The Great Shipwreck of Life

Splean – Корабль ждёт!

Тверской, Москва, Россия

Ничего не предвещающее утро, кутающее землю слабым июньским холодком, поднимало над огромной страной летнее солнце. В воздухе стоял легкий, столь приятный и неизведанный запах дождевой свежести, ворчливой жизни и круговорота бесчисленных дел. Столица: ее статус, масштабность, ее кольцевые линии, – чувствовалась в каждой окружающей частичке. Бредущими к метро, оживающими улицами, безмятежно, но грандиозно встречала Москва. Мэттью и Доминика встретили в аэропорту совсем невзрачные лица и теперь везли по Ленинградскому проспекту. Вокруг застывали какие-то серые дома, смешанные с блекло-желтыми и оранжеватыми стенами, сплошными заборами, стоящими коробками отелей и стройкой. Солнце едва ли кралось по асфальту. – Ты что-нибудь знаешь о Москве? – спросил Ховард, наблюдая, как увлеченно парень старался успеть за каждым проезжающим автомобилем. Резкий контраст после Японии и ажиотажного Токио вводил его в ступор. – Нет, – мотнул тот головой, подпирая щеку ладонью. Доминик придвинулся ближе. – Хоть бы ради приличия загуглил русскую мафию, – хмыкнули на односложный ответ. Резко повернувшись к Ховарду, Беллами состроил удивленно-возмущенное лицо. Рука автоматически полезла в задний карман брюк, чтобы выудить оттуда мобильный телефон, но Доминик остановил торопливые действия. – Я загуглить, – недопонял Мэтт. – Ты привык, что у тебя всегда есть интернет под рукой. Все это было так, пока мы находились в пределах Европы, когда сменились в Америке, когда отказались от связи в прошлые два месяца, – объяснял Ховард, стараясь проявлять снисходительность мягким тоном. В голове парня не совпадали отдельные факты. – Но здесь Россия. Тогда Мэттью удрученно вздохнул, потупив взгляд и возвращаясь к обозрению светлых утренних улиц. Там начал мелькать Новый Арбат. Куда более современные и цепляющие здания, больший спектр красок, кое-где читабельные вывески; к удивлению, встречались и на английском. Центральная часть. – Здесь хотя бы евро, я надеюсь? – с опасением спросил Беллами, высматривая хоть что-нибудь более-менее родное или как минимум знакомое. На это рассмеялись все, кто находился в автомобиле: и водитель – сдавленно, – и отвечающий за приезд англичан мужчина – по совместительству, их переводчик, союзник и член общества, о котором Мэттью так и не узнал, – и мистер Ховард. Бредущими к метро, ожившими, наконец, улицам, безмятежно, суетно и праздно встречала Москва… Черный Лэнд Крузер заехал на подземную парковку московского Фо Сизонс, заворачивая к дальним базам, чтобы высадить своих влиятельных пассажиров прямо у входа к лифтам и тут же развернуться обратно. Беллами недоверчиво оглядел затемненное пространство вокруг, как и с презрением посмотрел на русского дядечку, оставшегося с ними. Так или иначе, парню придется его терпеть. Правда, пока что он не понимал, зачем. Доминик был несказанно прав, отвечая Мэтту еще в Японии, что тот не поверит, куда они направлялись. Ни за что в жизни Беллами бы не очутился в России, сомнительно представляя себе эту прославленную газетами – однажды и Ивнин Стандарт – страну. Чего уж говорить, ведь парень только-только понял, что Россия и Москва не были двумя обособленными друг от друга государствами. Может, Мэттью все же стоило окончить школу? Представившийся Максимом Садовским, тот самый мясистый мужчина с бросающейся в глаза плешью на голове, одетый исключительно по-деловому и выглядевший вполне внушительно, условился обозначиться в холле отеля через пару часов. У безмолвных гостей было время побыть наедине друг с другом и обсудить пару нюансов. Несмотря на то, что номер выглядел прилично и никаких претензий возникнуть не могло, Беллами был весь на взводе. Он не доверял Садовскому, не доверял городу и – немыслимо! – начинал сомневаться в доверии