The Great Shipwreck of Life

Deftones – Rosemary

Осаканан Пото, Симино-Ку, Осака, Кинки, остров Хонсю, Япония

В апреле цвела сакура. Сладкие розовые лепестки сыпались на нежную свежескошенную траву, еще пропитанную утренней росой. Они разлетались по аллеям, путаясь под ногами, робко и совсем по-детски счастливо ласкали землю, танцевали над асфальтированными плитами, гуляли по тротуару, как гуляют люди. Весна тянула их вперед своими игривыми ветрами, что пахли бумажной черешней, ванилью и розмарином. В апреле цвела сакура. Она пахла, как пахнет теплое, только что сваренное вишневое варенье, и длительная хвойная нотка розмарина действительно чувствовалась в тени вкуса. Сакура пахла вечностью. Вечностью пах апрель. Прибывшие на американском пароме зашли в порт Осаки, где никем не были встречены, и спускались они, как все обыкновенные люди. Никаких исключений, никаких особенностей. На плечо по-старому заботливо опустилась ладонь, сжав ненадолго, и следом, такой пропитанный временем, никогда не умолкающий в сознании единственного на земле человека – когда-то тривиально мальчишки, – раздался голос: – Ты ведь бредил Японией. Помнишь? – спрашивали с надеждой, трогая дни минувшего. Будто перебирались книги, и казалось, что вот уже слышен тот самый шелест пожелтевших страниц, а пальцы двигают ветхие переплеты. Стало приятно. Мир на мгновение погрузился в сепию. Постояв немного на мосту, поглядев в обнимающий берега островов залив, двое сверились с указателями и пошли в сторону ближайшего метро. Никаких машин, никаких знакомых. Никаких обязательств. Хоть где-то дать волю воспоминаниям, чувствам и всему тому, что не имело права становиться последней каплей терпения в течении, несущем нынешние дни. Разве можно было подумать, что однажды они смогут позволить себе невиданную роскошь вот так спокойно гулять за руку, держась крепко, как в первый раз, с дрожью, но сжимая и уже не желая отпускать? Вспоминать июньские забавы, временный переезд, первый купленный кофе на первом настоящем выходе в люди. Смотреть друг другу в глаза, расплывчато улыбаясь, смеясь с легкой радостью. Такое блаженство, что невольно оборачиваешься, оглядываешься, ловишь безразличные взгляды не таких счастливых существ, как ты. И они шли за руку, и они сжимали друг друга в объятиях так крепко, и нежная улыбка качалась на губах. И они лежали под лепестками сакуры, на той самой свежескошенной траве, изучая друг друга, мечась зрачками от одного глаза к другому. Заново погружаясь во внутренние миры, пропитываясь мемориальной меланхолией, слушая слегка депрессивную песню, которую наигрывал ветер перемен на струнах души. Таких моментов всегда будет мало. На это всегда будет не хватать времени.

