трезво гладя колено? Люди вокруг шептались, посмеиваясь и вставляя несуразные шутки в несогласованные фразы. Стол шушукался, но важнее жизни для Беллами был шепот Ховарда, разнесшийся по всему телу, заструившийся по венам и нашедший себе пристанище где-то между сердцем и пахом: – Хочешь двадцать миллиграмм? – Хочу, – сглотнув и прочистив разум, чтобы ответ звучал как можно более убедительно и с уважением, выдал унесенный Мэттью. Пальцы сжались на бедре парня, расположившись уже гораздо выше колена. Еще немного – и стол перестал бы скрывать эти мгновения страсти, но никому не было дела. Хоть закричи во все горло, хоть застони первоклассной потаскухой – ничего не изменится. Все так и продолжат играть в борьбе за дорожку в мир драйва и забвения. Двое совсем отошли от соревнований, распрощавшись со ставками, не жалея ни просыпавшегося цента. Эти переводы в евро – вновь та чертова валюта, которую они запомнили с Копенгагена, – осточертели до такой степени, что вмиг оказалось неважным, как много они потеряли. Важно было то, что они приобретут. Не завершив начатое, бросив партию в самый разгар вечеринки, Доминик, в последний раз твердо взглянув на своего ангела, вобрал в себя всю расчерченную игральной пластиковой картой дорожку. Сперва дернуло, потом закололо в голове. Главное, чтобы торкнуло. Схватив парнишку за руку, Ховард врезался в его ухо сухими губами и шикнул: – Отсоси мне – и я дам тридцать. Зрачки Мэтта расширились. Он воспламенился желанием и полностью поддался ему, и в груди что-то затрепетало. Не той сладостью, оттеняющей бархатистым послевкусием. В голову дала горечь, от которой хотелось взорвать весь мир. И предложение Доминика звучало как вызов. И Беллами принял участие в гонке за жизнь. В который раз. Талон избранных персон был разорван, шторы – раздернуты. Они растворились в неоне бара, отчужденно смеясь, спотыкаясь, хватаясь друг за друга. Посторонних взглядов не существовало. Все было алым и дребезжало закатом синего пламени. Атмосфера насыщалась опьяняющим виски, чистейшим колумбийским кокаином, парочкой швейцарских сигарет средней набивки и разделенным на двоих возбуждением. Вцепившись в запястье мистера Ховарда, Беллами врезался в салон Мерседеса и тут же пропал под мужчиной, когда оказался вжатым в кожаные сидения. Может, к утру на них и не останется живого места, но во внутреннем кармане джинсов помимо бессмысленного, как выяснится позже, презерватива сохранились аж два пакетика экстази, а в сумке в багажнике как нельзя кстати ерзала стеклянная тара и около десяти граммов пряной травки. Может, Мэттью уже около получаса не распознавал себя, но никто еще не расстегивал ширинку Доминика с таким энтузиазмом, как делал он. Ему хотелось получить свои заслуженные тридцать грамм прямо с панели передач.

***

Один нечаянный удар об водительское сидение или дверцу салона – и эффект запудренных алкоголем мозгов удваивается, если не сказать больше. Можно свыкнуться с грубыми пальцами, сжимающими пряди волос, с бьющими по лицу и ягодицам ладонями, можно изловчиться и приспособиться даже к разъяренному, неадекватному ору, но все равно откашляться захочется каждый раз, что член будет касаться глотки и скользить слишком глубоко. Беллами любил, когда с ним обходились так: стискивали длинные пряди челки, сдавливали шею, нажимали на плечи и имели его рот с замашками собственника. Ему нравилось играть горячим языком с потемневшей головкой члена мистера Ховарда, нравилось посасывать ее, нравилось в полумраке городской парковки и автомобильного салона глядеть щенячьими глазками на своего покровителя. Ему нравилось брать в рот. Особенно, когда вознаграждением были священные граммы наркотиков. Ему бы и хотелось, чтобы Доминик кончил, хотелось принять все и жадно сглотнуть, чуть морщась, после туманными движениями пальцев вытирая остатки с губ. Мальчишке этого не позволили. Достаточно быстро его притянули к себе, в который раз треснули по щеке, затем поцеловали с ангельской добротой, а после снова наградили шлепком. Все это заставило Мэттью простонать в измождении. Хотелось, чтобы тот член, что только что драл его глотку, оказался внутри. Хотелось те проклятые тридцать грамм. Ухватив парня за шею и прижав к холодным сидениям салона, Ховард порылся в кармане джинсов и вытащил стеклянную ампулу с белым порошком. На глаз он определил, что там как раз хватало, чтобы выдать ребенку обещанное. Как сухой паек. Не в пакетике, правда, но какое тут уже дело, ведь спустя пару секунд содержимое окажется на автомобильном подлокотнике, а спустя еще две будет стремительно сочиться по дыхательным путям. Стоит ли говорить, какая эйфория наступит, как только честная половина минуты отстучит ритм тяжелеющих стрелок? И первые покалывания в голове, больше похожие на щекотку стенок мозга и разума, сопровождали первые толчки Доминика. Погружаясь в зыбучие пески нирваны, Беллами с разрывной периодичностью бился об стекло окна, когда Ховард цепко сжимал его плечи и входил до упора. Чем глубже, тем удивленней, выражая притворное возмущение и неподдельное блаженство, вскрикнет мальчишка, тем боязливее он схватится за мужскую спину. Лишние слои одежды мешали более тесному контакту, трущая ткань не позволяла быть как можно ближе. Это не преграда искренности. Здесь все чистосердечно – не на страх, а на совесть. Кто говорил, что ей надобно присутствовать? Сгорбившись, позвоночником скребя дверные подлокотники и ручку, парень жмурился и стонал прямо на ухо Доминику. Было сладко, приятно. Звуки секса и страсти, отголоски наркотика в крови и зашкаливающего адреналина дико возбуждают. Невозможно устоять и не вжать мальчишку сильнее, чтобы через переломное мгновение тот оказался сверху, пока ты, жертвуя своей едва ли купленной рубашкой и подставляя ее под дрожащие пальцы, в спешке усаживаешься и устраиваешь ладони на тощей заднице. Ховард поступил именно так и никак иначе. Ховард укусил Мэтта в шею несколько забвенных раз, схватился за юные бедра покрепче и ускорил темп, вбиваясь в сидения Мерседеса. Острота ощущений зашкаливает, в голове кружатся смерчи, несется ураган, зарождается ледяная буря. Во рту пересыхает, но организм не дает об этом знать. Горло сдавливает в онемевших криках и кашле, но что-то уже отказало – в ближайшие пару часов как минимум глотка не будет исправно функционировать по назначению. Затекают мышцы, помутнение рассудка, боль в суставах, что-то потянулось или защемилось – ни капли беспокойства, только без паники! Проще позаботиться об этом завтра или, чего лучше, как-нибудь попозже, когда сознание вернется, а мозги встанут на место. Пик уже очень близко. Они почти достигают его. Движения замедляются, когда кажется, будто вот-вот остановится сердце или перекроет дыхание. Наркотический дым делится на двоих, и нагретое стекло бьется об пол, пока в едком поцелуе тает зеленая мгла. Судороги расходятся по всему телу, томный жар в самом низу живота обращается выжигающим пламенем и бьет изнутри, скручивая все органы и более всего желая надругаться над разумом. Но ни Доминик, ни Мэттью не чувствуют этого. Пик уже очень близко. Они почти достигают его. Растяжения и затекшую боль они ощутят еще не скоро: не через час и не через не два, и даже не в те моменты, когда волшебный порошок, вобранный с кожаной обивки, начнет рассеиваться и сбегать из организма по песчинкам. В миг, когда они оба теряют сознание, им не нужно ничего. Грудой камней эти тошнотворные впечатления обрушатся на них, когда они решат обеспокоиться и обнаружат друг друга в ватных объятиях во все том же темном салоне. Не сейчас. Не в эти сладостные секунды, отплясывающие чечетку на полу самосознания и прыгающие до потолка воображения. Никакой боли. Никакого осязания. Никаких угробленных эмоций. Оставленные мечты, дремы и воскресшие галлюцинации будут преследовать до самого конца, пока не сгинут в пропасти, но это неважно. А теперь пора спать.

