The Great Shipwreck of Life

Порт, Хэмптон, Виргиния, Соединенные Штаты Америки

В порту Хэмптон, что независимо существует в Виргинии, было солнечно, а в воздухе ощущалась неизведанная тяжесть, когда к дальнему дебаркадеру пришвартовался неприметный белый корабль. Кнехты задушили крепким канатом и сбросили его к причальным пушкам. Судно обслуживали совершенно иные люди, не походившие на простых работяг, что привлекало лишнее внимание. Впрочем, мало кто осмеливался взглянуть в ту сторону. Ни один работник в изношенной синей форме не посмел приблизиться к зашедшему в порт кораблю, принципиально ничем не отличающемуся от типичного гражданского ролкера ограниченной загрузки. Быть может, каждый стоявший зевака и продолжил бы считать корабль вполне обыкновенным судном. Быть может, никакого внимания он и вовсе не привлекал и не привлек бы далее, если не видеть, с какой скоростью матово-черный Мерседес в числе первых сорвался с аппарели и помчался по дороге, скрываясь из Хэмптона. По-прежнему светило солнце, но со стороны Мэриленда уже надвигалась плотная туча, предвещающая шторм. Темные очки опущены на глаза, в салоне громко играет музыка, и Атлантический океан остается далеко за спиной, как и сворачивающие по своим трассам автомобили, также съехавшие с аппарели таинственного корабля. У всех свои дела. Свои штаты, свои города, свои прибранные кварталы, в большинстве из которых грядущей ночью станет на как минимум одного человека меньше. Мы не будем следить за всеми. К черту Нью-Йорк, погасший пламенем заката где-то справа, к черту обогнутый по кривой линии Вашингтон. Приблизим нашу окровавленную карту и рассмотрим тех, кто был уже на подъезде к пенсильванскому Питтсбургу, намечая свой путь на штат Мичиган.

*** Хайвэй 70, Сомерсет, Пенсильвания, Соединенные Штаты Америки

Убавленная музыка, настигший вместе с ночью легкий дождь, так и не скинутые солнцезащитные очки, табачный дым, приглушенные разговоры – вот все то, что создавало особенную атмосферу американского вечера. До конечного пункта оставалось еще порядка трех с половиной сотен миль, и за это время предстояло разорвать июль пополам, выкидывая истекшие две недели из багажника прямиком на межштатную автомагистраль. Дорога ни в коем случае не утомляла, однажды показав все свои плюсы и успев полюбиться за долгое время. Мистер Ховард едва ли касался руля, поворачивая его буквально кончиками пальцев, и все слушал Мэттью, который прекрасно знал, что Доминик внимал каждое его слово, но отвечать намерен не был. Уж больно восхитительна эта односторонняя тишина. Периодами проваливаясь в сон, еще не успев осознать, что время имело свойство меняться в зависимости от того или иного часового пояса, Беллами находил в себе силы на вопросы. Сперва они не озвучивались, и он глотал их вместе с частью сигаретного дыма, после тщетно выдыхая горькие остатки. Неделя в океане порядком измотала, отчего курить хотелось неимоверно, и на составление диалога или попытки к этому времени отводилось мало. В промежутки между затяжкой и наблюдением за развевающимся дымом всплывало достаточно много мыслей. Воспоминания, фотографии, единожды даже дежавю как самоирония уставшего мозга. Рано или поздно захочется спросить. – Когда ты научился говорить по-французски? – спокойно задал Мэтт, выпуская струйку дыма в открытое окно. В лицо приятно моросил прохладный дождь. – А разве я учился? – будто ожидавший этого вопроса, перехватил Доминик, не отвлекаясь от погруженной в полумрак дороги. – Да нет, – хмыкнул парень. Пять месяцев прошло, а в его голове всплыли занимательные факты. – Я просто вспомнил… Францию. Без сожаления и придавленной меланхолии, без единого намека на грусть о прошедшем времени. Из уст Мэттью это прозвучало как-то по-особенному, и нельзя было подобрать слов: ни красиво, ни холодно, ни печально. – О, малыш, – совершенно так же непонятно проговорил Ховард. – Тогда… – Тогда. – Я и сам не представляю, откуда во мне взялись те слова, – продолжал он, едва ли взглянув на своего пассажира. – Я не знаю, но отчетливо помню, что понимал тебя. Каждое твое слово, – с твердой уверенностью отметил Доминик, и его лицо будто бы не изменилось. Куда все делось? – Я не сказать чтобы много говорил, – пожали плечами. Это заставило повернуться. Так, показать глазами, что лучше бы в такие размеренные моменты не вставлять подобные фразочки. – Каждое слово, Мэтт. Отдельно. Много раз, – буквально выдавил Ховард, чеканя слова, от чего вдоль позвоночника мальчишки пробежали мурашки. Он знал эти чувства. Этот голос. Ничто никуда не девалось, все на своих местах. Отлично. – Тогда что с испанским? – поинтересовались бездумно и сонно и даже не стали потешаться. Доминик хмыкнул, переходя на смех. Скорее усталый, чем осознанно осуждающий. – Мы в Америке. Так, на заметку, – напомнили Беллами, и это заставило парня засмеяться за компанию. – Английский знаешь? – Ховард улыбнулся ему, но эмоция тут же погасла, исчезая, будто ее и не было. Взгляд пропал, внимание было вновь брошено на дорогу, и Мэттью вдруг почувствовал себя оставленным, но это не помешало ему выдохнуть свое долгожданное заключение. – Te amo*, – ухмыльнулся он и мгновенно остыл, обращая взор к бесконечным фонарям и дремлющим ветрякам, восставшим посреди темных полей. Беллами не стал дожидаться ответа, потому как знал, что это было бессмысленным. Доминик промолчал, наконец обхватив руль и сосредоточившись на дороге, сверяясь с навигатором в прикрепленном на панель передач телефоне. Все верно. Ховард проехал Питтсбург и через пятьсот метров перейдет с семьдесят шестой магистрали на восьмидесятую, которая приблизит их к Мичигану. Все верно. Он не ответил Мэтту, потому что в этом действительно не было смысла. Все верно. Они слишком далеко от дома, чтобы вести себя естественно.

***

Black Rebel Motorcycle Club – Red Eyes and Tears

Корктаун, Детройт, Уэйн, Мичиган, Соединенные Штаты Америки

Среди обломков прошлого столетия, расщепляясь на упадочные гетто и обрамляя город неблагополучием, прятались здания, расставленные вдоль шоссейной Трамбулл-стрит. Считавшийся одним из центральных кварталов, Корктаун носил ирландское название и всеми способами намекал о том, кто же обитал в самой его глубинке. Именно оттуда, из заурядного дешевого отеля, коих по увядающему городу было, на удивление, немало, и исходили все самые главные идеи, озвучиваемые Детройтским товариществом. Именно в этот заурядный дешевый отель, именно за самыми главными идеями и новыми обсуждениями Ховард с Беллами и приехали первым делом. Штат Мичиган достигнут. Остановка – Детройт. Доминик вышел из машины, окунаясь в воздух ночного города, и наклонил шею вбок до хруста, корчась от того, как противно было ощущение затекших суставов. Мэттью, так и не задремав по пути, подошел вслед за ним и тоже обратил свой взгляд к отелю, напротив которого они стояли. Невысокое темное здание, новое, современное. Как-то и не верилось, что после долгих месяцев в квартирах Европы, после чертового Баттерси и даже после апартаментов в Копенгагене они останавливались в самом обыкновенном гостевом доме. Наверное, это и позволило обоим так расслабленно выдохнуть. – Идем? – спросил Ховард, оборачиваясь к парню. В руках он крутил автомобильные ключи. – Нас ждут? – Нас ждут всегда и везде, – и Доминик улыбчиво качнул головой, приглашая сонного, но довольного ответом Беллами вслед за собой. Если бы обстоятельства того требовали, Ховард нашел бы массу причин, по которым им было жизненно необходимо первым же делом метнуться в Детройт. Никакие объяснения были не нужны, да и, в любом случае, никто на этом не настоял бы, когда у Доминика был повод – встреча с Винсентом. Да, их ждали всегда и везде, но здесь было не испорченное желчью гостеприимство и искреннее желание повидаться с коллегой. Не с теми пустыми людьми, не с омерзительными личностями, которых еще предстоит встретить. С настоящим человеком. Винсент владел частью отеля, что для американской стороны ирландской мафии было как вращение Земли вокруг Солнца – делом столь простым, что более закономерных вещей уже не существовало. В отличие от большинства зазнавшихся членов сообщества, Винсент не вел себя как последняя скотина и весь отдавался и семье, и товариществу, и друзьям, если у него такие были. И, исходя из своих же собственных принципов, он не мог не пригласить и не ждать Ховарда, предложив своего рода услугу еще в декабре на вечере в Карлтон-хаус. Он был несказанно рад видеть Доминика в холле отеля Трамбулл-энд-Портер, когда тот, завидев Винсента с самого порога и неподдельно улыбаясь, появился в дверях вместе с Мэттом. – Ховард! – он подскочил с кресла, поправляя темный пиджак, застегнутый только на среднюю пуговицу. На лице Винсента заиграло радостное облегчение, и с этими чувствами, как и с мыслями, он направился к Доминику и Мэттью. В сообществе все звали мистера Ховарда по фамилии – у них так было принято всегда, еще с давних пор. Для него же фамилий – кроме одной, разумеется, – не существовало, и это при условии, что обращался к кому-то из «своих» он крайне редко. Лишь самые наглые, кто-то вроде гадких Лоуренса или Даниэля, кидали в Доминика его собственное имя, делая это более с целью подразнить. И тот уже не обращал внимания. Как и не удостаивал им всех подряд. – Вы давно приехали? – для человека, ждущего своих гостей в третьем часу ночи, Винсент выглядел невероятно бодрым и доброжелательным. Рукопожатие, которым он поприветствовал Ховарда, было решительным и теплым. Он обратил к молчащему Мэтту недолгий взгляд, не задерживаясь из интереса и колкой неожиданности, и тут же вернулся к вопросу. – Только что, – ответил Ховард, покосившись на Беллами, который еще не был представлен. Он прочистил горло, повернувшись к тому, и поймал замешкавшийся взор, утонувший в ожидании. – Мэттью, – назвал он мальчишку Винсенту, учтиво кивая в его сторону, и Мэтту тут же улыбнулись. – Винсент, – мужчина протянул парню руку, чтобы вежливо утвердить знакомство, при том непосредственность и тактичность в одном лице улыбались Беллами. Тот, среагировав гораздо быстрее, чем ожидал сам, ответил на рукопожатие слабо, но уверенно. В ту секунду мальчишка смотрел Винсенту в глаза, и в голове пронеслась неосознанная мысль. Мэттью почему-то гораздо яснее уловил, что этому человеку можно было доверять. – Вы наверняка устали, – осведомился Винсент, глядя на своих гостей. Да, мешки под глазами от бессонных ночей, уставшее выражение лица и некоторая заторможенность реакции, так или иначе, имели место быть; особенно ярко это было заметно в Мэтте. – Оставим все на завтра, если вы не против. Не будем здесь стоять, – он улыбнулся, качая головой в сторону лифта. – Пойдемте, я вас провожу. Доминик бойко кивнул, усмехнувшись, не оставшись без впечатления от столь радушного приема. В тот момент он был как никогда рад видеть кого-то из сообщества. Идущий вслед за Ховардом, Беллами едва ли уловил смену обстановки, и Америка для него пока представала все той же Барселоной, пускай отличающейся практически по всем пунктам. Желая как можно скорее очутиться в постели, мальчишка, не подозревая того, отложил все мысли до завтра, и его ватная от непонимания голова отключилась уже где-то в лифте, между вторым и третьим этажами. Доминик, улыбаясь вместе с оставшимся в коридоре Винсентом, завел в предоставленный номер Мэттью, уже находившегося в пагубном состоянии полудремы. Парню потребовалась пара секунд, чтобы окончательно забыться. – Ховард, – позвали того, как только он накинул на мальчишку одеяло и повернулся к незакрытой двери. – Я буду в дальнем номере по коридору, – предупредили Доминика, и раздались приглушенные шаги, неспешно уходящие в указанную сторону. Ховард задвинул сумку с вещами под кровать и покинул номер, аккуратно прикрывая за собой дверь. Несмотря на то, что было сказано об оставлении всех дел и разговоров на завтрашний день, оба – Винсент и Доминик – понимали, что были вещи, которые требовали обсуждения как можно раньше. Буквально парочка слов о сотрудничестве, только формальности – ответ ирландской мафии на предложения, выдвинутые Детройтским сообществом в декабре прошлого года. Нечто вроде сугубо конфиденциального послания, которое Энтони Картер, как советник сообщества и босс с другой стороны, доверил Доминику, попросив передать непосредственно Винсенту. Никакой воды, никаких обходных слов и затягивающихся пауз – так просто и по делу. Если бы Ховарду поручили изложить мысль всего одним словом, он бы справился идеально, сказав четко и прямо: «договор». Обойдясь без сложных конструкций, так же легко, как и начали, они перешли к совершенно обыденному разговору. Осведомленность насчет внутренних и внешних дел сообществ плавно перетекла во что-то рутинное, вроде вопросов о жизни. Стакан скотча делал все за собеседников, смягчая обороты и уводя диалог в утро, вместе с этим погружая их в куда более дружескую атмосферу, хоть Доминик и Винсент никогда не были столь близки. – Я, конечно, многое знаю и многое понял, – произнес последний. Ховард же прекрасно догадывался, о чем пойдет речь, и готов был ответить уже сейчас. – Да, это не мое дело, но все равно спрошу. Ты можешь не отвечать, – напомнил Винсент, подтверждая свои слова деликатным движением руки, приподнимая почти осушенный стакан. – Кто Мэттью? – задал он без напряжения. Доминик хмыкнул – именно этого он и ожидал. Машинально притупив взгляд и в задумчивом жесте прислонив к подбородку и губам большой и указательный пальцы, он шумно выдохнул и глянул на Винсента: – Он всего лишь мелкий мальчишка, – вполне серьезно ответил Ховард, но глаза его выдавали: разоблачали, как Мэттью был ему дорог. – Не всего лишь, если ты его сюда притащил, – рассмеялись почти удовлетворенно, но тут же продолжили спокойным голосом. – С собой. Повисло молчание, рассчитанное ровно на глоток каждому. Доминик на мгновение представил себе спящего мальчишку, распластавшегося на всю кровать. Когда Ховард пойдет в номер, будет уже достаточно светло, и Мэттью будет хрипло ворчать сквозь сон, потому что Доминик без церемоний сдвинет его на честно положенную половину. Все это подарило ему счастливую улыбку, померкшую вместе со следующим глотком, но оставшуюся на душе. – Где вы были до этого? – продолжил Винсент, уходя от личностей. Он улыбнулся, заметив Доминика в мечтательном моменте. – Уже заехали к Лоуренсу? – Барселона, – произнес Ховард отстраненно, и его задумчивый взгляд уперся в стену, будто там была карта их поездок. – Амстердам, Авиньон. Так, отдыхали, – он сделал ничего не значащий взмах руки, и на дне стакана всплеснулся скотч. – Лоуренса видеть не хочу, до сих пор тошнит. – Есть такое, – поддерживающе кивнул Винсент, узнавая в словах Доминика собственное презрение. – Мне ли не знать. Он продолжал кивать еще какое-то мгновение, пока не опустошил стакан и не поставил его на круглый столик, отделяющий два кресла. За окном светало. Разговору стоило бы подходить к концу, ведь впереди была еще половина лета, которую Ховард с Беллами планировали провести в Детройте. На слова времени хватит. Как всегда хватало. Винсент так и продолжал кивать некоторое мгновение в молчании, и только потом он вдруг переменил голос на более тихий и низкий, и обращение к Доминику прозвучало гораздо интимнее, чем первоначальный вопрос: – Видеть бы тебе со стороны, как ты на него смотришь. Ховард повернулся к приятелю, смотря с туманным непониманием, хотя заранее было известно, что он успел уже тысячу и один раз подумать на того, о ком и шла речь. – На Мэттью, – восполнили пробел. Привычная усмешка перекрыла любые паузы. – Даже Энтони мне такого не говорил. Ну, ты у нас давно осмелел? – Доминик двинул ногой с целью шуточно пнуть Винсента, но не дотянулся. Так или иначе, смех говорил за любые действия. – Картер такого никогда и не скажет, слишком уж обходительный, – уточнил Винсент, улыбаясь не меньше Ховарда. – Но видит он лучше всех, – и снова закивал головой, уводя взгляд к окну. – Хотел бы я обладать его способностью не говорить того, что думаю. Кажется, он профессионально этому обучен, – заключил он со смешком. Доминик посмотрел на него с расположением. Ему захотелось озвучить свои выводы – час выдался подходящим. – Я рад, что ты не такой, как все эти из Чикаго, Нью-Йорка, чертового Вегаса, – вдруг обронил он. – С тобой хоть что-то обсудить можно. И тебе можно рассказать, что мальчишка не просто так, – дополнил Доминик, делая последний глоток. – Совсем не просто, – убедился Винсент. – Издалека видно, – он взглянул на Ховарда, подумав о сказанных им словах, и также позволил себе обронить несколько фраз. – Слушай, я тебя ведь совсем не знаю, если так, по-честному. А это печально, – он дернул головой вместо обычного кивка – было видно, что скотч несколько подействовал. – Всегда было интересно увидеть тебя другим. И Мэттью, знаешь, он этому способствует, он раскрывает тебя иначе. – Ты пойдешь в дом? – поинтересовался мужчина, круто поворачивая к другой теме. Они оба поняли, что Доминик имел в виду. Винсент потух. – В декабре, после съезда, – сказал он так, будто это было для него приглашением на казнь. – Решился-таки. Вы? – Я еще думаю, – объяснил Ховард, будто обремененный горящей на горизонте возможностью «пойти в дом». Даже заглянуть в старые квартиры в Тинмуте ему было легче, если уж проводить столь узкие параллели. – Ладно, давай, иди, – спохватился Винсент, взяв на себя обязанность закончить разговор, – не оставляй парня одного. Он еще заскучает. Это же комканный Детройт, тут даже в отелях делать нечего! – чуть не воскликнул тот, так отзываясь о родном и любимом городе. Да, смех отвечал вместо любых действий. Доминик кивнул, вздохнув устало, и поднялся с кресла. – Карту баров могу тебе на ладони нарисовать, – бросили вслед вместо уже неуместного пожелания доброй ночи. Ховард хмыкнул, прикрывая глаза, и махнул рукой, уже выходя в коридор. – Удачи! Еще один кивок – и улыбка пропала, раньше Доминика отходя ко сну. Ховард смотрел на дверь их с Мэттью номера, приближаясь к нему, и в голове вновь представали воображаемые кадры, которых он еще не видел. Через минуту раздался протестующий хрип мальчишки, через полторы Ховард уже задернул шторы, скинул одежду и лег рядом с Беллами, в ту же секунду засыпая. Утром они проснутся с одной мыслью на двоих: мы в Америке! И посещать их эта мысль будет еще очень много раз.