*** Кемасакураномия, Наканоте, Миякодзима, Осака, Кинки, остров Хонсю, Япония

– Мне хочется плакать, – вдруг произнес Мэттью, чуть прищурившись, глядя на молочные перистые облака, сравнимые с падающими лепестками. – От чего, от счастья? – между ними была буквально пара дюймов, но они не стремились сокращать это мизерное расстояние. Доминик повернул голову в сторону Мэттью, приоткрыв глаза и тут же опустив веки обратно. – От боли, – спокойно ответил Беллами. Не бесчувственно. – Да и от счастья тоже. Легкий смешок стал слабым сигналом. Ховард двинул указательным пальцем к ладони Мэтта, покоящейся на траве. Глаза все же открылись, и Беллами заметил мужской взгляд, уже просящий о чем-то. – И мне плакать хочется, – признался тот, цепляясь за безымянный палец Мэттью. Он смотрел так искренне, но будто бы врал, хотя парень и не различил лжи в столь преступных для них словах. – Мы еще можем? – спросил тот украдкой. – Можем себе это позволить? – дополнили не верящим в чудо шепотом. Их глаза раскрылись шире в один и тот же миг. Можем ли мы? – прозвучало внутри, но в ответ ничего не раздалось. То ли это был намек на риторический уклон вопроса, то ли согласие – ведь было же засчитано молчание. Но тут же появилось новое сомнение: считалось ли? – Скажи, ты чувствуешь что-нибудь? – голос переменился. Доминик говорил серьезнее, но зрачки резко расширились – это был усилившийся накал, стучавший из грудной клетки. Как будто Ховард был взволнован. – Где? – удивился Мэттью. Казалось, что его глазки посинели, насыщаясь интересом. – Там? – уточнил он, вновь спрашивая тише и будто с боязнью. Интонация указывала на что-то, спрятанное в глубине души. – Ты чувствуешь желание заплакать? – Да. Перестав дышать, Ховард уставился на парня, как на пришельца, – застывшие глаза с пульсирующими зрачками и напряженное лицо были тому подтверждением. Такие тонкости долгое время не были знакомы ему, закаленному мужчине, но два года назад нечто пробило куда более основательную брешь в груди, чем могла вырвать далекая боль. Оттуда и сочилось тепло, которое было все той же надеждой, еще не похороненной надеждой на восстановление. Надеждой, что Доминик услышит от Беллами слово в слово то, что утратил сам. – Расскажи мне, – неосознанно попросил он, жадно сглатывая. Азарт заиграл во взгляде, в ладонь Мэтта вцепился уже не один палец, а целая рука. Повеяло холодком. Таким, что бывает весной, что свеж и гуляет в голове. – Я не помню, как это. На Беллами был написан испуг. Броская палитра красок расплескалась по его лицу: щеки стали гореть, побледнели губы, покраснели уши. Сконцентрировавшись на собственном теле, Мэттью успокоил себя, также сглотнув стоящую комом в горле слюну, и пальцы уверенно сжались вокруг кисти Ховарда, прежде чем парень совсем убрал руку. Он положил освободившуюся ладонь на свою грудь, приблизительно туда, где билось еще недавно чистое сердце. Желание заплакать принялось стучать по всему телу. Набрав воздуха, Беллами прикрыл глаза и подумал несколько секунд – столько ему хватило, чтобы заглянуть внутрь самого себя. Счастливый. – Ломится сквозь ребра, – начал он, и тут же послышалось, как предательски сбилось мужское дыхание. – Как будто сейчас возьмет и раздвинет их, разломает, попрет наружу, – страстно выпалил парень. Голос соскочил. Мэттью поразился, что все объясняемое в ту же секунду раздавалось в нем, раскатываясь эхом до самых пяток. – Я немного дрожу, немного будто бы бьет током. Еще немного – дернет. Ховард внимательно слушал, опустив веки и насильно заставляя себя видеть описываемые картинки. Чувствовать то, что передавалось родным хриплым голосом. Доминик видел. Запустелые городские отшибы, кровопролитные бойни, разодранные на коленях и локтях лоскуты одежды, боль и даже касательную по бедру. Доминик слышал. Погибающие крики, очередь ледяного автомата с полной обоймой, свой собственный голос. В уголках глаз Ховарда копилась слеза. Он не помнил солоноватый привкус желания заплакать. Не помнил, но беспамятно просил о нем. – Странное чувство, – тем же временем продолжал Беллами, вздохнув немного и передернувшись. – Оно мне нравится. Потому что хотя бы существует. Слезы навернулись и на глазах Мэттью, и он затрепыхался сильнее, вновь содрогнувшись всем телом. Они крепко взялись за руки, впиваясь в костяшки друг друга. Поддержка. Оба стояли на одном обрыве, над одной пропастью, после которой не было ничего. Ничего внутри. – Пока что мы можем позволить себе это, – не распуская себя, произнес Доминик. Он повернулся к Беллами, чтобы взглядом доказать утвержденное. – Без причин, без поводов, просто так. Не остается сострадания, волнений. Но кое-что по-прежнему способно разжечь в нас огонь. Мэтт задумался над смыслом услышанного. Это поселило в нем временную беззаботность, пока он не копнул глубже, когда в самом начале нащупал злополучное «пока что». «Пока что» заставило напрячься, отпустить руку Ховарда и перевернуться на живот, чтобы распахнуть еще влажные глаза и серьезно посмотреть на Доминика. – Можешь пообещать мне одну вещь? – Беллами нахмурился, но в этой эмоции не было ничего смешного. Скорее, там крылась печаль. Ховард внимательно посмотрел на мальчишку, готовый слушать. – Я хочу сидеть на цветущем причале рано утром, чтобы рассвет и ни души вокруг, – мечтательно, будто не выдерживая, произнес Мэттью. – Хочу, чтобы только мы рядом. И рыдать в твоих руках. – Хочешь довести меня до слез? – усмехнулся тот, не зная сам, испугался, попросту оробел или воодушевился. – Смотреть, как я плачу… Снова? Парень замялся. Потупив взгляд, он вырвал пару мелких травинок, в неосознанном порыве неудовлетворенности растерзав их на мелкие кусочки и откинув в сторону. Опустившись обратно на спину, Беллами прокрутил в голове последнее слово: «снова». – Ты ведь видел, – раздосадованным голосом, без желания продолжать разговор сказал Ховард. – Дважды, – выделил он, и оба вспомнили те два колоссально отличных друг от друга дня своей жизни: конец июня и декабрьский вечер. Оба в Лондоне. – Все эти единственные разы за двенадцать лет. Мэтт вздохнул обремененно. Возможно, Доминик и был прав, но ведь и у парнишки была своя особенная правда. – Так нам обоим станет легче, – сказал он очевидное, но уже не повернулся к Ховарду. Знал, что тот на него не смотрел, утонув в мыслях и фразах. – Пока еще есть время, – и только что четкий смешок погас так, будто его и не было. Лепестки продолжали осыпаться, падая к лицу, ложась в расцепленные ладони, приятно оставляя шелковистые касания на оголенной шее и коже запястий. – Запомни этот момент, – произнес Ховард, переменив голос и заметно погрузившись в себя. – Зачем? – безосновательно спросил Беллами, наблюдая, как приятно-серые облака прятали за собою тускло-голубое апрельское небо. Насыщенностью с ними сливались цветущие деревья. – Не знаю. Так обычно говорят. Очередной лепесток вишневого дерева упал к пальцам Ховарда. Сжав все, что были в руке, Доминик приподнялся на траве и вложил их в раскрытую ладонь Мэттью. Покидая парк, Ховард и Беллами держались за руки. Тот самый лепесток, упавший последним, пропитывал их ладони ненавязчивым, едва различимым оттенком нежнейшего розмарина. Сакура и правда пахла вечностью.