***

Тридцать первое января. Восемь утра. Еще не попавшая под удар зимнего рассвета частная парковка сохраняла живительный мрак. Гораздо более благообразно очнуться в темноте, нежели недовольно стонать и посылать к черту каждый дьявольский лучик, свалившийся с неба и стучащий сквозь автомобильное стекло, взывающий подняться. От кислых стонов это, однако, не спасло. Голова трещала так, будто в ней на протяжении пары суток водили хороводы самые древние племена ацтеков. Ни тот, ни другой не помнил ровным счетом ничего. Казалось, что с конечного раза, что они видели друг друга и произносили хоть один вразумительный звук, прошла целая вечность. Казалось, что их пытались истребить, но так и не прогнали с земли. Вертясь на сидении, едва не падая на пол, они уже тысячу и один раз пожалели, что не сняли номер в отеле, где был бы хорошенький шведский стол с утра и прочая чушь, включенная в оплаченные счета. Практически нереально: оклематься черт знает где, когда череп вот-вот разлетится на мелкие фарфоровые осколки, а на тебя рассчитан ничтожный квадратный ярд места в автомобиле – и повезло, что в исключительно комфортном Мерседесе представительского класса. Спросонья заехав Ховарду локтем по носу, Мэттью подскочил и тут же окаменел, уже успев позабыть, чего именно он ждал от столь резких движений. Доминик огрызнулся, попытался сдавить на сдачу, но в ответ получил лишь тихо ноющую боль в запястье – пальцы не сжимались и только-только сгибались в верхних фалангах. – Ебаный в рот, – хрипнул Ховард, проводя нечувствительной ладонью по холодному лбу. Он прикрыл глаза, но не вытерпел покалываний, что давили на опущенные веки. Так и не дождавшись сигнала, Мэтт беспамятно повалился на Доминика и замер у него на груди. Внутри все разлагалось. Ледяной пот стекал с него ручьями, на глазах белела дымка, а губы трескались от пересыхания. – Пиздец, – буркнул мальчишка не своим голосом. Стандартный обмен любезностями. Уже непроизвольно. Застегнуть разодранную рубашку, разобраться с ширинкой и ремнем брюк, влезть в вывернутую наизнанку кофту и не забыть про куртку. Оглядеться по сторонам, вспомнить, какое сегодня число, прокрутить в голове всю имеющуюся информацию и ни черта не понять. Кажется, въехали они сюда – куда? – под вечер двадцать девятого января, так тогда какого лешего мобильный телефон упорно доказывал, что было тридцать первое? Как они потратили тридцатое число? Где они забыли целый день своей жизни? – Ты в порядке? – спросил Ховард с колебанием, глядя на вздернутого Мэттью. Несмотря на то, что первый уже вполне трезво, присутствуя в реальном мире, переместился на водительское кресло за руль, парень не спешил покидать нагретые задние сидения. Он настолько сильно переспал положенные часы, что теперь того казалось мало. Утомительный сон. – Я… – потерев ладонью по щеке, промямлил Беллами. Доминик усмехнулся и протянул ему руку. Мэтт покачал головой, продолжая таким образом объяснение, что не все было так хорошо, как того хотелось бы. – Подложи мою куртку. Спи дальше. Ховард на секунду сжал слабую ладонь Мэтта и улыбнулся еще ненавязчивый раз. Купающийся в полудреме, парень обнял большую, несколько прохладную куртку и завалился обратно, растягиваясь по всему салону, пока его ноги не врезались в дверь. В следующее же мгновение он встрепенулся, лихорадочным взглядом ища воду, и вскоре угомонился достаточно быстро, когда опустошил всю бутылку, заботливо врученную мистером Ховардом. Благодарность измученных глаз была знаком: жми на газ! Черный Мерседес как мог плавно вырулил с частной парковки и оказался на окраинах городского Грачтэнгордела, дерзко разворачиваясь посреди проспекта. Желал вырваться из до боли головокружительного Амстердама максимально быстро. Оставляя Северную Голландию, прощаясь с Нидерландами, седан помчится по европейским автомагистралям объездными путями, наматывая лишние мили, минуя злополучную Бельгию и трогая Германию лишь по самым тонким линиям. Чтобы больше не было больно. Чтобы не было больно как можно дольше.

*** Калщесбрук, Люксембург, Люксембург

Подальше от истоптанных мест. Не оглядывайся, не смотри по сторонам, шепчет автострада. Не оборачивайся, умоляют гордые стены горных дорог, и голос сквозит из самых глубин бетонных туннелей. Приблизившись к черте очередного на их пути города, они вдруг осознали, что здесь было достаточно много шума. И цивилизация уже давно дошла и вовсю благоухала современными трендами, и людей на улицах стало больше, и краски как-то резко сменились. Слякоть вперемешку со снегом и дождем, разлетавшаяся от быстрых колес на трассе, оказалась втерта в столичные улицы Люксембурга. Подключенный к автомобилю телефон Мэтта давно не транслировал музыку – в тишине ехать было лучше, когда голова еще гремела получше басов и барабанных партий и взрывалась время от времени. Прогнав четыре часа по европейским трассам, Мерседес поманил мальчишку на переднее пассажирское сидение, нежной рукой пристегивая ремень безопасности. Окна были закрыты, курить, когда в тебе содержалось глубоководное море вспенивающих мозг химических переплетений, не хотелось. Все вполне спокойно. И руль крутят так изученно плавно, и колеса не шипят по грязи. Глянь вправо, посмотри налево – всюду неизведанный город, в которым ты еще не был и вряд ли побываешь вновь; вряд ли окажешься здесь просто так, решив остановиться и прогуляться по кирпичным улочкам. Некий холмистый симбиоз южной Скандинавии и Голландии, породивший новое государство со скромным эхом собственной культуры. И все вполне спокойно, да, но ведь внутренний голос просил не оглядываться. – Ебаная, блять, Бельгия, – процедил сквозь зубы Доминик, жестче сжимая руль. Его взбодрившийся взгляд на мгновение метнулся вправо и остался на поющих предательскую колыбельную долинах, где в насмехающихся двадцати милях раскинулась ненавистная ему страна. В тот момент и Беллами относился к Бельгии враждебно. – Там? – спросил он не думая, заинтересованно глядя на запад. Его глазки сверкнули, но вместо замечаемой там в последнее время радости, смешанной с натренированной стабильностью, его расширенные зрачки вместили в себя всю бессмертную грусть. Мэттью уставился на холмики слева. Восток. – А там ебаная Германия, – и он пожал поникшими плечами, желая быть навечно скованным кандалами, обрекающими на молчание. – Между, сука, двух огней. Напряжение никак не почувствовалось, но Доминик был настроен достаточно агрессивно. Он не показал бы этого при Беллами – в том не было нужды. Парень понимал все и без лишних объяснений, которыми они были сыты по горло в прошлой жизни, когда отчитывались за каждый шаг и каждый вздох. Застучавшая под колесами тишина очень скоро затмилась чем-то, содержащим и восторг, и вдохновленные мысли. Очистившийся разум наконец посвежел, расцветая на глазах. Все мимолетные идеи, заключавшиеся в нежелании оборачиваться и оглядываться по сторонам, вылились в один вывод и стали неоспоримым фактом. Мэттью весь заискрился. Его полная впечатлений улыбка передалась мистеру Ховарду, который не стал скрываться за притворным безразличием. Они оба думали об одном и том же. Теперь они точно проснулись и пришли в себя. – Значит, впереди… – прошептал парень осторожно, едва ли не по слогам проговаривая последнее слово. Его пальцы машинально впились в сидение, а сердце словно подскочило. Воодушевление. Он затаил дыхание, но не осмелился закончить мысль. – О, тише, – попросил Ховард. Их глаза встретились, обговаривая только что выкрикнутую в головах идею. Пальцы Мэтта напряглись основательно. – Это сюрприз, – полушепотом сказал Доминик, и его голос звучал с той невменяемой радостью, которую ни сломаешь, ни упрячешь. – Пусть будет. Усмехнувшись, мальчишка перешел на громкий смех и с неподдельными искрами счастья, прыгающими по лицу, откинулся на спинку сидения. Не существовало никаких Бельгий, Германий, посланных к черту Даний, брошенных где-то вдалеке. Оставались лишь вместивший в себя вселенскую печаль Лондон да тот самый сюрприз, что был впереди. Впереди была Франция.