***

Остаток июля и весь август они гуляли по пустынным улицам и бродили по заброшенным зданиям, походя на отчаянно свихнувшихся людей, которые появлялись в городе лишь по вечерам. Дни бежали быстро, но не мимо, и это не могло не воодушевлять. С каждой новой прогулкой Доминик и Мэттью будто начинали чувствовать что-то новое, сверх прежних ощущений, но никто из двоих не мог дать этому названия или элементарного объяснения. Они едва ли брались говорить об этом, но оба прекрасно понимали, что было нечто развивающееся, а значит, была недостигнутая вершина. Нередко та самая недостигнутая вершина превращалась в пик, который оказывался нереально близко. Тогда чувства обретали привкус смятения – чаще всего это происходило в ночное время, когда атмосфера в номере отеля становилась совершенно другой. Как это обыкновенно бывает, температура повышалась, все внутри закипало, сердце билось чаще. Самым искренним фактором близости всегда являлось сбитое или перехваченное дыхание, и задохнуться ночью было как никогда просто. Ховард испытывал парня, проверяя его на стойкость. Оба они знали, что будет дальше, после Детройта. Не молниеносно, не так сразу, а через какой-то промежуток времени; возможно, им придется изъездить еще парочку штатов, а лично Мэтту – перезнакомиться с едва ли не половиной известных членов их сообщества, в которое парень плавно входил. Они оба знали, к чему нужно было готовиться, и своего рода страсти, происходившие за зашторенными окнами, нередко принимали даже опасные обороты. Ради выработки адреналина и становления страха как чего-то до боли привычного – будто не хватило Лондона – они шли на все, что только приходило в голову. И Беллами кинулся бы выполнять что угодно, когда мелкие испытания превращались в прелюдию. Он готов был жевать медные пули и глотать остывающую кровь, стоило только Доминику провести дулом пистолета по его оголенным задранными шортами бедрам. Сжечь ради мистера Ховарда все мосты? Да. Взорвать целый город, чтобы похоронить развалины под пеплом и слоем пыли? Безусловно. Убить ради него? Запросто. Но в Детройте Мэттью ни разу не привел в действие свой пистолет, если говорить про весьма известное назначение. Тренировки проходили в заросших старыми ветвями гетто, запас патронов, казалось, был рассчитан на целую вечность вперед и пару лет в придачу, но мальчишке чего-то не хватало. Да, он был готов, но какого-то вещества – и он чувствовал, что одного-единственного, – в нем было недостаточно. И первое убийство в Америке стало делом рук Доминика.

***

Тикающие часы, приглушенный свет далеко стоящей настольной лампы, полнейшее безмолвие. Комната была похоронена под тишиной. Глубокая ночь августа, едва ли почернело. Как год назад, но уже не в Англии. Ховард упал в кресло справа от кровати, что было ближе к двери; его расслабленность полыхала так яро, и было удивительно, что сидение под ним не начало плавиться. Спокойный, стабильный. Непринужденный, если угодно. Глаза выдавали. Напротив него, распластавшись в другом кресле, полулежа молчал Мэттью. Он не дрыгал ногой, не отстукивал деревянный ритм по подлокотнику, и даже сопение вдруг прекратилось. Его взор в кои-то веки перестал блуждать по стенам и потолку, сердце замерло, а в голове едва ли зрела мысль. Хоть бы одна, хоть единственная. Благо, что-то бурлило. Возможно, недостающее чувство, высокая концентрация которого была так необходима. Все лучше пустоты. Но что лучше молчания? – Это все? – нежданно буркнул Беллами, сохранив ледяное выражение лица. Даже глазом не моргнул. – Серьезно? – тон сменился, подпрыгнув выше. Зрачки замельтешили, расширяясь. Дернулась дрожащая нога, неудобно перекинутая через подлокотник. – Вот так просто? – А что еще должно здесь быть? – спрашивал Доминик, не пошевелившись. Ему не было интересно, что происходило вокруг. Он ушел в себя. К сожалению, даже от Мэтта. – Мы давно не убивали, – мальчишка вздохнул впервые за долгое время – дышать было тяжело. Как назло перед глазами тут же начали проноситься воспоминания в виде эффектных фотографий, никогда никем так и не сделанных. Кинопленки, щелчки камеры. Воображаемое прошлое, в котором Беллами жил время от времени. В ответ раздался гнусный смешок. Какой-то печальный и сдавленный, понурый. Изнутри. Как крик. – Скольких ты убил? – вопрос звучал бы мягче, если бы не сопровождался столь алчной усмешкой. Будто бы они состязались, кто впитал в себя больше душ, выманив их из пустых тел стальными миллиметрами тяжелого оружия. Воспоминания. Моментальные фото, оставленные следователям или потомкам, брошенные на пол в одной из квартир Гамбурга. Закоулки портовой Германии. Темные кварталы Лейпцига. Шлюхи. Сырость, затхлость, необходимость приткнуться на ночь. Выстрел. Еще. Еще. Еще. – Десять, двадцать, – хрипло опустил парень, качнув ногой. Столь беспамятно и апатично эти слова полетели с его губ, будто это не он полминуты назад спохватился, что человек, с которым он провел практически каждый день прошедшего года от начала до конца, убил другого человека. Голова непроизвольно наклонилась в сторону спинки кресла, прилегая к ней. Щека укололась об бархат велюра. – Тридцать? Я не считал. – А я сбился со счету после первой сотни, – отчужденным голосом произнес Ховард. Зрачки колыхнулись. – Лет пять назад, – неглубокий вздох, перевод взгляда к Мэтту, вялое движение руки. Он выглядел измотанным, словно преодолел расстояние от Детройта до Лондона и обратно. Вплавь. – Для меня это не имеет значения, – выдал Доминик очевидное. Очевидной интонацией. Усмешка раздалась с другой стороны. Беллами дернулся, лениво меняя положение. Он закинул обе ноги на подлокотник, плотнее вжался в спинку кресла и призывно глядел на Ховарда. Хотел смотреть ему в глаза. – А я? Меня убьешь и тоже ничего? – наглая улыбочка задержалась дольше положенного. Теперь дернулся и Доминик. Выпрямился, сел удобнее, сжал один подлокотник затекшими пальцами. Был готов к нападению. – Больше никаких убийств, – объяснил он чуть ли не приказным тоном. – Это не убийства, а гонка, где побеждает сильнейший, – он процедил сквозь зубы. Леность отошла, и эмоции начали одолевать стальные нервы. Впрочем, уже поржавевшие в некоторых местах. – Ты не в жертвах, – напомнили строго. – Не будешь. Не для меня. Мэттью ухмыльнулся. Было приятно слышать столь живительные слова снова и снова. Еще бы, разве не чудесно, когда тебя обещали оставить в живых, покуда будет такая возможность? – Ты в курсе этого всего. Понимаешь? – Понимаю, – выдавил Мэтт, утомленным голосом донося до Ховарда свои чувства на этот счет. – Все люди врут, и ты прекрасно знаешь это. Я тебе врать не буду. Смотрели убедительно. Огонька не хватило. – Уверен, что не соврал сейчас? – опрометчиво кинул Беллами, и это было практически ощутимой пощечиной Доминику. Тот напрягся, сдавливая подлокотники уже двумя руками. Рывок – и Ховард сидел на краю кресла, и его глаза полыхали так ярко, что Мэттью обжигало. Прямо по щеке, исколотой велюровой тканью. – Ты во мне сомневаешься? – подбитый недоверием, агрессивно задал тот, призывно смотря на мальчишку. В этот же момент, заканчивая с подобающей интонацией, он вскочил на ноги и в два счета обогнул препятствующую кровать. – Сомневаешься?! – спросил он с новым приливом злости, и расстояние между ними стало ничтожным. – Нет, Доминик, – лишь слабо колыхнувшись, ответили честно и спокойно. Было, у кого поучиться. Ховард ударил Беллами взглядом и резко отвернулся, отходя к стене. – Не нужно во мне сомневаться, – отчеканил он, справляясь с дикостью, ползущей из глубин души. – Я держу свое слово. Помнишь людей из Детройта? – и глаза снова смотрели в глаза. – Так вот мы в Детройте. Помнишь, кем является Энтони? – зрачки Беллами расширились. Лучше бы Ховард избил его физически. Шквал эмоций настигал Доминика. Ему хотелось заорать на парня, но он знал, что не мог. Мэттью также знал, что он не мог себе этого позволить. Слишком сильно сковывало нечто, томящееся между ребер. Это не описать словами. Ни криком, ни визгом. – Год назад, тогда, еще в Эдинбурге, я пообещал, – обронил он и начал ходить взад-вперед вдоль кровати, не поднимая взгляда на Беллами. Тот забеспокоился только теперь. – Ты вернул меня в эту игру, – парнишку удостоили взором на долю секунды. Этого хватило, чтобы все впитать и попытаться утихомирить Ховарда хоть на ничтожный крик, рвущийся изнутри. – А я втянул в нее тебя. Взгляд Доминика еще никогда не был столь безнадежен. Стоило мальчишке лишь на секунду остаться в этих обремененных ношей под сердцем, обязанностями и обещаниями глазах, как в сердце кольнуло. Это родилась идея. Мэтт знал, что нужно было сказать, чтобы хоть как-то подбодрить Ховарда. Чтобы тот не считал себя убийцей Беллами. Эти мысли были ему ночным кошмаром. – Вся жизнь – игра, – невинно произнес парень, приподнимаясь на кресле и обращая на себя все внимание Доминика. В ответ хмыкнули. Гордились. – Сыграем? – не хватало лишь протянутой руки. – Сыграем, – и Мэттью протянул руку, при помощи Ховарда соскакивая с кресла и оказываясь в объятиях, ставших последними в Детройте. И август сгинул. И они, отправленные с новой информацией и запасом впечатлений до следующей остановки, снова были в дороге. Беллами еще раньше заметил, что Ховард стал неумолимо жестким, словно отдаление от Лондона делало его грубым и практически заново бесчувственным, хоть эмоции вроде бы и играли на сером лице. И возвращение к убийствам сыграло огромную роль, пускай Доминик и выглядел нетронутым; или хотел таким казаться. Прежде Мэтт был уверен, что прекрасно знал этого человека, но теперь, сидя рядом на пассажирском сидении и не горя особым желанием смотреть в сторону водителя, мальчишка понял: Доминик – тот самый человек, насчет которого он ошибался и будет ошибаться. Если угодно, всю жизнь. Раньше Беллами спокойно положил бы руку на подлокотник, и в большинстве случаев ее накрыли бы теплой заботливой ладонью. Чем глубже они вдавались в Соединенные Штаты, тем глубже становились заблуждения Мэтта. Теперь он не мог предугадывать действия мистера Ховарда, и оттого становилось интереснее. Прошлое возвращалось к ним сладкими песчинками. Американская дымка. Загадочность снова выходила на сцену, когда двое узнали друг друга насквозь. О да, ирония достигла своего высшего уровня. Но прежде чем отдать себя на растерзание любопытным сгнившим душонкам, они заслуживали отдыха. Не того, который длился с декабря. Теперь настоящего. Полноценного. И на обновленном автомобиле, достав в обломках некогда легендарного Детройта свеженький Ламборгини Галлардо благородного белого цвета, похоронив обкатанный Мерседес рядом с усопшим металлом, они угнали к северу Мичигана. Чтобы остановиться, вдохнуть чистый воздух и затеряться среди лесов.