*** Ойодонака, Кита, Осака, Кинки, остров Хонсю, Япония

Доминик от непривычки потирал правое запястье – наручные часы не душили руку уже две недели кряду. В расстегнутой рубашке, едва причесавшись, он вышел из ванной комнаты и очутился в затемненной спальне. Единственным в ней светом была горящая ночными красками Осака, мерцающая за стеклом панорамного окна. Так и потирая запястье, Ховард неспешно приближался к этому окну. Силуэт, который он в жизни не спутает ни с каким другим, плавно рисовался на фоне темно-фиолетового городского неба, ушедшего в апрельский сумрак. От одного лишь созерцания этих очертаний мешковатой футболки, не сумевшей спрятать выпирающие косточки плеч, от вида взъерошенных, торчащих в разные стороны волос и острых сгибов локтей внутри пело чувство умиротворенности и свободы. И Доминик подходил все ближе к молчаливому Мэттью, потому что знал, что, стоило ему коснуться несколько грубого пояса, мальчишка вздрогнет, тут же расслабляясь, и откинется назад, покрепче в объятия, разделяя достигнутое спокойствие вместе с ним. – Я понял, чего мне не хватало в Детройте, – решительно прошептал Беллами, удобно устроившись на мужской груди, как все и было предопределено. Его пальцы мягко накрыли одну из ладоней Ховарда, что остановилась на животе. – Оправдания? – с нарочитой точностью предположил Доминик и уткнулся парню в шею, перестав дышать до получения ответа. Пауза затянулась. Ни один звук не смел нарушить их святую тишину, в которой уже не раз принимались самые отважные и нередко отчаянные решения. Ни далекий рев автомобильных шин не доносился со скоростной трассы, ни живая музыка, ни скрип, ни лишний шорох. И не хватало лишь приглушенного, но очнувшегося голоса: – Жажды к жизни, – проговорил Мэтт, и его пальцы благодарно скользнули между пальцев Ховарда, обозначая самую прочную связь, которую они когда-либо знали. Взволнованно прикрыв глаза, Доминик нежно провел носом вдоль шеи Беллами и оставил несколько поцелуев чуть выше воротника его футболки. Мужские руки напористо сжались на поясе парня, и Мэттью бы и сам хотел развернуться, поддаваясь или же играя, но вид из окна не позволял оторваться, не сказав рвущегося с души. – Я люблю Осаку, – поделился он отстраненно и в своей манере глухо, почти без чувств, но Ховард уловил все, что было нужно. Их пальцы переплелись еще на несколько доверительных секунд. – Я знаю, – кивнул Доминик, и руки будто не слушались его – необходимо было двигаться дальше. Впервые по личным обстоятельствам, которые не затрагивались внешними факторами. От этого терпеливость и была расшатана. – Но тебе понравится и там, куда мы едем. Ховард резко развернул Беллами, все же игриво подхватившего движение, и притянул к себе, протягивая свободную руку вбок. Раскрытая ладонь означала для них многое. В данной обстановке, пока двое, так романтично глядя на Осаку, любили друг друга беспамятно, взирающая на Мэтта ладонь спрашивала вместо Доминика: «идем?». – Там, куда мы идем, – с поправкой дополнил парень, смотря прямиком в темные глаза. По их облачным законам читая мысли, он решил не оставлять столь важные слова в молчании. Мэттью улыбнулся размеренно, слабо, прикрывая веки на мгновение, и немного дернулся. Когда он выдохнул практически невесомую реплику, отвечая на жест Доминика, голос его был несказанно тверд. Непобедим. – Идем. Только спустившись на подземную парковку отеля Вестин, уже заведя мотор и сконцентрировавшись исключительно на предстоящей дороге по многополосным трассам, Ховард до конца осознал, как много Беллами вложил в интонацию, с которой произносил последние слова. Два крепко прижатых друг к другу тела слились одним силуэтом, и на фоне размытого апрельскими дождями асфальта японских дорог, будто затопленных слезами, эти очертания выглядели сжатыми, шершавыми, какими-то слишком резкими. Два человека, два все еще бьющихся сердца, два защитных шлема, ведь теперь колеса тоже было всего лишь два. Одна судьба, одна жизнь, одна дорога. Один черно-красный Дукати, несущийся в режущих глаз огнях все не умолкающей Японии, плотно занявшей побережье, по которому пролегала генеральная автострада. Беспощадный мотоцикл, резина которого уже запечатлелась на пригородных магистралях Токио. Готовый лететь и пропускающий ярды асфальта. Ставший символом сближения. Символом неимоверно прочного союза. В тот момент казалось, что даже если двое разобьются вдребезги, они не расцепят рук и ни за что не оставят друг друга. И все мы так и продолжаем из страха вечно ронять бессмысленное «казалось», когда речь идет о столь же вечной безоговорочной правде.