*** Безансон, Ду, Франш-Конте, Франция

Граница пересечена, дыхание налажено, встречен очередной, но более колоритный в сравнение предыдущим крупный город. На заднем фоне играет электронная музыка, на передний план выходят простодушные разговоры. Пальцы на руле не колеблются и едва касаются кожаного обрамления. Пассажир, как и водитель, успокоен и расслаблен. Он внимательно слушает, что ему говорят. Беллами внимательно слушал, что говорил ему Ховард, ладонью указывая влево. – Здесь до Швейцарии рукой подать. Сейчас бы рвануть в Монтре, но я там уже успел повеселиться, – он хмыкнул с привкусом сожаления. – О, да ведь там тот самый нашумевший фестиваль, еще с провалом Боуи* в две тысячи втором году? – Мэттью оживился – про музыку он знал достаточно, чтобы поддержать выбранное направление. – Я был там, – Доминик кивнул головой, но вместо предполагаемой грусти по губам скользнула усмешка. Добрая, отдающая ностальгией. – В две тысячи втором. – Да ладно! – едва не подпрыгнул мальчишка. Сидение вновь пострадало от одеревеневших в порыве восторга пальцев. Ему повторно кивнули, отвечая на сей раз без слов. Мэтт заулыбался и прикрыл глаза на сладкое мгновение. Представил, каково, должно быть, изумительно было оказаться среди толпы, которая в минуты особого экстаза оказывалась одной сплоченной массой. И парнишка буквально ощутил на себе все те мурашки – ими покрылись его руки и шея. – Наверное, последний раз, когда я жалел, что не стал музыкантом, – продолжал Ховард, и он все еще был спокоен как сталь. Его эмоции были искренними. Никакой обиды на прошлое. Принятие. – У меня тогда было чувство, что я был должен быть здесь. Там, – выделил он с акцентом. Беллами внимал завороженно, не забывая взглянуть на запустелые окрестности. – Я, Монтре, это чертово казино, музыка. Спрашивал себя: «почему ты не на сцене, не там, парень?». – Не нашел ответ? – Что-то пошло не так, – он покачал головой, опустив ее. – Знаешь? – взгляд метнулся к Мэтту – будто тот знал ответ. В тот момент мальчишке и правда так казалось. – Что-то пошло не так, – повторил Доминик в свойственной себе манере, утверждая мысль. Расслабившись, Беллами с довольной ухмылкой прижался к прохладному сидению. Теперь он представлял не только себя одного в той беззаботной толпе, но видел и мистера Ховарда аккурат рядом с собой. – Мы об этом уже говорили, да? – спросил он, возвращаясь к майским эффектам бабочки. – Ведь мы, вроде как, все равно встретились. Если ты о том, что не хватало… – Детка, смотри, – прервал Доминик, надеясь выпутать их из кокона воспоминаний. – Оглядись. Моментально спутавшись, Мэттью стал всматриваться во все пригородные постройки и укутанные зимой поля, готовые расцветать с минуты на минуту. Его не покинуло чувство эйфории. На душе стало так легко, как уже давно не бывало. И вдобавок ко всему неописуемому изумлению, преумножая накал страстей внутри, прозвучало тактильное: – Мы во Франции, – опустил Ховард мягко и нежно. И он, посмотрев на Беллами гораздо дольше, чем на одну разрешаемую раньше секунду, вложил всю любовь, что только мог внести во фразу: – Да, мы во Франции, и я люблю тебя.