***

Cold Body Radiation – Yes, Maybe The Stars

Бензи, Нортон-Мичиган, Мичиган, Соединенные Штаты Америки

И в сентябре они оставили машину в ближайшем пригороде и пошли путешествовать до Национального озерного парка, прихватив лишь сумку и гитару. Ничего лишнего было не нужно в этом странствии к берегам неизвестности, где поделенная между начерченными на карте странами территория, где шум прибоя и плескающиеся пенистые волны. Данный Винсентом старенький прицеп-кемпер, найденный в том же городке неподалеку, служил им жилищем целый месяц, периодически уступая легкой палатке, если позволяла погода. Успокаивающееся по ночам озеро Мичиган, согревающий костер, немного прибереженного вина и ни одной живой души, которая пожелала бы приблизиться к одиноко стоящему трейлеру, в котором двое нашли покой и друг друга. Такими вечерами Мэтт пел песни – свои и услышанные в пути, – наигрывая знакомые мотивы на гитаре, настроенной на слух. Одну из песен Доминик помнил отчетливее всех прочих – та самая, что была спета о любви еще давным-давно, прошлым маем, когда мальчишка и знать не знал, что это за чувство. Когда мальчишка застенчиво попросил Ховарда остаться в гостиной и не заглядывать в покрытую мраком тайны спальню, где обитала еще не вздернутая юность, где растворялись все вечерние мечты, сходившие с губ Мэттью вместе с возбужденным шепотом. Все это напоминало о том, с чего начался трудоемкий путь, на который требовалось огромное количество энергии, железная выдержка и готовность ко всему на свете. Доминик был готов еще тогда. В моменты, когда приходилось контролировать себя, чтобы не поддаться заманчиво-игривым словам и не спустить педаль газа раньше времени. Спокойствие стало не просто неотъемлемой частью их времяпровождения. Спокойствие обрело постоянство, убаюкивая их у костра и перенося внутрь прицепа, где скромная деревянная кровать оказывалась самой мягкой периной. Прижиматься друг к другу, чтобы согреться ненастной ночью, делить один спальник на двоих – да, это было прекрасно. Это было тем, что они по истине заслужили. Это был самый настоящий отдых, и друг от друга, как ни парадоксально, в первую же очередь. Они говорили очень мало, а если и заводили разговоры, то лишь приглушенно и по вечерам, беседуя о самом главном, сокровенном и личном. Им не нужны были слова. Давно нет. Они читали мысли друг друга: по глазам – как еще когда-то апрельско-майскими вечерами, – по дыханию, по прикосновениям. В такие минуты срывались самые непреднамеренные слова, и рождались предложения, строящиеся прямо во время произношения. Они говорили то, о чем думали. И даже вечно обладающий самим собой мистер Ховард нередко любил прикрыть глаза и поддаться этому чудотворному ощущению свободомыслия. Устроив мальчишку на своем плече, Доминик смотрел в темнеющее небо, вслушиваясь в треск углей. Беллами чувствовал, что Ховард стал чаще сглатывать слюну, что его дыхание участилось и сбилось до непредсказуемого ритма. Ожидались слова – любые. Над ними неслись перистые облака. Это навеивало множество воспоминаний. – Я бежал от себя, – вдруг произнес Ховард тихо, едва ли не шепча Мэтту о своих мыслях и желаниях высказаться. Он тихо вертел головой в разные стороны, показывая описываемую гонку: – Потом от тебя, потом за тобой, когда ты убегал от меня. За собой, к тебе, – мальчишка мог чувствовать щетину, щекочущую по лбу. – И только сейчас понимаю, что не нужно было куда-то бежать. Облегчение выразилось выдохом. Беллами знал, о чем говорил Доминик. – Кажется, этим я тебя и запутал. Придвинувшись ближе, мальчишка плотнее прижался к мужчине и попросил сделать объятия крепче, нуждаясь в тепле. Плед не спасал от гуляющего по земле ветра. – Я запутался сам, – осознанно проговорил Мэттью. – Кто, за кем, от кого, зачем. Не без твоей помощи, конечно, – усмешки были не такими колкими, как казались в Детройте. Обстановка смягчала. – Не без влияния. И все же, как бы быстро мы ни бегали… – От судьбы не убежишь, – закончил Ховард. Они хмыкнули в один момент, тут же перейдя на сдавленный от сонного состояния смех. Их объятия стали теплее. Интимнее. Когда двух людей опоясывает ниточка одной и той же мысли, невозможно оставить это без внимания. – Мне ведь ничего не нужно, на самом деле, – признался Беллами в очевидном, хрипло проговорив столь знакомые слова. – Ты подустал, вижу, – Доминик сжал мальчишеское плечо, передавая понимание и поддержку. – Ты не думай, что я о чем-то там забыл, что-то не запомнил. Недооцениваешь. Я помню все твои желания, как и все свои обещания. Это ни на секунду не пропадало во мне. – Спасибо. Вроде не устал, – благодарно принял Мэттью. Без сомнений, вполне адекватно. Ответы летели просто, незамедлительно сразу после косвенного или прямого вопроса. Детали имели решающее значение, но связь в широком смысле делала все за них. Можно было послать все к черту, обратить мелочи такими неважными, перестать замечать каждую песчинку, принесенную бризом с берега. Можно было, но в наблюдении открывалась своя прелесть, особого сорта. – Нас уже ждут в другом месте, – нехотя сказал Ховард, уже объясняя мальчишке все их планы. – Отдохнул? Замешкавшись и зашуршав пледом, Беллами ничего не ответил. Он не слушал про то, что пора ехать. Ему нравилось лежать так, пока ничего не тревожило, пока Доминик снова не начал калечить его морально и физически в порывах неустойчивости и особой раздражительности. – Я вдохнул то, ради чего мы сюда приехали. Спокойствие, – прошептал Ховард с растянутым восторгом. Такое необычайно нежное слово, состоящие из множества звуков, на которые расщеплялись незначительные буквы. Произносить его было вдвойне приятно, когда полностью осознаешь весь вложенный смысл. – Мы о нем уже и забыли, как оно пахнет. Уткнувшись в мужское плечо, Мэтт думал промолвить нечто красивое про вкус покоя и наслаждения, напомнить про блаженные поцелуи, но совершенно противоречивая, неуместная мысль была сформулирована и оглашена: – Я боюсь, что ты решишь играть без меня, – робко прохрипел мальчишка, и его пальцы сжались на запястье мистера Ховарда, передавая весь потайной смысл пророненных слов. – Спасибо за оскорбление, – не думая, хмыкнул тот. Ни о какой гармонии уже не могло быть и речи. Скомканный плед, бесшумный взрыв, кипящее чувство внутри. Приподнявшись, Мэттью сильнее сжал родное запястье, с возмущенным и несколько испуганным выражением лица обращаясь к Ховарду: – Доминик! – воскликнул он, желая быть еще ближе. – Я правда хочу идти с тобой, – проговорил он тише, гораздо скромнее, но с той непреодолимой уверенностью, которую Ховард ни за что в жизни не смог бы выгнуть или сломать. Здесь Беллами был тверд. Они отстранились, застыв в темноте. Освещенное догорающим костром лицо Мэттью было искажено в страхе и боязни остаться в одиночестве. – Я знаю, Мэтт, – в качестве утешения кивнул тот. Их глаза мерцали друг другу, и все звуки, не попавшие в воздух по умолкнувшим причинам, передались в подсознание через драгоценный взгляд. Подхватив Беллами, укутанного в плед, Ховард так и унес мальчишку в трейлер, где они благополучно провалились в сон. Свежий воздух и долгожданное уединение в пронизанном тишью и гладью месте творило чудеса: бессонницу как рукой сняло, тревожность и вовсе исчезла, и внутреннее состояние становилось здоровым. Проводя последние дни наедине, Мэттью и Доминик пускались в крайность, дурачась, щекоча друг друга, закидывая нелепыми словами – вплоть до впадения в ребячество. По одному лишь рвению Ховард успеть все и сразу парень понял, что так он силился восполнить грядущие пробелы в их общении, интимной жизни и перерывах на необходимую нежность. Закаленный и уже несколько раз изведенный, мальчишка считал, что был готов ко всему и бросится в огонь по первому же зову, когда отношения вновь начнут хромать, переживая тяжкие периоды. Он жаждал принять все удары на себя, чтобы доказать не всему миру, но мистеру Ховарду, что был способен выстоять все испытания и пройти последнюю, самую жестокую проверку на прочность. К сожалению, парнишка был прав, в своих самых отважных мыслях предвещая противные ссоры и безобразные драки. К сожалению, он ошибся, посчитав, что выйдет как можно более сухим из воды, в которой оба будут тонуть до последнего, пока не добьют друг друга и не пойдут ко дну. Но никто не знал, сколь долгий срок эти распри – прерванные или же вновь воспроизведенные – будут длиться. И второго октября белый Ламборгини покидал территорию Мичигана, отчаянно двигаясь навстречу препятствиям, первая полоса которых была заготовлена южнее. Пристегнутые, в полностью новой и блестяще оборудованной машине, зная друг друга и друг другу же доверяя, они не чувствовали себя в безопасности. Им было легче разбиться в первом попавшемся каньоне, чем добраться до следующего пункта назначения. Кажется, кто-то слышал, что бывшая жена одного из членов общества много лет назад повлияла на создание криминального дома в Теннесси…