***

В столице империи свобода достигла таких пределов, что двое дерзких англичан переиначили все оставшиеся известные человечеству законы – еще уважая высокочтимую физику, конечно, – отказываясь подчиняться чужому и придерживаясь своим правилам. Играть все же проще, когда ты здесь главный. Ночь превратилась в день, день стал ночью. Сутки кидались в пропасть, завершаясь, так по существу и не начавшись. Мчался апрель. Повышенная активность проявлялась исключительно в темное время суток, адреналин выплескивался ровно в полночь, голову кружило от вкуса ночи. Завтраки еще никогда не проходили настолько романтично. К черту серое утро, бьющий по стеклу тухлого кафе дождь, столик на двоих у окна и свежеиспеченные, черт возьми, круассаны. Вы когда-нибудь начинали день с крепкого алкоголя? Вас когда-нибудь клонило в сон от запаха свежесмолотого кофе? Просыпаться в лучах заката – вот это романтика. Фраза «у нас вся ночь впереди» все еще раздавалась внутри с особенной пошлостью, хоть и была заменой стандартной, куда более приличной дневной. Растворяться в темноте, резать ночные улицы вдоль и поперек, значительно превышая положенную скорость и даже не переживая на этот счет. Ночью все становится возможным. Она танцует вместе с тобой, отплясывая номера, веселясь до упаду и стирая ноги; она кружит тебя, оставляет горячие поцелуи на шее, ласкает теплыми, готовыми на все пальцами. Ночь принимает все и все понимает. Она толерантна. Она умеет хранить секреты. Ночью было разрешено все, даже если то не описывалось в обветшалых мэрилебонских законах, сводка которых порядком залежалась. Ночь царствовала всемогуще. Но даже она была не в силах сдержать те агрессивные порывы, во время которых вспоминаешь, какому городу было обязано название законов. Особенно когда на горизонте последняя неделя апреля. Мэрилебон, Лондон, Англия, Великобритания… Они не были в Лондоне больше года. Прошлая весна была проведена уже вдали, в таких чужих странах, где твою любовь никто не разделяет. Где никто ничего не расскажет, но будет трепаться за спиной. Они продлили ночное время исключительно во имя него, когда на рассвете сонного дня их везла светлая электричка, уходящая на север. Было незачем прятаться от солнца. Скрытое облаками, здесь оно, как и в Осаке, клубилось лепестками вольной сакуры.