***

IC3PEAK – Ether

Авиньон-Сити-центр, Авиньон, Прованс, Франция

Во Франции, где Доминику вдруг показалось, что он любил Мэтта во сто крат больше, чем прежде, а Беллами окончательно потерял голову и утонул в теплоте, их одолела странная романтика. Нет, это не было причудой и нездоровым видением. Все так и было: их любовь (грязная, порочная, адская) росла каждую секунду, что они были рядом. Взгляды, касания, теплый возбуждающий шепот, мурашки по всему телу, поцелуи и ночи рядом нагревали их сердца все больше и больше и разгорячали обоих, пока, наконец, не пришло время для того, чтобы сбавить обороты. Обыкновенно это называется ссорой. Когда нечто приедается и становится настолько пресным, что хочется конфликта, дабы избавиться от этой головной боли хоть на пять минут. У нашего исключения, со своими законами не вписывающегося в рамки ни одного известного на свете закона, охлаждение обрело кардинально другое значение. То, какого они не знали прежде. Безусловно, на грани срыва только и хочется, что растерзать друг друга, порвав на куски всеми возможными способами. Эти вошедшие в привычку удары и обжигающие шлепки, царапины по всему телу, броские слова в лицо вплоть до сопровождения плевками и опять же кулаками, пущенными в ход. Здесь секс был самым рациональным подходом к решению образовавшейся проблемы. Побои, затрещины, оскорбления, попутное выяснение отношений; только представьте эту ругань – как возбуждает! Секс – то, что ошпаривало обоих и обоих же потом тушило, после чего все как-то устаканивалось и вставало на свои места. Стоит вспомнить слова Доминика: заниматься сексом это как пить кофе, но заниматься любовью – как пить хороший кофе. Мэттью знал толк в правильном кофе и более всего желал, чтобы его напиток – который он готовил или же тот, что брал сам, – оказывался лучшим. Именно в этом случае, как и если рассматривать те обстоятельства, по которым Ховард и Беллами были злосчастным исключением, секс не только не был рациональным решением, но и в принципе как метод не рассматривался. В тот момент, совершенно случайно оказавшись во Франции, поселившись в скромном отеле Авиньона Шапель-дю-Миракль на Ру-де-ля-Велютри, некогда бывшем часовней, для них не существовало секса в широком смысле. Рука не поднималась ударить, пальцы как назло не сжимались на шее и плечах, ногти были недостаточно острыми, чтобы оставить царапины, а зубы не рвали шею и не бороздили огрубевшую кожу. Так или иначе, обоим пришлось вспомнить сказанные еще в лондонской кофейне слова. Так или иначе, эти слова непреднамеренно кружили в головах обоих, ведь мысли были читабельны с двух сторон и переплетались, с того самого момента, как Ховард чувственно шепнул: «да, мы во Франции, и я люблю тебя». Еще светлый, только начавшийся вечер февраля занес их в номер довольно рано. Здесь они, притворяясь едва ли не чужими людьми и старательно избегая любого контакта – они даже молчали, – постарались быстрее забраться в спальню. Как-то миновав узкий коридор, оставив позади ванную и резные окна, они переместились в комнату, где, наконец, позволили себе равномерно выдохнуть. Позволили посмотреть друг другу в глаза, незаметно улыбнуться, выпустить по щекам румянец от неожиданно нахлынувших чувств и подумать единогласно: «с ума сойти, что со мной происходит!». Прошагав несколько застенчиво, тихим движением Беллами прикоснулся бедрами к кровати. Нельзя было сказать, что сел или же опустился, – настолько мягко это было. Он поджал губу, неловко смотря по сторонам. В теплом мужском свитере, рукава которого свисали с запястий, и в как всегда мешковатых брюках, мальчишка замедленно покачивал ногами, наблюдая за разлетающимися шнурками своих кед. Он не мог без дрожи где-то в грудной клетке смотреть на Доминика. В голове тут же поднимался ураган, стоило ему лишь одним глазком скользнуть к оголенному торсу. Будто Мэтт впервые видел Ховарда без рубашки. Будто это был их первый раз, когда они оказались вдвоем в спальне. Даже в июне все представало не таким волнительным. Доминик, конечно же, заметил эти неоднозначные взгляды, в которых не осталось ни уверенности, ни былой дерзости, что еще в амстердамском баре мелькала так ярко. Тогда, на закрытой парковке, вдыхая белый порошок с автомобильного подлокотника, перед ним был отрок, желавший быть оттраханным по самые гланды. Теперь же тот мальчонка, что мялся в двух шагах от него, надеялся лишь на одно: что к нему подойдут, аккуратно опустятся на колени, накрывая похолодевшие руки большими ладонями, заглянут в глаза с теплой улыбкой и прошепчут пару несвязных слов, которые, как выяснится позже, даже не окажутся озвученными. Именно это Ховард и сделал, так как читал мысли парня и целиком разделял все его желания. Он глянул в окно, где облаками уже собрался французский вечер, и сократил расстояние в один шаг, нагибаясь над кроватью. Потупив взгляд, меняя точку гипноза с собственных кед на носки Доминика, Мэттью сглотнул в преддверии и ухмыльнулся по-доброму. Его голубые глазки стали ярче, но не заискрились – взор был гораздо плавнее и успокоеннее, чем того требовало звездное мерцание. – Я хочу нежно, – прошептал он, объясняя незаконченную мысль глазами. Беллами посмотрел на Ховарда и затаил дыхание – так много эмоций плавало между ребер и внизу живота. – Нежно? – тот выгнул бровь, упираясь в матрас кровати по разные стороны от бедер Мэтта и ответно смотря ему в глаза. Он прочитал все, что до него хотели донести. Не думая ни секунды, мальчишка усмехнулся в смущении и спрятал глаза. – Очень, – тихо, но смело заявил он, прикрыв веки. – Ты можешь? – спросил он вместо бестактного «умеешь», полный надежды, вновь открывая Ховарду возможность просматривать весь свой внутренний мир. И весь его внутренний мир перевернулся, когда на обветренных зимой губах оказались холодные губы Доминика. Они нагревались невероятно мягко, касания лились во много раз медленнее обыкновенного. Невесомость. Прострация. Постепенно, в случае Мэттью пятясь назад на локтях и в случае Ховарда приподнимаясь с колен и двигаясь вперед, они полностью оказались на кровати. Перемещаясь ближе к изголовью, мягко хватаясь друг за друга и сжимая в заботливо-тесных объятиях, они продолжали сооружать блаженство. Прикрывая глаза, забывая вовремя вдохнуть недостающий воздух, затекая в изнеможении и механически толкаясь вперед бедрами, они делали воздух жарче. Но атмосфера так и оставалась теплой, даже лилейной, и не могла раскалиться до безумного состояния. Единственное, что кружило голову и доводило до исступления, – обстановка, складывающаяся из шепота, подкравшихся сумерек, того самого поцелуя и британского акцента: – Enseignez-moi, monsieur*, – с дрожью проговорили просьбу на губы, едва ли находя силы, чтобы отстраниться, останавливая сладость во имя ее увеличения. И Доминик, неспособный противостоять бархату слов, отвечал поцелуями, более походившими на прикосновения утренней росистой травы к босым ногам. Мучительно медленно он снимал с Мэттью одежду, легкими движениями стягивая свитер, растянув на несколько минут процесс избавления от запросто сдергивающихся брюк. Когда Мэттью своими тонкими пальцами справился с джинсами Ховарда, когда он добился желаемого и увидел мужчину без белья, они прильнули друг к другу. Нависнув над мальчишкой, руками упираясь во взбитую подушку, своими бедрами касаясь оголенных и разгоряченных юношеских бедер, Доминик еще раз взглянул на лицо Беллами, чтобы запомнить его таким: разнеженным, приятно слабым, обнимающим его за шею. Это был их самый чувственный секс. Это была самая настоящая любовь, которую они дарили друг другу на протяжении всей открывающейся на горизонте ночи, делясь ощущениями, передавая энергию и создавая одно на двоих тепло. Поцелуй стал томным, движения горячими, толчки – глубокими и оттого отрывистыми, эмоции расплескивались по всему телу. Постанывая отличительно мелодично, утомленный и перенасыщенный, Мэтт исступленно гладил Доминика по плечам и шее, скользя ниже и затем вновь поднимаясь, чтобы запустить пальцы в волосы. С опущенными в опьянении веками, с приоткрытыми от восторга губами, мальчишка больше не двигался навстречу Ховарду. После смены нескольких позиций, успев побыть сверху и несколько раз от особенно плотных толчков схватиться за изголовье и распахнутыми, едва не закатанными глазами уставиться в кованое окно над кроватью, Беллами был измотан. Его хватало лишь на то, чтобы неосознанно водить пальцами по родной спине, позволяя разглядывать свое вспотевшее лицо, и глупо-глупо улыбаться. – Кончай, mon ange*, – попросили его вдруг потерявшим всю свою власть и силу голосом. Звучало откуда-то сверху, но в тот момент казалось, что шепот смешался с шорохом простыней и лился отовсюду. Находясь на краю пропасти, Доминик напряг спину и уткнулся горячим лбом в хрупкое плечо Мэтта. Финальные толчки сопровождались скольжением руки – Ховард, еще не успев выдохнуть последние слова, обхватил истертой ладонью член мальчишки и помогал ему стать ближе к верху блаженства. Беллами кончил, изгибаясь и на искру момента теряя сознание. Еще немного – и в нем не осталось бы здравого смысла от тех движений, что проворачивали пальцы Ховарда. В нем и так едва ли оставалось хоть что-то к тому моменту, как Доминик, слишком изможденный, чтобы совершать лишние телодвижения, излился внутрь Мэттью. И они оба были слишком далеко от этого мира, за гранью действительного и происходящего. В своем маленьком пространстве, где не хотелось слышать ничего кроме дрожащего голоса, тихо вторящего слова любви. – Je vous aime*, – прошептал парень на ухо мужчине, еще не отдышавшись и едва ли осознавая себя, – мистер Ховард… – И я люблю тебя, – усмехнулся тот ему в ответ, еле-еле прикасаясь влажными губами к опущенному кончику носа. – Тебя, малыш Беллами. Мэттью, – едва понимая, нашептывал он. – Мой. Усмехнувшись и притянувшись друг к другу за последними секундами поцелуя, они легли рядом, укрываясь тяжелым одеялом. Обнимая парнишку сзади, Доминик не удержался и провел носом по охлаждающейся шее Мэттью, сжимая его еще крепче и притягивая к себе за пояс. – Мэтт… – позвал он мальчишку после сонной минуты молчания. Позвал именем, которое тот не заслужил в декабрьскую ночь и на которое имел полное право сейчас. Промычав с вопросительной интонацией, Беллами так и не получил ответа, уснув раньше, чем Ховард вообще успел заново осознать сказанное. Никаких лишних слов было уже не нужно, когда долгожданное имя прозвучало. Не нужно было ничего, только греющая пояс рука и ощущение дыхания родного человека, идущее к плечам. Они так и уснули в обнимку на всю ночь, не сдвинувшись более ни на дюйм. И если бы их головы были пусты от мыслей, если бы совесть еще существовала и считалась чистой, а сердце – легким, они наблюдали бы один на двоих сон. Удивительно странная романтика. Но они давно не видели сны. И смотреть им хотелось лишь друг на друга. Самые захватывающие пейзажи, незабываемые рассветы и закаты, древние мосты и готовящиеся к весне поля – ничего из этого по красоте не превосходило те мгновения, что Доминик и Мэттью были вместе. Когда Беллами читал мистеру Ховарду все свои стихотворения и даже то роковое про контроль и алчность, написанное под звон прострелянного самим же Домиником стекла его квартиры на Моксон-стрит. Когда они купили акустическую гитару и наслаждались позабытым переливом металлических струн, когда Ховард зарисовывал утопающий в розовом небе мост, перекинувшийся через Рон, – во все те секунды не было ничего лучше и захватывающе, чем разделять момент и запоминать его на несколько вечностей вперед. Они были вместе, и это являлось единственным важным во вселенной, как и единственной причиной, если не банально поводом оставаться в живых. Парадоксальное чувство в груди, имевшее наглость прочно там обосноваться и даже подтолкнуть обоих вспомнить о февральском дне влюбленных, следовало за ними дальше, в последние две недели европейской зимы. В дни, когда температура могла достигать предельных отметок. Когда в комнате становилось душно, а страсть кипела в венах и сочилась наружу, хлеща по бокам и возвращая двоих англичан к буйности, напоминая, что любовь можно было испытывать и передавать не только бережным путем. Романтика обратилась дикой. Она поселилась между стен, засела в паркетных досках и удобно разлеглась под матрасом. Она приехала вместе с ними в страну, над которой звезды только и делают, что кричат о свободе, жаре и сексе. Шестнадцатого февраля матово-черный Мерседес с поменянными колесами от Вальд-Интернэшнл ворвался в Барселону, тормозя в тесных испанских кварталах у Плаца-де-ла-Вероника.