***

Black Rebel Motorcycle Club – War Machine

Централ, Чаттануга, Гамильтон, Теннесси, Соединенные Штаты Америки

В теннессийской Чаттануге Доминика и Мэттью встретил скромняга Ричард, также владевший частью одного из крупных отелей, расположенного в самом центре небольшого города. Теперь ничего необычного и удивительного: приспособленность к новому часовому поясу, к местности, к американскому климату, разнесшемуся по нескольким десяткам штатов. Это начинало нравиться, и даже более чем. Пересечение произошло днем, как раз после обеда, и в отеле Дуэлл было на редкость тихо. Никаких громких разговоров обалдевших туристов, сводящих с ума, никаких детских криков и младенческого плача, который так часто можно встретить в местах плотного скопления людей. Здесь и в принципе атмосфера была другая, что нельзя было наткнуться на праздный визг счастья, раздражающий вой или нечто бестактное. Настоящее культурное место, если так можно было выразиться. Ховард подошел к стойке регистрации и назвал свое выдуманное имя, которым его окрестили, чтобы сообщить Ричарду о приезде гостей. Владелец появился практически сразу, и было видно в каждой мелкой детали, что Доминика и Мэтта здесь ждали с распростертыми объятиями. Пожалуй, Теннесси был последним кусочком Америки, в котором им были действительно рады, без корысти и зависти, упрятанной в чехол под нож. – Рад видеть, – улыбнулся Ричард, подходя к своим гостям. Он протянул руку сперва Ховарду, а сразу после Беллами, и все трое обменялись непредвзятыми искренними любезностями. – Для вас номер на третьем уровне. Мужчина и мальчишка переглянулись, удивляясь тому, как им везло на третьи этажи. Неважно, последними они были или где-то в середине здания, но в большинстве случаев они попадали именно туда. Слишком много совпадений? Пожалуй. Но лжи теперь не было. Они поднимались по лестнице вслед за Ричардом, и было непривычно, что встречающий молчал. Как правило, с ними пытались заговорить сразу же, расшевелить и хоть как-то прощупать – безуспешно. Чаттануга преподносила странные сюрпризы, не мучая излишними вопросами, исходящими пускай и от сносных и вполне располагающих к себе людей, но чаще всего не вовремя. – Ты ведь всегда был тихоней? – вынося все за рамки ожидаемого, спросил Доминик, глядя в затылок Ричарда. Он хотел, чтобы к нему повернулись, потому что молчание и правда всегда интриговало. В том или ином смысле. – Я плохо тебя помню. Беллами глянул на Ховарда так, словно тот совершил нечто экстраординарное. С одной стороны, все так и было, и не в принципах Доминика было первым вступать в разговор, если то не являлось великим исключением. С другой же, Мэттью перевел взгляд на Ричарда, который смутился и до сих пор не решался повернуться, и сам все понял без слов. – Ты тоже был тихоней, – обратился Ховард к парню с приятным напоминанием, мягко улыбаясь. Возвращаться к прошлому уже и не так больно, задумался он на секунду, прочитав то же самое в глазах мальчишки. – Кто бы говорил, – сморщился Мэтт, выдавая веселую усмешку. Ричард обернулся в тот же момент, сочтя его идеально подходящим – атмосфера разрядилась смехом, и нельзя было не считать это хорошим знаком. – Я здесь один, – объяснил он, переводя взгляд с Ховарда на Мэттью и обратно, силясь смотреть на каждого одинаково, не показывая внешне свое расположение к кому-то больше, чем к другому. Хоть и без объяснений было ясно, кого Ричард ставил выше. – Я был один и в Лондоне на съезде, – он отвернулся обратно, и они уже были в коридоре третьего этажа, приближаясь к выделенному номеру, – и там все было как-то скомкано. – Там все было отвратительно, – дополнил Доминик. – Верно. – Но на том же вечере, кажется, именно ты напомнил о моем дне рождения, – опустили без укоризны. – Я не трус, и это главное, – отреагировали так, словно ничего и не прозвучало. Ховард понял, что перед ним стоял совершенно не пустой человек, и ради этого факт о седьмом декабря и был вплетен в разговор. – Иначе меня бы здесь не было. С этими словами Ричард остановился у одной из дверей и провел рукой, показывая на номер. Перед Ховардом расправилась ладонь, сжимавшая ключи. – Добро пожаловать, – улыбнулся Ричард, приглашая гостей пройти в их номер. – Здесь неплохой ресторан, у нас датская кухня и шеф-повар из Копенгагена, но на ужин я бы посоветовал пойти в здание напротив. На дружелюбной ноте их диалоги заканчивались, и Доминик открыл номер, толкая дверь внутрь, пропуская мальчишку вперед. Они и бровью не повели, услышав о Копенгагене, лишь знали: здесь они ужинать не станут. – Я буду ждать вас внизу, когда трапеза кончится, – сказал Ричард напоследок. – Не хочу представать молчаливым индюком, – усмехнулся он и проводил гостей взглядом, чуть погрустнев, вновь зарываясь в ворох слов в голове, направляясь обратно к лестницам. Наши драгоценные гости пробыли в номере, как и в самом отеле, совсем недолго, заведомо отказываясь от ужина в пользу прогулок по умолкающим в преддверии вечера улицам. У них было предостаточно времени, пока в отеле не завершится обслуживание и Ричард не будет ждать в холле, чтобы провести гостей в закрытый от людских глаз номер, где состоятся гораздо более интересные и значимые разговоры, сопровождаемые бокалом чего-нибудь крепкого даже для Беллами. Тем вечером Ховард гораздо ближе узнал человека, с которым виделся лишь пару случайных раз, и то не контактируя. Тем вечером он впервые позволил себе так открыто и свободно разговаривать с Мэттом при ком-то еще, не скрывая собственных чувств и не тая того, что по правде происходило между ними двумя. Не без оставления некоторых нюансов сугубо под куполом их молчаливого доверия.

***

Во всей то же Чаттануге Беллами вдруг вспомнил, что у него при себе имелось оружие, способное лишать людей жизни. Мальчишке ни с того ни с сего ударило в голову, и он заискрился так, что мистер Ховард понял все без лишних слов. Такие желания и такая готовность не нуждались в объяснении. Все было видно по глазам. Всегда. Пожалуй, это было первым заданием Мэттью, которое они взяли вместе с Домиником, но привести в исполнение парень должен был самостоятельно, без посторонних рук; даже Ховард считался таковым в этом случае. Находясь на территории Соединенных Штатов, они начинали играть по другим правилам, составленным не только ими двумя, но и с поправками, исходящими от домов и сообщества непосредственно. Так или иначе, это не было вызовом или приказом. Сугубо личное решение, принятое трезво и без задних мыслей. И Беллами прекрасно справился бы с данным заданием, и все наверняка прошло бы как по маслу, если бы Ховард не нащупал в парнишке прежнюю проблему – нехватку огня. Прошлым августом, прижимаясь сзади и ведя пальцами по дрожащему поясу, Доминик чувствовал взрыв эмоций внутри шестнадцатилетнего Мэтта и знал, что тому не терпелось спустить курок. Чистя оружие в номере, теперь, спустя год с небольшим после того первого убийства, Ховарду хватило единичного прикосновения к плечу, чтобы стыдливое волнение Беллами передалось ему молниеносно. – Что с тобой? – спросил он, нагибаясь, продолжая держать ладонь на мальчишеском плече и сдавливая ее по мере углубления взгляда. – Ничего, – буркнул Мэттью, пряча глаза, и резво схватился за пистолет, лежавший без дела. – Мэтт, – позвали его. – Ничего, – ответил Беллами с безразличием, прося Доминика отвязаться, но это лишь вызвало в последнем недовольство. На плечо обрушился твердый удар. – Эй! – воскликнул Мэтт, удерживаясь на кровати. За первым ударом последовал второй, но теперь на лице Ховарда была написана угроза, и плечо долго не отпускали, пока Беллами не поднялся под давлением понимания. Он предвещал, что за односложные ответы ему влетит, ведь Доминик требовал доверия еще с давних пор. Со стороны это могло показаться даже предательством, если посмотреть под острым углом. Нужно было надавить на больное, чтобы выбить из Беллами желаемый результат. Мальчишку вывели из комнаты, пока что без враждебного умысла прислоняя к стене, и заглянули ему в глаза, усиливая влияние. Потому что оно было необходимо. – Где твоя агрессия? – спросил Доминик вызывающе, сдавливая плечо. – Где твоя бесчувственность? – он повышал градус, и на второе плечо также опустилась рука, которая стиснула ничуть не безобиднее. Мэтт молчал, хмурясь и моля только об одном – чтобы разрешили перестать смотреть в глаза. Было нельзя, и он знал это лучше кого-либо другого, но желание все равно не гасло в его развращенных злобой зрачках. – Никакого сострадания, никаких переживаний! – помимо градуса повышали и голос, давя на мальчишку все жестче. Тот понимал направление ожиданий Доминика, но поддаваться не хотел, когда обращались так бессердечно. Ведь Беллами знал, что для него у мистера Ховарда сердце было огромным, горячим. Знал, но следом уже летели новые, гораздо более оскорбительные слова. – Хочешь нежностей – возвращайся к мамочке, – обрушилось на парня, хотя он и перестал принимать прошлое близко к сердцу, – она наверняка в этом твоем треклятом Лондоне, во все том же дуплексе, гори он огнем. До следующего удара – словесного или же первого по лицу – оставалось еще несколько секунд, в которые Мэттью мог впитать брошенные фразы. Мать, Лондон, дуплекс, огонь. Вот тут и вспыхнула агрессия, которую вызывал Доминик. Какая удача. – Ты мужчина или кто? – рявкнул Ховард, и лопатки Беллами врезались в стену. – А сам-то ты мужик или нет? – нагло спросил помрачневший Мэтт, вкладывая во взгляд всю свою сумрачную душу. Необдуманные, выпаленные от ожесточения слова пронзили Доминика как могли. На осознание больше не оставалось ни крошечного мгновения, и агрессия сменилась неумолимым гневом с обеих сторон. Пошли пощечины, стена за спиной устрашающе вырастала в самый неподходящий момент и отталкивала, кидая навстречу пламени. В какой-то момент удары и вовсе перестали ощущаться, приниматься, и кожа огрубела, и костяшки покрылись кровью. В какой-то момент все находилось на грани настоящей драки. В какой-то момент Мэтту удалось уйти совсем по-английски, прихватив оружие и им же в последний раз ударив Доминика, тем самым заставляя отстраниться и отойти подальше. Дать дорогу, так сказать. Пустившись в этот коридорный путь, далее состоящий из незнакомых улиц, закутков и даже подвалов, Беллами бил кулаками все стены, попадавшиеся на глаза. И он пинал те же стены, переворачивая мусорные баки и несколько раз стреляя просто так, в воздух, когда дело было сделано. В то же время в одном из заготовленных для совершенного убийства мест появился остывающий труп, от которого бессменно бдящему Ховарду пришлось оттаскивать мальчишку. От истерзанного, изуродованного тяжелыми ботинками тела, получившего несколько синяков после приложенного к черепу и ребрам пистолету, после кулаков, пока оно еще дышало. Пока тело еще могло чувствовать боль, передавая ее к нейронам мозга. Пока кровь бежала внутри. Мэтт был одержим желанием выпотрошить труп, вымещая всю жестокость, которую был неподвластен высказать Доминику. Рядом с мистером Ховардом он мог лишь смиренно молчать, изредка выкидывая ту или иную вещь, сбивающую с толку. Вроде как спустить пулю в рекламный баннер или резко свернуть не на ту улицу, чтобы запутать, чтобы побыть наедине с самим собой лишнюю секунду, чтобы перед глазами вновь всплыло трясущееся тело. В той же глубокой ночи, усевшись в ванной отеля, Ховард смывал с рук Мэттью кровь. В мужских глазах был холод, и Беллами боялся, что с минуты на минуту в висок прилетит тяжелый кулак, подготовивший омерзительно крепкий удар. Мэтт знал, что за все свои выходки он еще получит, и что никто не будет с ним нянчиться, пускай родные пальцы и проводили по костяшкам так мило, так сладко. – Хотел же стать киллером, – проронил Доминик, обматывая ладонь мальчишки бинтом. На это ему ничего не ответили. Беллами погладили по плечу, тут же одумавшись и отстранив руку, и отправили спать. Словно ночное событие повергло Мэтта в шок, словно до этого ему не приходилось держать пистолет в дюймах от черепа, удостоенного быть размозженным в течение следующих секунд. Странно, но рука парня при том держалась ровно, и Беллами не вспотел, не дернулся, не терзался в сомнениях. Странно, но после этого, совершив в Теннесси еще несколько убийств, тем самым закрывая заказы по штату, Мэттью был спокоен как пульс всех покойников, ставших таковыми от его же собственных рук. В одиночку ли, отправляясь ли на место с Домиником на пару, Беллами старался не произносить ни слова, как-либо отсылающего к убийствам. Возможно, это превратилось для него в куда более интересную игру, в которую он полюбил играть и куда вносил свои небольшие условия. Возможно, разговоры могли поспособствовать упадку сил. Возможно, он чего-то опасался. После этого же убийства Ховард – вот удачное совпадение – вспомнил о былых пристрастиях и узнал, что из себя представлял прославленный теннессийский бурбон. Он часто выпивал и с каждым разом все дальше уходил в себя, чуть ли не вплоть до того, что возвращался к дням в эпоху того самого двадцать второго апреля, ставшего точкой невозврата. Ему было плохо в Америке, и плохо было мальчишке, но они оба знали, что должны были быть здесь еще какое-то время. Даже когда прошел съезд в Лондоне, даже когда от Энтони не пришло ни единого сообщения, они не дергались, да и в головах не созрело мысли вскочить и кинуться в Англию. Отсиживаясь в Дуэлле, отправляясь по штату, ужиная в ресторане напротив, они лишь хотели отложить встречу с мерзкими лицами как можно дальше, продлевая славный отдых в тишине. Но тишина сопровождалась невзгодами, подбивая налаженный мирный дух американских дней. Так было и седьмого декабря, когда Мэттью невзначай, лежа на кровати и даже не смотря на стоящего у окна Доминика, обронил: «тебе тридцать пять». Услышав в ответ мрачное «мы пропустили твой день рождения еще в Испании», Беллами с горечью усмехнулся. – Мы все равно трахались днями и ночами напролет, – нашел он в своей голове. Тут же присев на кровати, парень с искренним желанием вернуться в жаркие дни посмотрел на Ховарда, и тот обернулся, чтобы взглядом зацепиться за освещенное полумраком лицо. – Ты в любом случае подарил мне подарок, – и Мэтт даже улыбнулся. И Доминик даже поймал эту улыбку. – Мой день рождения был, когда ты хотел прикончить меня на перилах второго этажа. Они рассмеялись в ту же секунду, и Беллами откинулся обратно на кровать, утыкаясь взором в потолок. Ховард глядел на него, вроде бы продолжая успокоенно улыбаться, но мысли вылезли из головы и пропитали своей тяжестью душу, и он не мог не говорить, хотя можно было бы и помолчать во избежание недопонимания. Какая вездесущая ирония. – Цифры не имеют значения. Не теперь, не пока что, – он выдохнул и вновь вернулся к улицам, которые притягивали его своим равнодушным фонарным светом. – Я знаю, сколько тебе лет, и это ни капли не влияет на меня. Ты ведь мне не сын и не кто-нибудь там. Сунув руки в карманы и вдохнув поглубже, Доминик на мгновение прикрыл глаза и представил, что было бы, окажись они в том самом дне, когда за них двоих еще ничего не было решено. Точно такой же вечер, прохладный ветер, крыша… – А кто я тебе? Крыша и многоточия – вот две вещи, которые себя исчерпали. Гораздо позже совести, но по ощущениям еще за пару лет до ее самоубийства. – Вот сейчас давай без дурацких вопросов, на которые ты сам можешь дать ответ, – воспламенился Ховард, поворачиваясь к требующему Мэтту. – Кто я тебе? – переспросил он, напрягаясь и оказываясь в том же сидячем положении, только теперь скинув одну ногу с кровати. Даже сквозь темноту Доминик чувствовал похолодевший в незнании взгляд. Стоило помолчать? Да, может, и стоило. – Блять, ты хочешь поговорить об этом? – Ховард сорвался с места, делая тяжелый шаг к кровати. – По документам ты даже не Мэттью Беллами, – плеснул он, и мальчишка отстранился, упираясь в матрас дальше, откидываясь на спину. – Никто, если подумать. Весело? – Дом, да я просто… – промямлил он, уязвленный неожиданностью. – Никакой я тебе не Дом! Исключительно и только Доминик. Сейчас точно. Ясно? – прицепился тот строго, воспламеняясь от любых невзгод. – На хуя приставать ко мне с подобными вопросами? – еще шаг – еще ближе. – Доминик, но… – Я говорил, что люблю тебя? Это ты хочешь сказать? – он прислонился к кровати коленями, задевая носки Мэтта, и парень дернул ногой. – Тебе ли не все равно? Они заглохли в темноте, оставляя комнату в адском напряжении и испепеляя друг друга взглядом, но теперь уже не различая глаз и лиц. – Блять! – воскликнул Ховард, дергаясь и отходя обратно к окну. – Тебе не все равно, что мне тридцать пять? – спросил он уже гораздо тише, пару мгновений посмотрев на черное небо и будто бы увидев там свою озвученную цифру. Осознание дало в голову только сейчас. Ему было тридцать пять лет. Ему было тридцать пять, и Беллами смотрел ему в спину, словно тоже видел нарисованное число на старой домашней футболке. – Да мне даже все равно, убийство это или нет, – напомнил Мэттью о простых словах, сказанных после выстрела в Детройте. По тому дыханию, на которое перешел Ховард, сбившись, Беллами понял многое. Как бы долго они не откладывали прощание с Чаттанугой, как бы не затягивали, обязанность и обещания были таковыми. – Скоро мы снова поедем, я знаю, – полушепотом произнес мальчишка, теряя взгляд на полу. Он померк и до глубины души прочувствовал, как, должно быть, окажется мерзко в месте, куда они отправятся дальше. Доминик рассказывал лишь в общих красках. – Когда? Числа не имеют значения? – Ты ведь все знаешь, – обернулся Ховард, но взгляда так и не перевел. Глаза уставились в ту же точку, которая загипнотизировала Мэттью. Это была ровно середина расстояния между ними. – И перестань меня бесить, – оторвался он моментально, доставая руки из карманов и в кои-то веки отходя от окна, но не намереваясь идти к кровати. Обойдя ее, Доминик выдохнул и направился к коридору. Вслед он кинул, не разворачиваясь и едва ли осознавая брошенные слова, что были до этого и последовали сейчас: – Пристрелю, – и его хриплый голос прозвучал измученно. Дверь номера хлопнула. Наедине с этим заявлением Беллами и остался сидеть на кровати, но уже не мог ни о чем думать и ничего вспоминать. Ему не хотелось. Они не позволят натянутой нити порваться, как и не вернут взаимоотношения в период вечных конфликтов и скандалов. Они не доведут все до величайшей истерики. К сожалению, небольшие стычки были единственным развлечением после целого года без крупных ссор, переваливающих за бытовую грань. А это значило лишь одно: разговор еще продолжится.