***

Идо, Сендай, Мияги, Тохоку, остров Хонсю, Япония

Пасмурно. Еле дребезжит утро запоздалой весны, пришедшее с мелким моросящим дождем и монохромным рассветом. Океан тих и спокоен. Беспечен. Редкая волна бежит на берег, немного возмущается, шепча о чем-то в бреду, и бесследно исчезает. Немного прохладно, руки стынут. Стынут руки, прерывается неначавшаяся дрожь. Замирает ветер, останавливая бессонные волны так, качаясь, насупившиеся. Останавливается все. Даже плиты расколовшихся островков в сендайских каналах перестали двигаться где-то там, в недрах земли. Даже дыхание то и дело пропадает. Тормозят мысли. Только последние лепестки сакуры все летят, летят, летят… Уложив голову на мужское плечо, Мэттью жался к мистеру Ховарду, обхватив холодными пальцами его локоть. Немного подрагивая, он нуждался в тепле. Проситься обратно, туда, где дорогой отель и шерстяное одеяло, – ни в коем случае. Здесь лучше. Еле дребезжащее утро, беспечный океан… Приобняв Беллами за плечо, Доминик внимательно вслушивался в его прерывистое дыхание. Незачем было гадать, о чем в тот момент думал парень, ведь был взят перерыв. Неопределенный. Чтобы никаких мыслей, никакой боли, никаких пронзающих хромированными ножами воспоминаний. Чтобы еле дребезжащее утро, беспечный океан и они рядом. Они сидели в обнимку, накрывшись пледом, взятым еще где-то в Америке, и глядели в непрерывную, непостижимую уму даль. Замахнувшиеся волны тонули в статике, некоторые из них даже вспенились, но так и не достигли берега. Как огромная глыба льда, расколовшегося на миллиарды частиц. Тех, что представали в виде отдельных фрагментов в памяти. Как лавина, что неслась вниз и смеялась в лицо, но резко замерла посреди склона давно потухшего вулкана, представала оледеневшая пустыня времени. Вот белый Мэрилебон, местный Вэйтрос, а тут и до Моксон-стрит рукой подать. Кажется, тот дуплекс находился в застройке таунхаусов. Как же они назывались? Ассингтон Билдингс, верно? Вот здесь, прямо над горизонтом, куда только что спорхнула ранняя птица, июльские выпуски Ивнин Стандарт, матово-черный Мерседес в ночи на парковке, Уэймут, Тинмут, Копенгаген… – Я, знаешь, я бы не вернулся, в любом случае, – спонтанно произнес Мэттью, едва заметно приподнимаясь – кажется, это был тесный вдох грудной клеткой, – и прижимаясь к Ховарду крепче. Он видел осколки прошлого. – У тебя бы не было случая. Вот в чем дело, – не своим голосом объяснил Доминик и придвинул парня ближе, пальцами свободной руки дотрагиваясь до его запястья. – По чему ты скучаешь больше всего? – он чуть повернулся, надеясь увидеть лицо Беллами, спрятанное в пледе. Палец нежно коснулся ребра мальчишеской ладони. Доминик тоже видел. – У нас еще есть время об этом говорить? – осведомились вместо ответа. – Хотел бы забыть? – Хотел бы, – бездумно шепнул Мэтт и отвернулся значительнее. Его взгляд устремился глубже, куда дальше, чем был горизонт, разделяющий туманное небо и спящий океан. Контраст в тот миг был крайне неброским, и оттого чудилось, будто и самое далекое прошлое будет скрыто на полотне. Как в игрушечном домике. Копенгаген, Тинмут, Уэймут, Ассингтон Билдингс по Моксон-стрит, белый Мэрилебон… – Я скучаю по своим беззаботным дням. Сигареты, крыша, вылазки с Томом к озерам… Но Мэттью не смог восстановить ничего больше, словно вся его память была не более чем жестким диском в дряхлом компьютере, у которого нашлись операционные пределы. Все свелось обратно к датской осени, когда случайно мелькнула уже позабытая газета. А дальше выходки в Лондоне, после них – в Германии. – Я скучаю по тишине, – в свою очередь, начал вспоминать Ховард. Ему было сложнее. – Не о тебе сейчас будет, а о жизни, – он крепко сжал плечо Беллами, тем самым вызывая у того довольный смешок, – так, обо всем. Доминик задумался. О чем бы он мог мечтать в этой жизни? В той, где судьба про них забыла. – Сигареты, крыша, работа, вылазки с тобой. Они несколько отстранились друг от друга, чтобы наконец-то оторваться от депрессивного горизонта и встретиться глазами, но не расцепили объятий. Двести миль к северу были проложены неслучайно, и Мэттью видел это во взгляде Ховарда. Все такого же таинственного мистера Ховарда, открывающего себя лишь для него, для Беллами. Они ехали за