***

Massive Attack – Inertia Creeps

Эль-Готико, Барселона, Каталония, Испания

Безмятежная игра на гитаре кажется таковой только со стороны, если не видеть дрянной улыбки на спрятанных губах. Мэттью едва сдерживался, чтобы не расхохотаться от похоти, что рвала его на части. Ему хотелось бросить гитару в стену, разбить ее в хлам, но вместо металлической экспрессии он продолжал тихо-мирно перебирать никелевые струны. Как будто наигрывал колыбельную. Как правило, сразу после его деревянные от гитары пальцы падали на клавиши стоявшего в гостиной фортепиано. Не умея, но отчаянно пытаясь подобрать любимые мелодии, Беллами сидел с напряженной сгорбленной спиной, закусив нижнюю губу и со смехом предугадывая следующий звук – с нотами он не был знаком. Зрелище оказалось достаточно захватывающим. Стоит ли говорить, что жара умоляла как Доминика, так и Мэтта ходить по дому без футболок, едва ли натягивая свободные брюки или шорты, которые все равно не скрывали бедер от двусторонних завороженных взглядов? И когда Мэттью в очередной раз бил по клавишам, спустя несколько партий на его плечи опускались жаждущие тело руки. Они не давили: пальцы не издевались над ключицами и костями, а ногти не впивались в грудную клетку. Эти плотно прилегавшие ладони были знаком: пора хлопнуть крышкой фортепиано, убрать босые ноги с педалей и посмотреть вбок. Здесь не было ответов «да» или «нет», как и не существовало никаких излишних вопросов, обсуждений и решений, не существовало правильных ответов. Здесь даже не было правил. Безоговорочное согласие. Слишком дико оттого, как хочется провалиться сквозь пол и погибнуть где-то между раскаленными плитами и платформами земного шара. Там, где гораздо жарче, чем на Плаца-де-Джордж-Оруэлл, что была в нескольких метрах ниже затонувшей в страстном пожаре квартиры. Беллами поднялся со стула и выпрямился, расправив плечи и хрустнув костяшками. Взгляд Ховарда тем временем бегал по позвоночнику, в ожидании замирая на выпирающих лопатках и резко перемещаясь вниз – туда, где была видна тонкая полоска бледной кожи, не попавшей в плен золотистого загара. Когда Мэттью разворачивался к нему, Доминик уже представлял, как будет лакомиться мальчишкой. Ощущение горячего тела под его губами и вкус поцелуя застыли внутри, возбуждая еще сильнее. – Потанцуем? – прозвучало низким голосом, зазывающим в центр гостиной. Это не было вопросом. Это было предложением, от которого невозможно отказаться. – Потанцуем, – с пошлой ухмылкой согласился парень, и его взгляд остро заточенной стрелой вонзился в стену. Он знал, что спустя несколько секунд его прижмут именно к ней. Пальцы переплелись плотным замком, бедра прильнули друг к другу, плечи оказались смертельно близко, и невозможно было вдохнуть полной грудью. Пылкий взор выжигал глаза напротив; тот взгляд, подтянувшись и смотря вверх, был преисполнен пламени. Танго? Пусть будет так. Свободное движение вправо, резкий разворот, более тесное вжатие. Под ногами оказывается прохладный пол, путается стянувшаяся со стула рубашка. Кто-то врезается в несущий столб, разграничивающий зал и кухню, на пути встречается острый край пошатывающегося стола. Встряска, пальцы на плечах, стена уже близко. Соскальзывает бокал недопитого вина – вдребезги. Осколки под ногами, царапины, глубокие порезы? Да, возможно. Наплевать. К стене. Вбиваться в бетон под давлением сильного тела – вот, что нравится Мэтту. Он остается без шорт, одна нога приподнята мужской рукой и закинута вверх, на бедро Ховарда. Руки обвиваются вокруг шеи, языки жалят губы и рот, зубы ходят по шее и плечам. Беллами любит, когда Доминик рычит от возбуждения. Это подначивает его вести себя куда более развязно, дерзить, тянуть Доминика на себя, зацепившись пальцами за петли брюк. Ему нравится быть наказанным. Он хотел бы, чтобы с ним расплачивались за все его выходки сутками напролет. Искусав шею Мэттью до крови, Ховард подхватил его и уронил на соломенный диван. Никто не удивится, если он – диван или же сам Мэтт – решать не нам – сломается под весом толчков и криков. Поставив мальчишку на колени, Доминик плотно прижался сзади, и его ладони тут же сдавили ягодицы Беллами. Послышался яркий вздох. Мэттью знал, что и почему уперлось в его бедро тверже. Уткнувшись носом в сложенные на спинке дивана руки, парень клялся, что еще немного – и он умрет. Горячий язык игрался с его обгоревшей кожей, поцелуи бегали по всей спине, губы касались каждого позвонка, но самый забвенный восторг приберегали напоследок. Мэттью все еще стоял на коленях, но в бедро уже не упирался член Доминика. Теперь и Ховард опустился на колени, практически сев на пол и сильнее впившись пальцами в тощую задницу. Язык неторопливо шел по спине, и губы успевали остановиться возле лопаток. Язык лениво шагал вниз, кружа вокруг позвонков, пока не коснулся копчика. Беллами замер и задрожал в изумлении, и каждая его клеточка напрягалась. Мышцы окоченели. Да, он готов был умереть. С отменным аппетитом Ховард провел языком между ягодиц мальчишки, звонко шлепнув одной ладонью. Мэтт выдал крикливый стон, выгнулся и вцепился в спинку дивана. Доминик еще никогда не целовал его так, если это можно было считать поцелуем. Второе касание, более влажное и плотное, с тесным проникновением, – и Беллами едва не сложился пополам. Мурашки превратились в судороги и одолели его. Очередной шлепок – нечего расслабляться! Доминик схватил парня за плечи и потянул к себе, упираясь членом между обнаженных ягодиц и придерживая Мэтта за грудь. Только что скользивший внутрь язык теперь ходил по шее и издевался над мочкой уха. От крайне быстро стукнувшего осознания Беллами чуть не взвизгнул. Он молился на язык мистера Ховарда. Неразличимый шепот, всхлип, изнеможение. Хлесткий удар – и все возвращается к началу. Под рукой на журнальном столике удачно оказалась открытая бутылка каталонского Приората. Небольшое усилие, жадный глоток, рубиновые струйки стекают по груди, капая на спину. Мэттью развернули одной рукой – и вот вино льется и по его груди. Липкие объятия, горький поцелуй. Жажда тела опьяняет куда сильнее. Танец продолжается. Бутылку откладывают на потом. Парня толкают на журнальный стол – хорошо, что на сей раз не стеклянный. Шрамы так и остались, и теперь они были обработаны красным сухим вином. Лучший антисептик. Мэттью вздрогнул, его дыхание сбилось. Доминик сдернул с себя оставшуюся одежду. Вздохнув восторженно и с ожидаемым наслаждением, Беллами вскинул ноги, бросая их на мужские плечи. Они знали друг друга. Мальчишка знал, что Ховард обхватит его щиколотки, предварительно укусив в икру – чаще всего попадала левая, – и войдет как можно глубже. Теперь уж никаких телячьих нежностей, обходительности. Внезапно, горячо, в самой резкой форме. Столик шатается сильнее кухонного, Мэтт стонет отрывисто, его бедра оторваны от поверхности стола. Мальчишка все пытается ухватиться за что-нибудь: пол, далекий диван, нога мистера Ховарда, собственные плечи – но ничего из этого не выходит. Движения так быстры, что ему хватает себя только на то, чтобы вскрикнуть или вдохнуть хоть немного. Вновь тянут, что-то потянуло в мышцах, время также тянется. Расплывчатый образ то появляется, то исчезает, то прислоняет холодное горлышко бутылки к твоим губам и яд льется наполовину мимо, то дает тебе пощечину, хватая за запястья, поднимая и прижимая к своей груди. Гулкая встреча со стеной, пара толчков возле нее, падение, вспотевшие ладони и лоб, воспаленное все. Танец будет продолжаться до посинения, как продолжается весь оставшийся февраль, март, апрель, май. Соломенный диван, стены, подоконник. Замедленный танец в опущенных