*** Хайвэй 93, Долан Спринс, Мохаве, Аризона, Соединенные Штаты Америки

Они неслись по гладкой трассе, оставляя позади декабрьские дни, проведенные в Теннеси, один за другим. Через Арканзас, Оклахому, Техас, Нью-Мехико и Аризону они мчались, не оглядываясь, и не хотелось просто взять и остановиться, чтобы передохнуть и окинуть взором пустующую автомагистраль, на которой среди полей и оставленных селений едва ли можно было встретить хоть одну проезжающую машину. Похожие на мятежников, ополчившись друг против друга, они ехали молча, думая каждый о своем. Теперь не играла музыка, а из привычных элементов поездки оставался лишь табачный дым, и то не рассеивающийся по салону ввиду сложенной в передний багажник крыши. Оставалось лишь подготавливать колкие фразочки для предстоящего продолжения обсуждения, начатого в номере Дуэлла. Оставалось курить, редко дышать и махать рукой указателю, сообщающему, что до штата Невада было всего пару десятков миль.

***

IAMX – I Come With Knives

Лас-Вегас-Стрип, Лас-Вегас, Кларк, Невада, Соединенные Штаты Америки

Поразительно, как описанные кем-то из неизвестных авторов неоновые огни и показанные в старых фильмах краски ночных клубов Лас-Вегаса совпадают с сочной реальностью. Даже в темноте здесь слепит глаз от количества зазывающих вывесок, мигающих табличек, распиханных вдоль шоссе и внутренних дорог. И воздух такой, как ожидаешь. Как только можно ожидать. Развязность, деньги, алкоголь. Небоскребы. Лас-Вегас-Стрип. Голову кружит после первого же вдоха. Наш белый Ламборгини, путешествующий кривым узором по Штатам, уже жег асфальт Уэст-Хармон-авеню, стремительно приближаясь к вытянутому строению с отметкой 2600. Новая точка на развернутой карте мира. Не самая желанная, но сулящая стать одной из ярких, причем позже мигать в отрицательном свете. О том и думал Мэттью, уже будучи в курсе всего того, что им предстоит пережить. Целый вечер в окружении пустых людей, от которых так и несет меркантильностью и желчью. Он уже был в таком месте однажды. Тогда, в Лондоне. И это повторится снова. Снова, снова, снова… – Снова смотреть, как все лижут друг другу яйца? – усмехнулся Беллами бесшумно, устало подпирая щеку. Локоть врезался в раму окна с опущенным стеклом. Ветер обдувал мальчишку. Мэттью решил обронить слово, потому что предвещал, что сегодняшний вечер не пройдет так же тихо, как им удалось уйти в прошлый раз. Почти незамеченными. – Вспомнил бы, как ты вылизываешь их мне, – ответил Доминик с той самой низкой интонацией, которая открывала Мэтту все желания и мысли мистера Ховарда. Это не осталось без внимания. Оба они ухмыльнулись. Забавно, ведь еще пару миль назад они были чужими людьми. – Вспомни, как ты любишь вылизывать меня, – перевел мальчишка, и Доминик не смог не повернуться, чтобы наградить Беллами своим самым жадным взглядом. Молчаливая пауза заполнилась скользким движением руки, когда согретая возобновлением разговоров ладонь Ховарда сползла с руля и накрыла колено Мэтта. Несколько дюймов вверх – и это развеселило. Хотелось вздохнуть, но получился сдавленный, неслышный визг, отразивший до безобразия довольную улыбку. – Надеюсь, за год ты хоть чему-то научился, – пошлая усмешка Доминика плавно перетекла в горделивую, но осознание скоротечности времени подбило все внутренности. – Если мы не были в Лондоне в первую субботу декабря, Лондон будет с нами сегодня. Здесь. Пальцы на бедре Беллами сжались аккурат к последнему слову. После этого и от упоминания Лондона парень вздрогнул, но при повторном осознании грандиозности всей закатанной вечеринки в маячащем на горизонте отеле ему и вовсе стало не по себе. Он затих, убрал ладонь от щеки – в тот же момент с бедра исчезла рука – и с неистовым рвением выпрыгнуть из машины посмотрел в пылящуюся городскую даль. Он не видел ничего. Только обреченность и терпеливость, которой ему, как он честно говорил себе, не хватит, качались на рубеже сумрачных дней до и после Рождества. А тут уже и начиналось представление. Огромная озелененная территория, фонтаны с яркой подсветкой, низкорослый швейцар, в лучших традициях масштабных заведений передача ключей от машины скромняге, зарабатывающему деньги парковкой гостевого транспорта. А далее блеск зеркальных стен, фальшивые блики, звон бокалов, осточертевшая роскошь. Знакомые все лица. Изученные маски. Не меняемые годами костюмы все тех же наживающихся на обществе людей, у которых в жилах вместо крови дорогущий алкоголь, а на уме только и крутятся что мысли о деньгах, выигрыше и зависти ближних. Откашлявшись перед кивком Лоуренсу, с особым оттенком черноты глянув на Даниэля, Ховард, как и год назад, следя за мальчишкой, поспешил быстрее пройти все круги элитного ада и выйти из эпицентра притворства. Там, где они остановились, можно было замереть. Итак, формат в корне иной: гудящая клубная музыка – чистейший электрон, режущий по ушам, – в разы солиднее объемы в разы более крепкого алкоголя, а тут и сопровождение не самыми слабыми наркотиками вроде кристаллов или таблеток, как сыр к вину. Кто-то собирается танцевать до упаду, кто-то решил опробовать новые для себя виды интересных веществ, кто-то, столь безропотный, приезжий, надеется побыстрее запереться в туалете с каким-нибудь успешным советником американской стороны. Черт знает, что творится. Отель Вдара, Уэст-Хармон-авеню-2600. Пропади все пропадом! – Я собираюсь напиться, – предупредил Доминик, развернувшись к парню и схватив его за плечи. Они только застыли в темно-красном коридоре, где было глухо и даже почти что безопасно. Он нагнулся и заглянул Мэтту в глаза, тут же осматриваясь по сторонам, но, к великому счастью, не поймал ни одного угрожающего взора. Единственные зрачки, что на нем фокусировались, были испуганными зрачками Беллами. Потому что мальчишка знал о последствиях. – Ты собираешься позволить себе напиться? – переспросил он размеренным голосом, двигаясь на пару дюймов ближе. Так было спокойнее. – Ты знаешь, что делать, – пальцы сжались. Небольшой хлопок – и плечи уже свободны. – Всего лишь следить за тобой, ну ничего себе! – Беллами хотел было вскинуть руками, но так он лишь воскликнул, и то едва ли перекрикивая льющуюся откуда-то сбоку музыку. Он отвел взгляд и представил, что произойдет, напейся Ховард до остервенения. Так, чтобы прямо совершенно забыть себя. Странно, но Доминик потерялся в своих мыслях в тот же момент. – Заранее должен… Нет, точнее, хочу напомнить, – продолжил тот, возвращаясь к мальчишке и притягивая его внимание к себе. Встать еще ближе – ставить под угрозу контроль, после чего вынужденные меры – забыть разговор в Теннесси. Ну уж нет. – Хочу напомнить, что могу наговорить много лишнего, но, впрочем, правдивого. И сделать тоже. – Не воспринимать все близко к сердцу, как я люблю после твоих слов? – Беллами выгнул бровь, но глаза были неспокойными, грустными. – Извиняюсь, – быстрее действий опустил Ховард, смотря прямо в глубоко опечаленные глаза. Пальцы зацепились за запястья Мэттью. – Только перед тобой. В первый и последний раз, – твердо сказал Доминик. – Наверное, – поправил Беллами, не спуская взора с точно таких же, как были его, удрученных глаз, свет в которых гаснул. Там можно было прочитать все, что угодно. И главное слово. Столица одного славного королевства. – Наверное, – едва заметно качнул головой Ховард, наклоняя ее вбок, но Мэтту хватило этого судорожного движения, чтобы увидеть все негодование Доминика. Чертов клуб. – Извинишься потом, – слабо улыбнулся Беллами. Они переглянулись. Указательные пальцы Ховарда пошли вдоль больших пальцев мальчишки. Мороз по коже. – Постарайся не ввязаться ни с кем в драку. В первую очередь со мной, – попросил Доминик напоследок, и парень знал, что скоро они разойдутся до самой глубокой ночи. Беллами будет смотреть на все со стороны, пока Ховард и вовсе будет наблюдать самого себя от третьего лица. – Лучше не стоит, ты ведь научен и не понаслышке знаешь, что будет, ударь ты меня пьяного. Они оба усмехнулись. Указательные пальцы соединились, но они по-прежнему были далеки друг от друга. – И не пей сильно, – прозвучало самое искреннее и умоляющее, что только могло быть тем вечером. Доминик просил Мэттью. На краткое мгновение они отстранились, чтобы еще раз взглянуть друг на друга. Ховард ухмыльнулся, осмотрев Беллами с ног до головы: тяжелые ботинки, ненавистные мальчишке темные джинсы, какая-то светлая детройтская рубашка; находясь рядом с Домиником парень начинал разучиваться застегивать верхние пуговицы – две уже были в пролете. Хорош. Все так же обаятелен. Опасно оставлять такого вдали от себя. Позволив себе плотный шаг вперед, Доминик приобнял Мэттью одной рукой за плечи, придвигая к себе. – Напьешься – сюда и спущу пулю, – прошептал он без шуток, и мягкий, но столь смазанный поцелуй оказался прямо на левом виске парня, и мурашки одолели все тело. Казалось выстрелом. Беллами продолжал стоять в коридоре, сотканном из полумрака и красного бархата, и дрожь еще отдавала слабым эхом блаженства, напряженности и воспоминаний в коленках. Он облокотился на стену, выглядывая в зал. Наблюдение за мистером Ховардом, уходящим к самым мерзким особам в этом отеле, было не просто просьбой или долгом Мэтта – он понимал, что это являлось и невероятно серьезным поручением самого Энтони Картера. Потому что Доминик следил за Мэттью, сохраняя его душу и отвечая за то, чтобы мальчишка вышел из игры живым, во что бы то ни стало. Потому что Доминик держал под прицелом яйца Лоуренса, Даниэля и еще десятка их смазливых дружков, а вместе с ними и целую наркоимперию, промышляющую по всем Штатам, где добавочными бонусами шли русские и венгерские шлюхи, крупные кражи и точно такие же беспорядочные убийства, которые Беллами жаждал совершать, глядя на всю эту свору.