цветущей сакурой, держа путь туда, где она будет опадать ровно двадцать второго апреля. Где будет пахнуть вечностью. Потому что они помнили. Потому что Доминик помнил. – Я всегда буду ошибаться насчет тебя, – сощурился Мэтт, улыбаясь уголком губ. Неожиданно для себя он прочитал в Ховарде все, что ему хотелось услышать. Что Доминик и правда не забыл. Никогда не забывал. Ни на секунду. Тот глянул на него, сперва невольно ухмыляясь, а после приглушенно смеясь. – Ты наконец-то сказал это, – улыбка засияла на лице Ховарда, когда тот прикрыл глаза и опустил голову вниз. Беллами тоже смеялся. – Ведь давно хотел. – Да, Доминик, – счастливо и даже торжественно проговорил Мэттью, и они вновь смотрели друг другу в глаза, когда молчание поселилось между ними. Если бы можно было зациклить один момент, они точно знали, что бы выбрали. Безоговорочно. Снова и снова. Если бы можно было повернуть время вспять, вернуться обратно… Белый Мэрилебон, местный Вэйтрос, а тут и до Моксон-стрит рукой подать. Ассингтон Билдингс? Крыша, сигареты, вылазки. Верно? – Да, – во второй раз восторженно подтвердил Беллами. Теперь они уже не просто читали, они видели во взгляде друг друга все эти картинки, вдруг становящиеся реальными кадрами из жизни. Они двигались назад, крутя обременяющие стрелки часов, падая сквозь дни и месяцы, туда, в обратно. Летели километры дорог, летели этажи, летели последние розмариновые лепестки сакуры. Все возвращалось на круги своя, начиная бежать в рутинном темпе, только что приостановленном для того, чтобы рассмотреть треснувшее стекло линзы древнего лондонского фотоаппарата. Все вдруг завертелось, поднялась суета, а Доминик и Мэттью так и сидели на берегу тянущегося к Луне Тихого океана, глядя друг другу в глаза и продолжая поворачивать стрелки. Чудеса навигации. – Сегодня двадцать второе апреля, и мы познакомились ровно два года назад, – прошептал Беллами забвенно. Его голос сломался на последней ноте. Глаза стали влажными. Он почувствовал, как руки Ховарда обнимали его за пояс, умоляя упасть назад, на родную грудь. – А мог бы жить спокойно, – не отрываясь от мокрых глаз парня, сказал Доминик. Как никогда отчетливо сейчас было слышно – он был слишком близок к тому, чтобы почувствовать желание заплакать. Жжение уже ощущалось в груди. В глотке уже сидела горечь. – В моей жизни произошел тотальный пиздец, какого не случалось ни с кем из моих сверстников, я уверен, – еще находя в себе силы, более-менее ровным и вразумительным, понимающим голосом говорил Мэтт. – И спасибо тебе за это, – он вздрогнул. По коже пошли ледяные мурашки. – Я хотя бы не скучно живу. Первая слеза упала сквозь густые ресницы и стекла вниз по бледной щеке. Беллами заискрился, улыбаясь отрадно и так счастливо, что Ховард готов был взорваться. Между ребрами Доминик заметил завывающий ветер. Это несся ураган. Его распирало изнутри. Это шуршали бумажные лепестки слез. – Я живу хотя бы, – еле закончил Мэттью, и их объятия за долю секунды стали прочнее самого твердого металла. Парень резко затрясся, упираясь в грудь Доминика, пальцами цепляясь за его кофту и плечи. Подхватив Беллами, Ховард приподнял его и усадил к себе на колени, чтобы тот прижимался плотнее, чтобы чувствовал биение мужского сердца. В одно мгновение им стало так много теплого пледа и так мало всего необъятного мира, плескавшегося в волнах океана, что Доминик опешил. Он не верил себе, не верил собственным чувствам, не верил собственному телу. Он не верил своим глазам, что наполнились слезами. Мэттью плакал, вжимаясь в Ховарда, что было мочи. Полнейшая пустота в голове еще никогда не возмещалась такой полнотой ощущений, бьющихся в груди. Его сердце пело, стуча в один такт с мужским. Его душа благоухала вместо отцветшей сакуры. Мэттью плакал, вспоминая все, что произошло благодаря Доминику за прошедшие два года. Он плакал от боли, от счастья, от жизни, от того, что все еще дышит. Потому что слишком долго шел к тому, чтобы вновь почувствовать себя полноценным, способным на эмоции. Потому что мистер Ховард выполнил свое обещание. Потому что Беллами понимал, как дорого и тяжело им встало все то, чего они достигли. Вместе. Потому что Доминик, сжимая в руках драгоценнейший подарок оставившей их судьбы, тоже плакал.