шторах, наведенный полумрак, а за окном – примитивный для Барселоны Готический квартал, в котором толпы людей бьются друг о друга в узких улочках. Ни местных жителей, ни экскурсоводов с туристами, никого другого не существует для тех, кто живет на посещаемой площади. Никто, притворяясь увлеченным и слушая рассказы о пятом доме на Плаца-де-Джордж-Оруэлл, не знает, что практически над ними двое чокнутых людей калечат друг друга ради любви. Соломенный диван, столб, стены, упавшие шторы, подоконник. Опрокинутая бутылка Приората, ноги в вине, застрявшие между пальцами ног осколки. Сломанный соломенный диван. Проклятое фортепиано. Кухня, угловатый стол, разбитое стекло. Стертые о жесткий ворс коврика в ванной колени горят. Оказалось, что трахаться на стиральной машине вполне удобно. Даже если она работает. Неисправное фортепиано. Кухонный стол – наконец-то. Гарнитур – блестящее напоминание о прошлогоднем июне. Стены. Прожженный ковер. Журнальный столик – да, и правда огромная благодарность хозяевам, что он не стеклянный. Здесь самое красивое – второй этаж как преимущество двухуровневой квартиры. Винтовая лестница ведет к спальням и гардеробной, в которой двое уже успели уронить все гардины, вешалки и шкаф. Маня за собой, полуприкрыв веки, Мэттью поднимался на второй этаж, убирая с глаз прилипшую ко лбу челку. Ступенька за ступенькой, шаг за шагом. Одежда плавно летит вниз, крутясь на перилах, обрываясь и падая на кухонный пол. Беллами внимательно следит, как Доминик расстегивает ремень джинсов, как сдирает с себя футболку, как прочищает горло. Кадык дергается. У Мэттью тоже. Столкновение происходит у дверей спальни, где они набрасываются друг на друга. Ненависть, любовь, борьба. Хочется экстрима, хочется, чтобы адреналин захлестывал. Больно. Приятно. Обхватив ладонями лицо мальчишки, Ховард притянул его к себе за глубоким поцелуем. Райское ощущение вскоре сменилось чем-то покалывающим; чем-то, что твердило: врежь ему, запинай до смерти, перекинь через ограждения, пусть разобьется, никакой пощады! Доминик злорадно усмехнулся. Пощечина, вжатие в дверной косяк, захват. Они неслись прямиком к перилам – железным, жестким, не сказать чтобы высоким или безопасным. Взявшись за них по разные стороны от парня, Ховард заглянул ему в глаза и качнул бедрами. В Беллами заиграл страх, смягченный размеренным состоянием испуг, но принял он все достаточно серьезно. Да, его пальцы вцепились в мужские плечи, а одна нога обвилась вокруг икры Доминика, но это вовсе не было защитой. – Мы просто играем или ты хочешь повеселиться по-настоящему? – ехидно прищурился Ховард и навис над мальчишкой. – Мы всегда играем, – кинул Мэтт бойко, словно был готов к этим словам, еще поднимаясь по лестнице. – Зачем ты спрашиваешь? – взгляд маячил на губах и сковывающих руках. – Зачем ты спрашиваешь? – притяжение стало невесомостью. Да, страх струился по венам. – Чего ты хочешь? – Чего я хочу? – рассмеялся Доминик, закругляя интонацию. Поджав губу, Беллами кинул взгляд назад через свое плечо. Конечно же он понимал. Он оценил расстояние, практически подсчитал скорость падения и силу, с которой плиточный пол примет его внизу. Парочка переломов, ушибы и так далее. Ведь Мэттью столкнул мистера Ховарда с крыши двухэтажного дома, почему тот не имел права на то, чтобы скинуть мальчонку с одного уровня на другой? Сильные безжалостные руки подхватили парня и усадили на холодные перила, немного наклоняя назад, в сторону падения. Стальная хватка костлявых пальцев не убережет Беллами от падения, но выиграть пару секунд ему удастся. Столкнет или нет? Может, лучше придушит? – Всегда хотел убить тебя, – прорычали с одержимой улыбкой на губах. Самообладание забыто, Домиником управляет жажда развлечься. – Так ты меня не убьешь, – сказал Мэтт достаточно спокойно, но пальцы только пуще сжимались на мужских предплечьях. – Ну, я и обещал, что никогда, – напомнил Ховард. Беллами задрожал. Падать ярда три, может, чуть больше. Не то чтобы значительная высота, но второй раз ломать ребра ему бы не хотелось. – Но я не сдержу своего слова, если ты сейчас же не перелезешь на ту сторону, – и Доминик кивнул мальчишке на перила, подтверждая все самые смелые и самые спутанные мысли. О, Мэттью слишком доверял Ховарду, да и причин для этого была масса. Больше никакой лжи, обмана, притворства – такой закон был внесен в условия их существования на основе выживания еще в Лондоне декабрьским вечером. Парню не составило труда забраться на перила и шагнуть одной ногой за них, тем более Доминик так терпеливо ждал и страховал его, удерживая за плечи. Вторая нога приземлилась на край с трудом, и в коленках что-то то ли вздрогнуло, то ли хрустнуло, но исход был один: да, Мэтт действительно сделал это. Пускай они были лишены одежды, пускай страсть в них кипела круглосуточно, но расслабиться оказалось чем-то нереальным. Стоя лицом к пустоте и оглядывая пространство под собой, с вывернутыми руками, Беллами спасался тем, что чувствовал за собой Ховарда. Руки крепко держали чуть ниже груди, не позволяя сорваться. Доминик ни в коем случае не допустит этого. – Тебе все еще интересно, чего я хочу, – твердо произнес тот на ухо трясущемуся Мэтту, старающемуся прийти в себя. – Я чувствую. – Я знаю, чего ты хочешь, – быстро проговорил Беллами без капли дрожи в голосе. Возбужденный член Ховарда касался бедра Мэттью, а самая первая зародившаяся идея подтверждалась, пока первый прижимал к себе второго сильнее и начинал медленно двигать бедрами. – Боишься? – Боюсь, – честно признался Беллами. – Тогда скажи то, чего я жду, – усмехнулись в шею, – Мэтт, – и смешок вибрацией прошел по всему юному телу. Самостоятельно выгнувшись вперед, утихомирив себя и убедив, что единственная угроза здесь – Доминик, мальчишка выждал немного, сглотнув слюну. Его ноги перестали дрожать, корпус наклонился ниже. Тянущее чувство вновь наполнило все тело, и в паху забурлило. – Войдите, мистер Ховард, – попросил Беллами, скуля и изнемогая. Его член резко напрягся. Он простонал – никто не собирался доставлять ему удовольствие или допустить расслабление. – Войдите, сэр, я прошу вас! Сцепив руки в замок на груди Мэттью, Доминик нагло ворвался в парня. С каждым толчком оба ударялись о перила, ноги в нескольких местах натирало, но чем глубже Ховард входил в Беллами, тем дальше и незначительней становились все прочие проблемы, кроме одной: хотелось кончить, при том не потеряв равновесие и не дав Мэтту сорваться. Крики парня раздавались по всем двум этажам и наверняка выходили за пределы дома. Доминик умудрялся кусать и целовать его в шею, ускоряться и замедляться, и, когда Беллами совсем задыхался от перенапряжения, он обхватил его член и начал поступательные движения. Это едва ли не привело их к тому, чего они так опасались. Риск и без того был отчаянно велик, и одна ступня Мэттью уже соскользнула, как съезжали руки, хватавшиеся за перила, в то время как Ховард страховал лишь одной рукой. Подкоптившаяся душа не стояла на месте. Это безумие завершилось уже в спальне, на кровати, где темп возрос в несколько раз, а безопасность была безгранична настолько, что просто тошнило. Ногам и вывернутым запястьям Мэтта было суждено болеть в следующие несколько дней, а перед глазами так и маячил просвет между этажами. Быть может, именно поэтому он и не желал спускаться вниз, а все лежал в кровати и изредка подходил к окну, где Доминик прижимал его к себе, будто все еще боялся, что мальчишка провалится сквозь пол. Но никто не был против, когда Мэттью начал утомленно раздевать себя, постепенно удаляясь к лестницам и бросая вызов – заставляя мистера Ховарда потянуться вслед за собой.