***

К одиннадцати часам вечера с Мэттью уже несколько раз попытались заговорить, предлагая ему выпивку и соблазняя всеми возможными способами. Все попытки оказывались тщетными, как бы влиятелен ни был пристающий человек. Беллами либо сдержанно отказывался, либо попросту игнорировал любые слова в свой адрес. Его интересовал лишь один мужчина, сидевший вдалеке, на черных кожаных диванах. Мужчина, который за весь вечер ни разу не посмотрел ему в глаза. Мэтт прекрасно видел, как один за другим стаканы хлопались об стол, опрокинутые мистером Ховардом. Виски, джин, текила, смешанные или в чистом виде – не имело значения. Музыка давила на уши и галлюциногенными вибрациями обдавала голову изнутри, и казалось, что эти монотонные волны никогда не прекратятся. Не сказать чтобы было приятно смотреть, как человек, значащий для тебя больше, чем весь мир, убивал себя горьким алкоголем. Погрязнув в кипящих мерзостью разговорах, зажатый с двух сторон бездушными людьми, Ховард предпочел бы смерть этому дурному сидению в паскудном клубе. Равнодушие равнодушием, но так ущербно Рождество он еще никогда не проводил. Его хладнокровное лицо не выражало ни единой действительной эмоции, что он испытывал по отношению к ситуации. Никакой реакции на обстановку. Но Мэттью-то знал. Беллами имел полное право подойти к тому самому столику и как минимум рухнуть рядом с Ховардом. Так, невзначай чуть раздвинуть ноги, чтобы колено задевало мужское бедро. Все это было, конечно, прелестно, да и обжигало нешуточно, но мальчишка слонялся по всем коридорам, выходил на балконы и даже успел поваляться в саду на промерзлой траве. Что угодно, но не столик с черными кожаными диванами. Пылкое чувство внутри не позволяло идти туда, где мистер Ховард пытался забыться. Но не все было так просто. Ведь иногда достаточно шальной искры, чтобы разыгрался убийственный пожар. Эта самая искорка промелькнула между Мэттью и мистером Ховардом, когда первый маячил где-то возле рдяного коридора. Толпа будто бы расступилась, образовывая две абсолютно не согласованные стороны и столь удобный просвет между ними, что взгляды мужчины и мальчишки встретились ровно по прямой линии. Плотный глоток, грубо забытый стакан, затуманенная голова. Доминик уже поднимался из-за стола, сперва пошатнувшись, и Беллами скользнул к красным стенам, ненадолго пропадая из поля зрения. Необъяснимый страх объял его, подкашивая и ударяя по животу. Мальчишка, пока мог, наблюдал за взглядом, с которым Доминик приближался к нему, но теперь это было не в его силах. Сумасшедший всплеск и резкий прилив самоуверенности – вот, что наполняло черные как уголь встречные зрачки. Подальше от этого сумбура, пропасть и никогда не видеть ураган в душе, что так больно перемещался в грудь Мэтта. Но даже растворившись в бархате стен, хлопая дверью уборной и запоминая момент наедине с самим собой, парень не был оставлен. Глядя на свое отражение в зеркале, Беллами нервно сглотнул, желая разбить стекло кулаком, и в тот же миг дверь распахнулась от яростного толчка ногой. Замок прострелили, вынося механизм и выгибая его так, что возможность открыть дверь осталась лишь изнутри. Стальную лапку заело. Громкий удар, щелчок, лязгание железа. Подсветка, упрятанная по периметру вытянутого зеркала, освещала совсем едва ли. Генеральное освещение отрубили вторым выстрелом. Мэттью мог поклясться, что в душе не имел представления, что происходило. Одичавший Доминик глядел на него с жадностью хищника, но это не возбуждало и даже не льстило. Он обещал ему, что Беллами не будет в жертвах, но мальчишка не мог чувствовать себя кем-то другим в тот момент, когда Ховард, делая глухие шаги навстречу, заставлял его пятиться назад, чтобы в конечном итоге врезаться в ледяную стену. – Все еще интересно, кто ты для меня? – прогремело в напоминание. Да, все-таки разговор не был окончен. – Проебавшийся гаденыш, блять, вот ты кто, – последовало тут же, и Мэтт успел сообразить только то, что лучше не стоило вставлять каких-либо слов. Просто помолчи и впитай. Не принимай близко. Он ведь говорил, ты ведь знаешь, – вторил Беллами сам себе, еще сохраняя твердость мысли. Губы слегка колыхнулись. – И для меня – не иначе, – прохрипел Доминик, подходя еще ближе. Стало душно. Мужское лицо сохраняло перманентное безразличие. В нем говорил алкоголь, и это слышалось, когда язык заплетался на распространенных конструкциях, коих Ховард всегда избегал. Несло спиртом, Доминик перебрал. Тянуло блевать. – Я бы затянул петлю на твоей шее, приставил бы пистолет к виску или что-то в этом роде, – кожа загорелась, вспоминая поцелуй с обещанием спустить пулю. Беллами и бокала пальцем не тронул. – Да я сдох бы сам – да, сдох бы! – агрессивно прорычал Ховард, поддакивая самому себе. Его зрачки так и не фокусировалось на парне. Сомнительно утверждать, что он вообще видел перед собой Мэттью, а не холодную стену. – Сдох бы, лишь бы от тебя избавиться. Чтобы ты перестал быть во мне, в моей голове и рядом, – голос ломался. Так истерично, печально, обреченно. Руки готовы были задрожать, чтобы дать мальчишке затрещину. Это было обвинением. В груди задрожало раньше. – Но, сука, ты охуел настолько, что… Парень не успевал перевести дух, ошарашенными глазами внимая всю сцену, которая, казалось, теперь открывалась ему со стороны чужого человека. Кто-то ломился, света практически не было, и оставалось совсем немного до того, как Доминик вспылит, переставая держать себя, и хоть одна пощечина украсит лицо Беллами этим вечером. Мальчишка боялся дышать, в то время как Ховард побоялся в очередной раз признаться самому себе. – Ну, нет, на хуй, я такого говорить тебе не собираюсь, – выкралось словами из мыслей. Ховард завертел головой, конвульсивно смеясь, тут же обрывая звук. – Ты не заслужил, выблядок, – после этого Мэтт был готов получить плевок в лицо, но все осталось на уровне черствых высказываний. Колени дрожали, ладони вспотели. Парень был прикован к стене, ожидая, что его начнут избивать. Доминик больше не приближался. Десятки дюймов – так далеко. – Я хочу убить тебя, – плеснул он, смакуя каждый звук. – Убить, блять, понимаешь? Знаешь, сложно держаться, когда столько возможностей под рукой… Отведенный взгляд потерялся на выложенном плиткой полу. По лицу Ховарда скользнула глупая улыбка. Она же в следующую секунду сменилась ожесточенной агрессией. – Ты… Ты мерзавец, и я тебя ненавижу. Всем сердцем, – глаза поднялись, стреляя прямиком в Мэтта. Только теперь мальчишка начал существовать для Доминика. Только теперь Доминик вдруг переместился в действительную локацию. Шаг вперед – и они почти вплотную. – Устраиваешь непонятно что, выпендриваешься, ведешь себя как пятилетка, – он шипел, руки тряслись, напряженные от гнева, и более всего бесило спокойствие Беллами. Но что еще оставалось загнанному в угол парню, когда любое движение могло спровоцировать? С такими праздными обвинениями Ховард опоздал примерно на год. – Я говорил тебе, – деревянный палец уперся в грудь Мэттью, и феноменальной силы хватило, чтобы вжать поддающегося парня в стену сильнее, – говорил, что пора вырасти. Не могу, не могу! – передразнивал он, чуть ли не кривляясь, – а ты смоги, блять! – Ховард вскрикнул, срываясь с места, – Мэтт судорожно прикрыл глаза, задыхаясь. – Смоги ты уже, ебаный боже! Обхватив голову двумя руками, Доминик согнулся пополам, и его затылок пронесся в ничтожном дюйме от керамических раковин. Помутнение рассудка, позывы рвоты, судорожная боль по всему телу. Разряд электричества, настоящая молния. Коробило от всего: от чувств, от непонимания, от алкоголя, от самого себя. От испуга Беллами подташнивало. Он обхватил себя за пояс, чуть съехав по стене вниз из-за дрожи в коленях. Резко зазнобило. Как и однажды, Мэттью подумал, что лучше бы Ховард его ударил. Как по заказу, Доминик выпрямился в тот же момент, упираясь руками в раковины и с призывной злостью смотря на Беллами. – Сюда подошел, – кинул он невразумительно. Голова поникла, становясь ватной. Ему было плохо. – Сюда… Механический рывок – и он схватил мальчишку за рубашку, сжимая ткань на плече. – Сука, сюда подошел! – Доминик потащил его ближе к выходу, буквально втыкая в пол, когда остановился у одной из раковин. Костями и тазом Мэтт проехался по бортикам. – Ты хотел свободы – получай, – и с этими словами Ховард отпихнул Беллами обратно так, что тот врезался в стену лопатками и затылком. Закружилось. Что – непонятно. – Меня не доставай, – продолжало звучать из центра комнаты. – У меня нет на тебя сил, пока ты мелкий распиздяй. Мальчишка приложился слишком сильно. Ноги подвернулись, руки опустились, и Мэттью сполз на пол как стеклянный, напоследок еще раз ударяясь головой. – Я не собираюсь говорить с тобой, пока ты не вывернешь себя наизнанку, – в это же время Доминик, не оценивающий обстановку и не заботящийся о целостности парня, отвернулся в сторону двери. Снова ломились. Жаль, он не слышал. Короткий взгляд зацепился за отражение. Ховард напрягся, прищуриваясь и смотря на себя, но не узнавая стоящего перед ним мужчину. В глазах двоилось, все переворачивалось вверх дном. Танцевало, веселилось. Захотелось снова согнуться. – Посмотри в зеркало, – холодно обронил он, гипнотизируя собственное отражение. У него в голове не укладывалось, что он отображался вполне реалистичной проекцией. Хотелось разбить стекло – вымученная реакция, почти инстинкт. Ему на секунду вспомнился Берлин, психиатрическая клиника, несуществующие осколки, которые он, умирая внутри, выбивал из зеркал таких же ванных комнат. Мэтт еле поднял голову. В ушах звенело, мир рушился штукатуркой клубного туалета. Темный потолок давил. Давили руки, которые вновь тащили мальчишку, волоча по полу и поднимая. Заставляли что-то сделать. – К зеркалу, блядина! – прогремело сбоку. Треснули по затылку, освежая разум. Сквозь инстинктивные слезы Беллами пригляделся к себе, но все было размытым. Тщетным, тленным. На ухо уже шептали, сжимая плечи: – И не подходи ко мне, пока не поймешь, почему ты мне омерзителен. Гадкий, убитый шепот. Слезы покатились по щекам, и Мэттью увидел их обоих в отражении: отчужденные, борющиеся за жизнь с желанием прикончить друг друга здесь и сейчас, в этой комнате. Парень так и не смог сообразить, что случилось, что повлияло на завершение разговора именно в этот вечер, именно в таком виде, таким тоном. Может, мысль и пришла бы в голову, если бы не еще одна затрещина, не разворот лицом к лицу, не деревянная пощечина, не по-прежнему боевой оскал. Откинутый к дверям туалетных кабинок, Беллами почувствовал себя изношенной марионеткой в руках умалишенного кукловода. Не этого он хотел. Не о том он мечтал, еще год назад перебирая в голове все ниточки стокгольмского синдрома. Он остался один. Разблокированная дверь слетела с петель, когда Доминик выломился из уборной, и стальной замок рухнул на пол, разбивая собой плитку. Мэттью нашел силы подняться, подтягиваясь на бортиках раковины, и, будто по указаниям Ховарда, взглянул на себя еще раз. Ничего особенного. Никакого обаяния, никаких перспектив, никакого права на жизнь. Он испуганно прикоснулся к побитому затылку, резко поморщившись, и сквозь слезы разглядел на трясущихся пальцах кровь. Вернув взгляд к зеркалу, Мэтт едва остался стоять на ногах. – Лучше бы он убил тебя, – адресовал он себе желчно, с сожалением о том, что выстоял столько бед. Передав взглядом все эмоции, парень поспешил исчезнуть из клуба сию минуту. Распихивая пьяных людей, перепрыгивая утомленные передозировкой тела, отпинывая в сторону любые препятствия, он мчался вперед, весь в крови, изуродованный, пока мог, не преследуя определенной цели. Через холл, сквозь парк отеля, пролезая через кованый забор, Беллами терялся в темноте южной ночи Невады. Он не хотел искать Доминика, не хотел пить, не хотел принимать наркотики, чтобы назло самому себе, чтобы причинить Ховарду боль. Доминику ее хватит, особенно когда наступит похмелье, а вместе с ним громогласным эхом в голове повторятся все сказанные слова. Мэтту нужно было распластаться где-нибудь на траве, в униженном одиночестве, от которого не могла спасти даже целебная сигарета. Полежать, перевести дух и отойти от побоев.