*** Хигаси Синбаси, Минато, Токио, Канто, остров Хонсю, Япония

Впереди их ждал бессонный день и целый месяц «до» – ровно столько оставалось на беззаботный отдых. Вернувшись в Токио, где пустовал номер в Роял-Парк Шиодоме, первым же делом они рухнули на кровать. Несколько серые, уставшие, местами даже заплаканные – за четыре часа пути от Сендая до Токио Мэттью успел прореветься трижды. Столь удивленные и возмущенные одновременно, что не постеснялись рассмеяться друг другу. Мягкий душ, греющие объятия, смятая постель. Скинутый на пол американский плед, разбросанная по всей спальне одежда, задернутые шторы. Тихие вздохи, едва различимый шепот, тайные шорохи. Утренние нежности давно были забыты. Закинув одну ногу на Доминика, Мэттью все не мог унять свой легкий смех, водя пальцем по мужской щетине. Вроде бы так привычно, ведь за два года можно было заметить, как Ховард ленился бриться, но именно теперь Беллами был в диком восторге от каждой мельчайшей детали. Взамен получая сладкие поцелуи в лоб и кончик носа, парень, устроенный в надежных объятиях, не нуждался ни в чем более. Успокоив ладонь на поясе Мэтта, Доминик ласково улыбался, моментами прикрывая глаза и стараясь прочувствовать каждое движение мальчишеского пальца. Тот вел им так плавно, неторопливо, почти несмело, и оттого с большим трепетом воспринимались прикосновения. Даже голос звучал как-то смягченно, шел откуда-то изнутри. – Чем займемся в оставшийся месяц? – спросил Ховард, притягивая к себе Мэттью. Тот, в свою очередь, поспешил отстраниться, чтобы на секунду намекнуть о своих предпочтениях взглядом. Одеяло зашелестело. – Нет, не смотри на меня так. Я не хочу и не собираюсь работать. Никак, – твердо заявил он, не оставляя парню возможности поспорить. Он тут же завел другую тему, меняя утраченную интонацию: – Парки, сады… Можем сходить в наше любимое кино, – Доминик иронично посмеялся, чеканя последнее слово фальшивым голосом. – На японском? – глумливо отозвался Беллами, куда более косо смотря на мужчину. – Кофейни, – было даже смешно: Ховард старался – по крайней мере, предпринимал поверхностные попытки, – угодить Мэтту. Как же неблагородно. – Я разлюбил кофе, – безразлично кидали в ответ, отнекиваясь. – Ночные прогулки на мотоцикле? – А вот это уже интересно! То, что безусловно могло зацепить парнишку. Он тут же встрепенулся, приподнимаясь на локтях, и посмотрел на Доминика их особенным взглядом. Моментальный рывок, вспомогательное движение крепкой мужской руки, машинальный вздох – и Беллами уже до жути некультурно устроился на бедрах мистера Ховарда. Нагибаясь все ниже, не сводя глаз с его губ, пальцами вжавшись в простыню по разные стороны от мужских плеч. – Если они будут заканчиваться так же, как в прошлый раз… – тон сбавился, окончания слов съедались, голос стал матовым. Мэттью походил на кота. Его губы были совсем близко к губам Доминика, и он смотрел на них, испепеляя своим игривым взглядом. Незначительное движение – и случился поцелуй. Короткий, но со вкусом страсти и желания. – Я согласен, – улыбнулся Беллами, безобразно довольный и уже предвкушающий грядущие ночи в Токио. Он приподнялся и сменил выражение лица на немного более приличное. Ховард усмехнулся, потешаясь, как все-таки интересен был механизм, временами пробуждающий в Мэттью только что погибшего ребенка. Зомби, играющий подсознанием. – Хорошо, – успокоился парень, – но что будем делать сегодня? Эту искорку во взгляде не перебороть ничем на свете. Мужские ладони, огибавшие пояс Беллами, ловко переместились ниже, к бедрам. Как поднести спичку к хворосту. – Не знаю насчет сегодня, – низким голосом проговорил Доминик, и теперь его взгляд не покидал юных губ, – но сейчас я хочу тебя. Руки на мальчишеских бедрах сжались, глаза встретились. Огонь разгорелся. Не церемонясь, не тратя времени даже на столь желанный поцелуй, Мэтт хмыкнул, быстро прикрывая свои хитрые глазки, чтобы тут же их распахнуть. Несколько неудобных движений, отстранивших Беллами от Ховарда, позволили парню встать на колени, по-прежнему ютясь на мужских бедрах, но сползая чуть ниже. Постепенно находя новые точки опоры, с нетрудным намеком опуская ладони на грудь Доминика, Мэттью переместился в изножье кровати. Важно упомянуть, что все эти мучительные секунды они не отводили друг от друга взгляд. Посмотрев с жадным накалом, Беллами зацепился пальцами за ремень мужских брюк и потянул пряжку на себя, расстегивая в несколько движений. Ховард наблюдал за всеми действиями с одобрением, закинув руки за голову и натянув хвалящую ухмылку. Иначе он и не мог. Было даже как-то лестно видеть всю ловкость парня. Отдельное и нескончаемое удовольствие приносила его смелость и инициатива, проявляемая теперь во всех вопросах. – Все для Вас, – прошептал Мэтт с ноткой шалости, и в следующее мгновение раздался звук разводящейся молнии. Еще через несколько секунд они пожалели, что не задернули шторы.