***

Легкие, наполненные беззаботностью шаги походили на порхание бабочки. Мэттью спиной вперед спускался по крутым лестницам, едва ли смотря под ноги. Забыв футболку еще в спальне, босой, взъерошенный, он светился непосредственностью, улетая далеко в свои дремы, закусывая губу, замечтавшись. Сверху за ним шел Доминик, сосредоточенный целиком и полностью на румяном мальчишке. Он наблюдал за движением его тонких пальцев, любовался плечами и грудью, оценивающим взором оббегал резинку домашних брюк, и даже щиколотки, за которые он так любил хвататься, вызывали сейчас восхищение. Беллами, обделенный грациозностью, смешной и временами нелепый, не походил на себя. Он полностью отдался влечению в своем воображении, ушел с головой в новоизданный мир и буквально парил на ступеньках. Стоило Ховарду скинуть с себя футболку, как в Мэтте тут же сорвался щелчок. Голубые глаза распахнулись и уставились прямиком на мужчину. Искры затрещали, как на костре, и на губах незамедлительно затанцевала улыбка. Та, которую Доминик знал. Та, которая обжигала Доминика своей нарочитой невинностью. Пальцы Беллами ловко справились со штанами и вынули из них шнурок, слабо завязывающийся на худых бедрах. По мере того, как веревочка крутилась в руках, как с ней играли и уделяли все внимание только этой пустой нитке, улыбка на юном лице росла. Совсем скоро Мэттью замер, обнаружив, что находился на середине лестницы. Совсем скоро его глаза начали взрываться от всех мыслей, идей и желаний. Доминик сделал несколько смелых шагов навстречу парнишке. Они практически сравнялись. Их отделяли две никчемные ступеньки, но расстояние при том казалось внушительным. Ховард не ждал, что Беллами соскочит вниз, побежит от него прочь, тем самым намекая на свое желание сыграть в догонялки по-взрослому; он знал, что Мэттью больше не провернет таких действий, и тем было лучше. Ведь шнурок выдернули неспроста. И Ховард знал, что задумал Беллами. Элементарный взмах руки – и на шее Доминика повязалась та самая веревка, севшая самым удобным галстуком. Жаль, что тот их не признавал, – было бы весьма заманчиво для Мэттью видеть своего папочку одетым по всем параметрам значительно. Ховард и без того был для него самым главным и влиятельным. И плевать он хотел на Энтони. В конце концов, Картер затих в Белфасте, а они играли здесь, в Барселоне. Ухмыльнувшись совсем по-детски, Мэтт продолжил спускаться, удерживая оба конца шнурка в одной руке и ведя Доминика за собой, как на поводке. Да, галстука и правда недоставало. Подобный ход событий только сильнее разгорячил Ховарда, несмотря на все параллели с подчинением, которого тот в жизни терпеть не мог. Их глаза встретились пару раз. Их сердца бились сильнее и прыгали навстречу друг другу во много раз больше. Первый этаж. Достаточно темно, по ногам тянет, пахнет теплым дождем. Набросившись друг на друга посреди гостиной, Доминик и Мэттью постепенно падали на пол, меняя позиции и рискуя врезаться в стены. Каждый боролся за право быть сверху. Шнурок плотно обхватывал мужскую шею, и Ховарду нравилось, когда Беллами затягивал веревку сильнее. Мэтт плотно пристроился на его бедрах, взяв шнурок в обе руки наискосок, и игрался, как маленький ребенок. Его довольный смех гулял тихими раскатами по всей квартире – было крайне забавно слышать от Доминика столь беспомощные вздохи, когда веревка сдавливала шею слишком туго. Это напоминало о том, что внутри каждого из двоих еще неслась жизнь, выплескиваясь из вен чужой кровью. Резкий толчок сбил Беллами, и вскоре он перестал быть контролером. Оказавшись под Домиником, Мэттью наоборот расхохотался сильнее, двигая бедрами и будто специально подставляя свою шею под удар. Вокруг нее обвили шершавый шнурок, перехлестывая и затягивая аккурат возле кадыка. Мальчишка был в восторге. И он готов был находиться в том блаженном состоянии, что предвещало столь разительно приятное удушье, весь ускользающий день и до самого утра. Штаны спали с него моментально, к ним присоединилось и белье, брюки Ховарда сползли к коленям, стянулись ниже и там и остались. Частично лишенный воздуха и этим же подстегнутый, Беллами оседал мужские бедра и активно двигался на них, проявляя себя в высшей степени заинтересованным. Его ладони упирались в грудь Доминика, пальцы хватались за ключицы, и внутри все горело. Израненные прежде колени терлись об ковер, беспощадно получая новые мозоли. На шее привлекательным ободком образовывался синяк. Кислорода в легких становилось все меньше. Доминик двигался в размеренном темпе, с каждым разом все глубже входя в Мэтта. Тот подскакивал, цеплялся за плечи, вздыхал с броским удивлением, но после всего насаживался сильнее, высоко стонал и улыбался сумасшедшей улыбкой. Эмоции терзали его, насмехаясь над потрепанной душонкой. Еще немного – истерика. Ховард находился в ужасающем потрясении, наблюдая за разворачивающейся картиной: ерзающий на его бедрах мальчишка, загнанный в угол самосознания, и эти громкоголосые постанывания, атомные слезы стекали по загорелым щекам. Поразительно. Заблудившись в экстазе, Мэттью не спешил искать дорогу обратно. Ему нравилось в той дремучей чаще, куда завел его Доминик. Доминику нравилось петлять с Беллами по пустынным местам, взяв мальчонку за руку. Оба они были на пути к смерти. К самой, пожалуй, эффектной. Шнурок продолжал затягиваться. Крики становились хриплыми и безжизненными. Слезы пересыхали вместе с горлом. – Туже, – скомандовал Мэттью, и его ногти прошлись по щеке Ховарда, оставляя пару царапин. Тот среагировал в два счета. Истошный вздох, изданный парнем, прокрался по всей квартире и отразился эхом. – Еще ту… Туже! – вскрикнул мальчишка, вдобавок ко всему усилив движения и ускорившись. Он насаживался на член Доминика с таким энтузиазмом, будто от этого зависела вся его жизнь. – Ты дразнишь меня моей самой главной мечтой, – прохрипел Ховард, разумеется, выполняя соблазнительную просьбу и натягивая веревку. – Убить? – Убить. Слезы хлынули из голубых глаз, и дыхание прерывалось. Мэттью больше не мог кричать или стонать, и из груди у него вырывались безнадежные визги, приглушенные, опустошенные. Искаженное восприятие превращало это в крики чаек. Где-то сзади оставался порт Велл, парусники барселонской гавани, но для Беллами все перестало существовать в один миг. Доминик