***

Уже глубокой ночью, найдя номер по гостевому списку на стойке, Мэтт вернулся в отель. Без слез и страданий, без каких-либо церемоний, он обыкновенно вошел в комнату, включая коридорную подсветку. Для него будто никого не существовало. В номере он чувствовал себя единственной живой душой, и ход действий был соответственным: не обращая внимания, не заботясь ни о ком, ничего не предугадывая, не соблюдая элементарных правил приличия. Кажется, в этом отеле о них был в курсе лишь рабочий персонал. Холодный душ, стакан воды из бара, шумные шаги, громко скинутые ботинки, толстой подошвой звонко прилетевшие в шкаф. Сбросив с себя одежду, сжимающую весь вечер, Мэттью уже в одном белье зашел в спальную комнату. Завораживающий вид красочного Лас-Вегаса, гуляющего и в хмельном счастье хохочущего рождественской ночью, не притягивал его. Парень лишь украдкой взглянул в окно, подходя к кровати и без стеснений падая на нее. Раскинувшись, как хотелось, он по-прежнему игнорировал присутствие Доминика, рядом с которым только что лег. Делить постель с человеком, пару часов назад ударившим и бросившим в стену, впервые показалось столь низким и унизительным. События ушедшего вечера задели чувства Мэттью. Они задели в нем того, к кому взывал Ховард еще в Теннесси. Ты мужчина или кто? – пронеслось в голове, но Беллами заглушил голос Доминика. Было не до этого. Сквозь пьяный сон Ховард услышал, что парень вернулся. Зашуршав постелью, поморщившись от разбивающей весь мир вдребезги головной боли, он попытался обнять Мэттью, по привычке закидывая тяжелую руку на его пояс. Сердце разрывало на части. Необходимо было хотя бы сжать родную ладонь. – Мэтт, – пробурчал Доминик сумбурно, заплетающимся языком. Звуки угасли на затылке Беллами. – Не трогай, – отреагировали протестом. Парень не стал убирать руки и отпихиваться, но тон звучал убедительно. – Мэтт, ну… – Пошел на хуй! – крикнул мальчишка и теперь пнул Доминика ногой, отталкиваясь к краю кровати. Последовала незамедлительная реакция – сна будто и не было, – и уже идеально трезвый Ховард накинулся на Мэтта. – Ебнулся? – посмотрели на Беллами в упор, во тьме не замечая ни окровавленных висков, ни заплывшего взгляда. Перекатом разразилась драка, какая только могла быть той ночью. Сцепившись, обходясь теперь без слов – так как все были высказаны накануне, – они готовы были выдавить друг другу глаза, лишь бы доказать правоту – каждый свою. Условия были неравными, и здесь не было равных, и изможденный Беллами вскоре остался в проигрыше. Все бы ничего, если бы случилась поверхностная стычка, с которой Мэттью, как в Копенгагене, соскочил бы, после еще и смеясь истеричным смехом. Разъяренный, все еще в усиленном гневе, Доминик сперва крупно сомневался, стоило ли продолжить жестокость, но вскоре сила одолела разум. Он кинул парня в изголовье кровати, а сразу после, пока Беллами шипел от боли по всему позвоночнику и в шее, впечатал его в стену. Парень брыкался и пинался ногами, истерзанный, но не проронил ни единого писка. Ховард превосходил его в разы, и Мэттью знал это и только лишь поэтому позволял заламывать руки. Ничего более не оставалось. Жить-то захотелось. Наконец они замерли и их глаза встретились. Привыкнув к темноте, они различали друг друга. Сглотнув и откашлявшись, Ховард придушил парня, сильнее вдавливая в кровать, чтобы тот не подумал метаться. – Пошлешь меня еще раз… – пригрозил Доминик, сжимая руку. Кадык под пальцами дергался, в родных потемневших глазах снова стояли слезы. Это даже трогало. – Что, выстрелишь? – нахально поинтересовался Мэтт, черт знает откуда набираясь смелости и сил, чтобы дерзить хрипотцой, когда жизнь вновь и вновь висела на волоске. Может, его расслабили обещания. Не спуская глаз, не отрывая руки от горла, Ховард потянулся к прикроватной тумбочке и схватил лежащий наготове пистолет. Полностью заряженный, почищенный после крайней жертвы, он вполне мог вбить пулю в висок Беллами, как выпускал в тысячи других людей. Чертово обещание. – Проверим? – Доминик тоже решил поиграть. Еще с пару секунд их глаза внимательно изучали друг друга, словно в первый раз ловили действующих персонажей американской сцены. Еще с пару секунд они переглядывались, пытаясь что-то да прочитать, выискать, но все было без толку. Стальной удар по голове – и Мэтт моментально отключился, откидываясь в сторону и самоликвидируясь. С него было достаточно этого цирка, этого зверства и издевательских диалогов. Ховард бросил пистолет на пол, слезая с мальчишки, и, уже как-то успокоенный хотя бы оттого, что его оставили в тишине, рухнул обратно, придерживая еле дышащего Беллами за пояс, как планировал изначально. – Спи крепко, сука-солнышко, – прохрипел он в полусознании. Как бы ни была заломлена гордыня, в ту ночь стыдно – но не совестно – было обоим, особенно старшему из них. И нововведением в их отношениях стало то, что они признались в этом и себе, и друг другу, когда утром проснулись и долго лежали рядом, смотря глаза в глаза, объясняясь, когда Доминик повторил свои извинения. Когда лежали просто так, чтобы чувствовать оставшееся тепло, преющее в безмолвии. Лас-Вегас был отвратительной идеей, и об этом они знали еще задолго до приезда. Лас-Вегас, но не Невада.

***

Dave Not Dave – Cold Blood

Долина реки Куинн, пустыня Блэк-Рок, Невада, Соединенные Штаты Америки

Распыленная земля трещит под ногами, над горизонтом маячит еле поднявшееся солнце, и песчаный, но отчего-то дико чистый воздух дает в голову. Это пахнет свободой. Никаких границ, никаких рамок. Ничего, что хоть как-то может сковывать зародившуюся мысль и препятствовать ее изложению. Когда вокруг мертвая пустыня, не нужно прятаться. Нужно кричать. Сухая поверхность порядочно протащила белый Ламборгини, прежде чем он остановился в долине увядающей реки. Ущербное количество зелени вокруг, солончак, искусственный гейзер, фонтанирующий с механической периодичностью. Все, что открывалось из окон автомобиля, – бескрайние просторы бессточного озера, куда ни взгляни. Пыльная серая безызвестность. Следом за Ламборгини подъехали еще две машины – гоночные Порше и Ауди. Все «свои» и никого, кто был обречен не проснуться следующим утром, засыпая в одном лагере с проводниками опасности. Обыкновенным людям, как и обыкновенным автомобилям, делать здесь было нечего. В пустыне Блэк-Рок развлекались, устанавливая скоростные рекорды. Прислонившись к капоту машины, Доминик скрестил ноги и сложил руки на груди, задумчиво смотря на тонкую млечную полосу, разграничивающую небо и землю. Первая сигарета уже была притоптана и провалилась сквозь трещины, на языке расщеплялся слабый привкус горечи. Ховард и сам не знал, о чем именно думал в тот момент: что им нельзя было остаться вдвоем, что коллеги – и повезло, что не Лоуренс и Даниэль, – раздражали и во многом портили пейзажи своим присутствием, что Мэттью вел себя как-то уж слишком тихо и до сих пор не вышел из автомобиля. Еще несколько недель после Рождества они были вынуждены оставаться в Лас-Вегасе, но теперь, когда время прошло, бессмысленные и совершенно не деловые разговоры потухли в памяти Ховарда, а противные представители Невады отправились развлекаться за пределы Штатов, выбор был лишь за ними. Собрав небольшую команду, захватив все необходимое оборудование и экипировку, Доминик и Мэтт в сопровождении трех членов ирландской мафии рванули к северу Невады и четырнадцатого января уже были в пустыне. Назревало что-то грандиозное. И назревало нечто удивительное, когда Доминик вдруг шелохнулся, осознавая, что перед ним стоял Беллами. С основательным синяком над бровью, чуть потрепанный, как и всегда, но уже не такой бледный. Ховард напрягся, внимательно смотря на мальчишку и своим видом намекая на то, что был открыт к разговору. – Я знаю, почему я тебе омерзителен, – ухмыльнулся Мэттью, и это были едва ли не первые слова за все время с момента драки в клубе. Доминик затаил дыхание. – Потому что я все еще жив и взрослею, – опустил мальчишка, и смех пробрал его до глубины души. – А ты просто не можешь себе этого простить. Не хочешь принять, что я уже не буду младше. Они оба потупили взгляд, но Ховард был задет сильнее. Его глаза начали замедленно метаться, прыгая с земли на капот, с капота на горизонт и засвеченное серостью небо, а с них прямиком на Беллами. Оглянувшись через плечо на всех присутствующих, которые были в курсе всех дел и никак не реагировали – скорее, им запретили это делать, – Доминик, недолго думая, протянул Мэтту руку. Он сжал пальцы мальчишки, посмотрев ему в глаза, и вскоре ладонь Ховарда прикоснулась к холодной щеке Мэттью, и парня притянули ближе. Тот сделал небольшой шаг, качнувшись, и их носки соприкоснулись, находясь теперь на одной трещине. – Сильно же я тебе приложил, – Ховард оглядел привлекавший внимание синяк. Он кровоточил еще двое суток после драки. – Шрам будет. Как у меня, – Доминик усмехнулся – оба они помнили фотографию две тысячи четвертого года. – Я до сих пор так и не понял, что именно произошло, – приглушенно сказал Беллами, прикрыв веки в блаженстве. Этого касания им и не хватало. – Это мы с тобой так продолжили говорить? – Да, – Ховард опустил руку, и Мэттью распахнул глаза. – А что, ты первый начал. – И кто мне заливал про взросление? – усмехнулся парень, наклоняя голову вбок и улыбаясь ехиднее. – Да я и сам мало что понял, – вернулся к изначальной теме Доминик. Взгляд вновь блуждал по земле, изучая трещины. – Знал только, что должен был сказать все то. Что конкретно – помню смутно. – Еще бы. Ты был пьян вдребезги. Руки вновь соприкоснулись. – Прости, – прошептал Доминик. – И еще тысячу раз за все, что будет. – Я давно тебя простил, – признательно заключил Беллами, и это считалось провозглашением мира. – А ты меня? – Еще раньше. Ховард дернул мальчишку на себя так, что тот упал на него. Считается ли теплый поцелуй перемирием, когда вы прижаты к автомобилю, притянутые друг к другу за петли джинсов, а сзади на вас с улыбкой глядят люди, которых вы и не замечаете? Считался ли их поцелуй таковым? О да. – Пойдем, – шепнул Доминик, отстраняясь от Беллами, – у нас впереди много дел.