***

За окном уже отогревал свои последние дни май, но двоим, забывшим себя вдали от суетного мира, казалось, что они пытались отдышаться ровно так же, в смутный момент оказавшись на полу, как это случилось месяц назад. Ничего не изменилось, не сдвинулось с места, и только проклятые стрелки часов так и не переставали стучать, скованные за стеклом в гостях у циферблата. Доминик курил, стряхивая пепел на когда-то светлый ковер. На плече, как и всегда, нежился Беллами, сморенный, затасканный, в очередной раз потянувший то ли запястье, то ли сухожилие на ноге. Ему курить не хотелось – воздуха в легких и так было слишком мало. Хватало табачного дыма, летящего со стороны Ховарда, отчего глаза слезились, если Мэттью приоткрывал их для созерцания ночного Токио – расплывчатого и туманного для него – или чисто рефлекторно, боясь уснуть раньше времени. – Нам пора, – выдохнул Доминик, как только обеспечил себя еще одной порцией никотина. Как бы печален ни был сей факт, доложили о нем вполне бодро. – Сейчас будет что-то интересное. – Что? – со слепым интересом спросил Беллами, тут же быстро заморгав, проверяя, не уснул ли. Он зашевелился, ерзая на полу, и Ховард тоже двинулся, выпрямляя спину. – То, к чему я готовил тебя в Америке. В тот момент удивление пробежало внутри обоих. Те месяцы, проведенные в Соединенных Штатах, казались неимоверно далекими, случившимися уже целые десятилетия назад, но с тем же оттенком ностальгии они вспоминались как нечто экзотическое, временами острое, определенно незабываемое. Потянувшись, Мэтт обратил полусонный взгляд к Доминику, поворачиваясь в его сторону. Парень хрустнул костяшками и зевнул. Ховард улыбнулся. – Если честно, меня до сих пор мутит от этого. От мыслей, – признался он, опуская взгляд в пол. Вид из окна ненадолго смог удержать его внимание. На эти темные облака, иссиня-серые по ночам, он достаточно насмотрелся. – Я не знаю, что будет и чем оно закончится, – с необъяснимым холодом в груди изложил Доминик. Ему не хотелось встречаться взглядом с насторожившимся Беллами. – Могу только сказать, что пути назад нет. Никогда не было. Мэттью понимал, что если Ховард был в чем-то неуверен, то количество вариантов развития событий переваливало за бесконечность. Будучи прекрасно ознакомленным со множеством различных теорий, в своем свободном и по правде легкомысленном прошлом увлекаясь физикой, Беллами придавал слову «бесконечность» свой, вполне специфический смысл. Он не воспринимал математическую точку зрения. Ему по вкусу больше приходилось нечто отсылающее ко Вселенной. – Куда мы едем теперь? – спросил он, замечтавшись. Забитый огнями мегаполис в один момент обернулся для него открытым космосом, в котором одиноко блуждали миллиарды потерянных звезд. Одними из таких, мертвыми внутри, потухшими, сгоревшими дотла, были они вдвоем. Практически нереально. – Не поверишь.