перетянул. Ослабнув, мальчишка вдруг стал ватным и тяжело свалился, падая лицом на пол. Ховард опешил – его разум тоже был погребен под слоями влажного густого тумана, и выбраться с тех полей, где они только что гуляли вдвоем, оказалось дьявольски сложно. Дернув за веревку, он освободил посиневшую шею и одновременно с этим вышел из Мэтта. Парнишка сравнялся с полом. Передавленная кожа млела темно-фиолетовой полоской. Вцепившись в его плечо, Доминик принялся трясти парня, приводя в чувства. Тот не откашливался и даже не надеялся на спасительный вздох. Все это было ему не нужно. Незачем дышать, незачем жить. Доминик ударил его по щеке. Несколько отрезвив, ему удалось выбить первый вздох. Поводив пальцами по спине, Ховард надавил на ложбинку между шеей и плечом. Встряска. Еще одна пощечина – и Беллами был почти что здесь. Но до него еще слишком далеко, слишком далеко. Раздался сухой кашель. Мэтт надрывался, кряхтя и старательно пытаясь связать пару слов. Это была фраза, которая обеспечивала парню шанс на возвращение в реальность и восстановление. Но прежде они должны встретиться с их родимой смертью. – Не… Не останавливайся, – выкашлял он, упираясь в жесткий ковер. Доминик обомлел, пристраиваясь сверху и нависая над покрасневшей шеей, опускаясь к ней губами. Смех ударил Беллами. – Ты точно рехнулся, – вовремя заметил Доминик, – еще со времен Лейпцига. Мысли вслух сопровождались резкими движениями. Нет, Ховард не станет жалеть мальчишку и бегать перед ним, если тот пострадал от своей же прихоти. Ховард не будет переживать и морочить себе голову, ведь он всегда знает, как не переборщить и вовремя остановиться. Если, конечно, исключения не встанут на пути. – Доминик… – прозвучало умоляюще, и Мэтт колыхнул бедрами вверх, желая ощутить член внутри. – Ты же, блять, маленький извращенец, – шепнул тот, входя в мальчишку. Его ладони накрывали прижатые к полу руки Беллами. Так было спокойнее. – Весь в тебя, – и дерзость вновь блистала во всем своем поганом свете. Казалось, от толчков содрогался весь пол. Журнальный столик пошатывался, ковер шел волной, натиралась кожа, старые мозоли ранами открывались заново и саднили пуще прежнего. Боль отсутствовала, когда самым главным оставалось обеспечение удовольствием. Все или ничего. Все силы были брошены ради наслаждения, и не получить приз казалось бы величайшей глупостью. Ховард упирался лбом в плечи Беллами, вдавленного в пол, и вколачивался в него что было мочи. Одобрительные стоны затухали, крики давно прекратились, и Мэттью лишь дышал учащенно, изредка позволяя себе проронить особенно завораживающий вздох. Он был измучен. Его энергия иссякала, но он бился до последнего. Как учил Доминик. Ховард же окончательно обезумел, потеряв последний здравый смысл. В его голове все смешалось, и незачем больше говорить о самообладании и прочих пунктах самоконтроля – такого понятия там и вовсе не существовало. Все сгорело. Все осыпалось пеплом прошлого и будущего, все кружилось в вихре урагана. Ховард не мог сдерживать себя и утаивать мысли внутри. Все до единого, что в нем было, шло наружу. – Мне нравится входить в тебя, – он толкался равномерно, наладив темп на средней скорости и выяснив, что нашел идеальный угол проникновения. Мэтт под ним ало вздохнул. – Мне нравится твоя задница, – внушительный толчок. – Я люблю твое тело. Теряя себя, Доминик полез целовать Беллами везде, куда только доставали его губы и мог дотронуться онемевший язык. – Люблю твои плечи. Касание пришлось на кожу между шеей и лопатками. – Бедра. Прижавшись на усталое мгновение, Ховард замер в Мэттью, пропуская несколько налаженных движений. Поцелуями обсыпалась шея. – Скулы, – прошептал он на ухо мальчишке, и шершавые губы примкнули к виску, оставляя под ним влажные следы. Беллами протяжно застонал. Он выгнулся, словно следуя на зов Доминика. Невозможно было противостоять, когда в голове играла столь сладкая песня. – Я люблю трахать тебя, – искушенно произнес Ховард, и чувствовалось, что силы в нем сгорали. Он был близко. – Люблю любить тебя, – слова обрушились нежным шорохом. Изможденный Мэттью начал ерзать под ним, и совместными усилиями тесные движения превратились в бешеную гонку. Беллами знал, что Доминик уже был готов кончить, ведь мужские руки тряслись, дыхание горело раскаленным воздухом по плечам, а пальцы буквально разрывали ладони мальчишки. Собрав всю свою волю, парень сжал руки Ховарда и начал усиленно покачивать бедрами навстречу, и оба они застонали как в первый раз. Разгорался пожар. Все стиралось, затекало, все полыхало, но снаружи по-прежнему было прохладно, и хотелось тепла. Промешкавшись, стоны запаздывали. Замедленная реакция не позволяла отличить трение кожи от вздоха, а шум затухающего дождя от биения сердца. Испытание заканчивалось. День близился к концу. – Я люблю тебя, – сдавленно выкрикнул Доминик, содрогаясь и изливаясь в Мэттью, и все его тело обмякло. Он чувствовал себя погибшим, падая на мальчишку и спасительно касаясь горячей щекой холодного плеча. Беллами кончил в тот же момент, и они тряслись вместе, так и шагая в пропасть, державшись за руки. Был последний день июня, когда они пришли в себя и оправились от потери сознания. Такой же день, как был ровно год назад, когда их веселой лондонской сказке пришел конец, застучавший каблуками туфель Мэрилин Беллами. Прошел ровно год – и они лежали на полу гостиной в совершенно другом городе совершенно другой страны, с изувеченными улыбками на лице переглядываясь, ласково касаясь друг друга кончиками пальцев, и оба понимали, что они пережили этот жестокий год. Они все еще были вместе. Испытание заканчивалось. Июнь близился к концу. Было первое июля, как когда прозвучал первый выстрел в Эдинбурге. Из барселонского порта Велл отошел частный корабль, погрузивший Мерседес и еще несколько дорогостоящих машин, окна каждой из которых были затонированы, а на колесах замерли диски Вальд-Интернэшнл. Первоначальный курс был взят на юг. Построенный маршрут мог осилить не каждый корабль, отходящий от берегов Испании. На носу стояли две фигуры, задумчиво глядящие вдаль и прощающиеся с засыпанной светлым песком Барселонетой. Они утопали в закате черными как ночь силуэтами и определенно точно знали: куда угодно, но не в Лондон. Лондон еще только впереди. Далеко. Слишком.