***

В течение всей следующей недели они занимались облагораживанием среды, выбранной для стоянки, где был разбит небольшой лагерь. Три палатки острыми макушками торчали над солончаком, ярко выделяясь на бело-голубом фоне. Ровно за ними отдыхали три гоночные машины, припаркованные криво, но в систематизированный ряд друг к другу. Зимы здесь были холодными и продолжительными, и любимые свитера и куртки, не нуждающиеся в описании, становились обязательными от рассвета до заката каждого дня. Приятнее всего было дожидаться вечера, когда знаешь, что тебя ждет трескучий костер в безграничной темноте, нависающее черной шапкой звездное небо и тихие разговоры с обсуждением планов грядущего дня. В один из таких вечеров Беллами, устроившись на плече мистера Ховарда и зарывшись в плед, вдруг услышал намерение Доминика научить его водить. Наконец-то. Слова опустились неслышно, прямо на ухо мальчишке, и остались глубоко под сердцем. Мэтта распирало от счастья. Этого момента он ждал с той самой ночи, когда запрыгнул в Мерседес к мистеру Ховарду и восхитился его выдержкой. – В позапрошлом году мы с Томом угнали тачку его отца, – усмехнулся парень, обращаясь к Ховарду. Доминик был приятно удивлен, выгнув бровь, и рука на мальчишеском плече сжалась сильнее. Оба они слегка вздрогнули, вспоминая Томаса Кирка, ведь некоторые моменты нельзя было выжечь и забыть. Беллами повернулся к Доминику лицом, чтобы гордо закончить мысль: – Я был за рулем. – И что, вы колесили взад-вперед по Девоншир-стрит? – хмыкнул Ховард, и поразительно было, что он не мог представить себе этого сорванца, готового на все, тем самым маленьким скромнягой за рулем автомобиля. – Очень смешно, – скривился Мэтт, тут же расхохотавшись. Он лег обратно на мужское плечо, придвигаясь ближе и вытягивая ноги к костру. Все те же тяжелые кожаные ботинки, которые неоднократно летали в стены, шкафы и прочую мебель в периоды злости, теперь спасали ноги от холодной земли. – Когда мы начнем? – Завтра. И на следующее же утро знакомые людей из Дублина и Белфаста, тех самых, что делили с британцами небольшой лагерь, пригнали новенький Авентадор – в итальянскую коллекцию Ламборгини к уже имевшемуся Галлардо. Серо-серебристый, матовый, с оригинальными дисками и кузовом из углепластика. Если возвращаться к вопросу самообладания и сверхчеловеческой выдержки, эта машинка была точно такой же вишенкой на торте. Она еще даже не обсохла, доставленная вся в каплях свежести. Почти девственная. – Она теперь твоя, – шепнул Доминик на ухо застывшему на месте Беллами, который даже не мог кинуться осматривать автомобиль – челюсть отвисла, ноги онемели. – Вперед, детка, – и Ховард подтолкнул парня, сжимая плечо, подбадривая. Окинув взглядом ненависти всех тех, кто наблюдал за ним и имел наглость рассмеяться, Мэттью заткнул им рот. Уверенные шаги, никакой былой дрожи, ни намека на робость и сомнения, закравшиеся в душу. В тот момент мальчишка не чувствовал ничего, кроме собственного превосходства. Кожаный салон, состоящий из цельной приборной панели, напоминал кабину реактивного самолета. Один из наимощнейших двигателей на земле вполне оправдывал столь пафосный интерьер. Резвый и уж чересчур сексуальный итальянец оригинальной сборки. Беллами, откинувшись на спинку сидения, с восторгом разглядывал каждую мельчайшую деталь: спидометр, пульт управления навигационной системой, настроенные зеркала. Растеряв любые слова, он засмеялся, как маленький ребенок. – Я так понимаю, с принципом работы двигателя ты знаком, – навис Доминик, облокачиваясь на раму опущенного окна. Он видел огонь в глазах Мэттью и не мог не улыбаться. Мальчишка кивнул и взглядом пошарил по всей панели, вскоре останавливаясь на выпуклой кнопке. Одно нажатие, поворот уже вставленного ключа – и автомобиль хищно зарычал, заводясь сглаженным звуком. Ховард постучал по ремню безопасности, напоминая Беллами о мерах предосторожности. Замечание восполнили щелчком, закрепившим ремень в ту же секунду. Одновременно с тем, как Мэтт завел свой автомобиль, две другие машины – Порше и Ауди – загудели, и двери хлопнули. Получив команду «поезжай», Мэттью остался наедине с самим собой. Электронная система устойчивости активировалась. Автоматизированная механическая коробка передач сдвинулась на первую ступень. Молниеносный старт машины был обеспечен. Мэтт плавно выжал газ. То, что он почувствовал, как только автомобиль тронулся, было сравнимо с чем-то, выходящим за грань действительности. Как первый секс. Он надавил на педаль сильнее, и сзади тут же разразились крики Доминика: – Поворачивай! – орал он, и Беллами даже не заметил, что прямо по курсу был их брошенный лагерь. Мэттью почти запаниковал. Почти. – На тормоз жми! – обрушивались крики вновь и вновь, но мальчишка не мог отвлечься и посмотреть в зеркало, как и не мог сбавить скорость. Он выкрутил руль влево до упора, охваченный адреналином. – Тормози! Педаль тормоза находилась в паре дюймов от ноги Беллами, которой он давил на газ. Остановить машину, послушавшись мистера Ховарда, – вполне адекватное решение. Всего лишь опустить левую ступню. Всего лишь рассмеяться, вцепившись в руль так, что вспотели ладони, и выжать педаль газа до пола, разрядом молнии исчезая на горизонте. – Дебил, блять, – с негодованием выкинул Доминик, бормоча самому себе. Он провел руками по лбу и тут же засмеялся, словно слышал резвый смех Мэттью. Автомобиль остановился через милю, делая небольшой крюк и возвращаясь обратно, но не приближаясь к лагерю. Ховард взглянул на серо-серебристый Ламборгини, помотал головой и рванул к собственной машине, чтобы уже через несколько секунд мчаться по солончаку, догоняя мальчишку. Так они гонялись весь оставшийся январь и февраль, тренируясь и состязаясь друг с другом. Замеряя дистанции, кружа по всей долине и наматывая круги по пустынной местности, вся команда, что была в Блэк-Рок, готовилась к мартовскому заезду. И более всего Доминик переживал за Мэтта, так как знал, что его как не остановить, так и одного не оставить, а брать в один автомобиль с собой – нерационально, опасно и, к сожалению, не в правилах организаторов гонки, на которую ирландская мафия согласилась. Такие вот игры. И четыре автомобиля мчались по триста пятому хайвэю, разрывая собой воздух и поднимая столбовую пыль, ложившуюся верхним слоем на запустелые долины. Обгоняя, но ни в коем случае не подрезая, они съезжали на следующие магистрали, минуя сельские поселения, мелкие города и разбросанные в песках базы. Выпуская рекордные лошадиные силы, периодически переглядываясь друг с другом, Доминик и Мэттью соревновались и между собой. Наперегонки до знаменитой плотины Гувера, минуя злополучный Лас-Вегас, до самой границы Невады. Настоящее безумие – преодолеть расстояние в более чем шестьсот миль за каких-то четыре часа. Более всех шокирован был навигатор в одном из автомобилей, когда в эти самые четыре часа превратились рассчитанные одиннадцать. Эти гонки продолжались до конца марта, и каждый раз, возвращаясь в долину реки Куинн, Ховард не уставал предъявлять Мэтту претензии. Наворачивая одни и те же круги, изредка меняя трассы и уезжая в объезд по западной части штата, Беллами ставил под угрозу не только заезды, но и собственную сохранность. Опрометчивым решением было обеспечить дрянного подростка самой мощной ласточкой, способной развить скорость до трехсот пятидесяти километров в час. Так или иначе, все – и Доминик во главе – понадеялись, что у парня хватит твердости рассудка не проверять тестовые характеристики. В последние дни марта Мэттью и выбил конечные триста сорок два, и, пускай проехал на них он каких-то семь миль – что в сравнении с дистанцией было пустым отрезком, – это вызвало величайшее возмущение Ховарда, наблюдавшего все прямо сзади. – Ты что творишь?! – вскрикнул он, как только бросил машину в долине и сорвался следом за Беллами, надеявшимся уйти без разборок. – Мэтт, блять! Ты хоть понимаешь всю масштабность пиздеца, который может произойти? – Доминик сбавил шаг и почти настиг мальчишку – до плеча оставалось совсем немного. – Это тебе не гребаный Асфальт на твоем долбанном телефоне, а реальная жизнь и реальная тачка! Реальный ты, черт возьми! Он ударил парня по плечу, как только догнал, и Мэттью тут же развернулся, готовый дать Ховарду пощечину. – А на хуя тогда вообще такая машина, если на ней не ездишь полную скорость?! – вспыльчиво отреагировал Беллами, чуть не споткнувшись от несправедливости, рвущей его на части. Он выкрутился из рук в ту же секунду, теряясь между палатками под повторяющиеся крики «Мэтт, твою мать!». Доминик закатил глаза и зашел на территорию лагеря, забывая про незакрытый автомобиль, в котором до сих пор горели лампочки. Впереди уже полыхал костер, и знакомые дублинские лица обращались к Ховарду, желая спросить, все ли было в порядке, но не имели на то право. Впрочем, ответ был очевиден. Как только Доминик зашел за их с мальчишкой палатку, Мэттью накинулся сзади и огрел его гитарой, которая тут же разлетелась на щепки, разбиваясь об мужскую спину. Ховард вскрикнул, падая на колени и врезаясь руками в земные трещины. Плечи задрожали. Оправившись и отряхнувшись от прилипающей пыльной соли, Доминик обернулся и взглянул на Беллами, от испуга будто парализованного. Тот стоял, закрыв рот руками, и его глаза выкатывались из орбит – он потерял любую возможность мыслить, и до минувшего момента ему не могло прийти в голову, что акустическая гитара имела свойство разбиваться. Ничего не сказав и никак не прокомментировав, что было удивительным, зная темперамент Ховарда и его отношение к подобным выходкам, Доминик схватил мальчишку за руку и потащил в сторону автомобиля. Двое, остававшиеся у костра, тут же разбрелись по палаткам. До следующего вечера белый автомобиль не появлялся на горизонте пустыни, и казалось, что Мэттью и Доминик бесследно исчезли. Тем же временем, в Блу-Лейкс, что в полсотни миль севернее долины реки Куинн, тот же белый Ламборгини кружил целую ночь напролет до самого утра, и в течение суток разъяренные крики предсказуемо сменились несдержанными стонами. Секс в машине с давних пор был для двоих британцев отдельным сортом наслаждения. – Ты так и рвешься уехать, – шепнул Ховард в шею мальчишке, наваливаясь на него сзади и притягивая к себе, приобнимая за плечо. – Меня манит, – загадочно произнес Мэтт и усмехнулся, опуская глаза в землю. Они были совершенно одни в радиусе пятидесяти миль как минимум. Это не могло не ударить в голову. Оказавшись здесь, в другой пустыне, они мгновенно забыли про ссору, тут же выместив оставшийся гнев весьма привлекательным способом. Оставить злость где-то за пределами собственного тела еще никому не вредило. – Давай уже перестанем метаться, м? – продолжал Доминик, и они шагали вперед, в неизвестность, ступая по такому же расколотому солончаку. Накинутые сверху куртки мешали быть ближе, когда этого так хотелось. – По отдельности мы с тобой не можем, вдруг вместе что-то да выстроим. Что ты, что я. Надоело. Искренность, кто бы что ни говорил, все же была так прекрасна. – Мягко сказано, – хмыкнул Беллами. – Скоро мы с тобой пошлем всех к чертям и уедем далеко-далеко. – Вдвоем? – мальчишка посмотрел на Доминика – их глаза были в нескольких дюймах друг от друга. Так невероятно. – Только ты и я, – шепнул он, переводя взгляд к юношеским губам. Мэттью обхватил пояс Ховарда и тут же почувствовал, как мужская ладонь скользила от плеча ниже. – Только ты и я, – повторил Доминик, и плавный поцелуй заставил их остановиться. – Я даже не хочу знать, что потом, – сказал Беллами, прижимаясь к Доминику. – Ты ведь понимаешь, что мы успокоимся лишь в одном месте. Но, опять же, это слово «потом», – он закатил глаза, отводя взгляд подальше, но очень скоро второй поцелуй соединил их. – Отсутствие стабильности тоже стабильность, – низко проговорил Доминик, притягивая к себе Мэтта вплотную, и его руки были на поясе мальчишки, когда и Беллами обвивал пояс Ховарда. Они соприкоснулись носами. – Как круто сказано. – Наслаждайся тем, что есть сейчас. Они смотрели друг на друга, завороженно стреляя зрачками и ухмыляясь. Молчание всегда было прекрасным, но теперь оно выходило за грань объяснимого, и никакой иронии существовать не могло. Поколесив еще несколько часов, они вернулись в лагерь. Первого апреля Блэк-Рок уже пустовала, будто там никого и не было. Невада, пострадавшая от скольжений, наследившего дрифта и безбашенных гонок, могла спать спокойно. Ламборгини Авентадор отправился в Детройт, перевозимый дублинскими людьми. Ламборгини Галлардо стремительно набирал скорость, пересекая границу Невады и Орегона.

*** Порт, Брукингс, Орегон, Соединенные Штаты Америки

И по прошествии десяти американских месяцев они вновь оказались в порту, выходя на берегу Тихого Океана. Штаты были прорезаны насквозь, автомобиль погрузился в ролкер, и двое стояли на причале, ожидая отправления. – Калифорния? – спросил Мэттью с забытой интонацией, убаюканный волнами океана. – Давай не будем закрывать себе туда дорогу, – улыбнулся ему Доминик и обнял сзади. Они оба посмотрели в сторону парома и оба же поняли, что в данный момент они вынужденно покидали Америку, но путь сюда всегда будет открыт, ведь как минимум один штат остался нетронутым. Ховард чуть отстранился, чтобы поглядеть на Беллами, подстриженная где-то в Теннесси челка которого развевалась на сильном ветру. Вопрос созрел совершенно случайно, и только так Доминик решил намекнуть мальчишке, куда был построен маршрут их корабля: – Знаешь, где самые длинные американские горки в мире?