к… – Доминик, – позвал Мэттью практически напуганным голосом. Звучал он так скорее от недопонимания, чем от осознанного страха. Ховард внимательно слушал, присев на край кровати и облокотившись на собственные колени. Беллами подошел к вытянутому окну, предварительно убедившись, что Доминик действительно слышал его и по-прежнему находился рядом, и взглянул на открывающийся вид. Это несколько его успокоило. Кремль он видел на картинках. В более популярных газетах. – Ты бывал здесь? – спросили с надеждой, но в лоб тут же прилетел грубый вопрос: – Что с тобой? – недоумевал Доминик. Он хотел бы, чтобы парень взглянул на него, посмотрев назад, но Мэтт был прикован к красной звезде. – Почему ты не реагировал так на Токио, на Детройт? На что-нибудь еще, вроде Америки? Поднявшись с кровати, Доминик качающимся шагом приблизился к парню, вставая рядом. Традиция замирать у окна вместе еще никогда не нарушалась. – Москва так волнительна, не правда? – хмыкнул Ховард, абсолютно точно зная, в чем была причина резкой перемены в Беллами. Никто уже не брал в счет, что, между прочим, и определенная мисс, некогда видевшая Мэтта на Портланд-плейс, была русской. Правда, провинциалкой. – Я поражен, – сам себя не слыша, признал парень. Головой он повернулся в сторону Ховарда, но глаза так и остались на башне. Взгляд можно было бы назвать пустым, но искорка в нем горела. – До паники. Их взоры встретились резко, но не сказать чтобы случайно. Доминик, распознавая в родных глазах нужду в поддержке, опустил свою крепкую ладонь на плечо Мэтта. Хотелось и успокоить, и внушить сил. – Я был здесь много раз. Приходилось, – запоздало отвечал Ховард. После успевших слов лицо Беллами заметно расслабилось, и под мужской ладонью стало легче. – Я знаю Максима, неоднократно ужинал с ним и его женой, знаю, как зову его детей. Я видел его на десятках важных мероприятий. Он был и в Лондоне, – одним только изменившимся голосом напомнили о случившейся однажды декабрьской субботе. – И зачем ты здесь снова? – с другими эмоциями говорил Мэттью. Интонация повысилась. В глазах рукоплескал восторг. Беллами готов был аплодировать встающему за окнами «Сезонов» городу. – И зачем здесь мы, – поправили строго. – Кто-то пошел против наших союзников с американской стороны. Здесь назревает война. Украинцам и русским нужны люди. Временно. – Мы убьем их? – Непременно, – кивнул Доминик, радуя своего мальчишку, добавляя уместной праздности присущим ему многозначительным голосом. – Нам просто нужно убить пару людей. И мы уедем. Рука пропала. Пропала и радость в юных сузившихся зрачках. – Но так сразу? – У тебя будет время, – усмехнулись Мэтту, наклоняясь по уровню его глаз и протягивая ладони к поясу. Подходящее время для преступных объятий. – У нас. На какое-то мгновение Беллами действительно бездумно прижался к груди Ховарда, но осознание быстро ударило в голову. Тончайшая взаимосвязь единожды брошенных слов била и терзала. Боль не ощущалась, но было неприятно. Как нарывы. – Ведь оно не просто так должно быть, – заметил он. Мэттью отчетливо слышал, с каким опасным предчувствием Доминик сглотнул слюну, прежде чем что-либо произнести. Если вспомнить о десяти секундах принятия решения и рождения прямолинейно четких ответов, можно было подождать. Если осознавать, что с этой секунды время безвозвратно включило обратный отсчет, ответ был необходим сиюминутно. – Это последний рывок, – Ховард отстранил парня, в некоторых касаниях безразлично делая шаг назад, чтобы лучше видеть застывший взгляд. Подушечки пальцев едва ли держались за пояс. – Ты о чем? – кисти рук Беллами упали с надежных плеч, когда запястья свело от очередного недопонимания. Слишком глубоко Мэтт был погребен под вуалью впечатлений. Слишком сладко было видеть себя свободным, ожидаемым и важным, здесь, с Домиником, в Москве. Нельзя было молчать. Нельзя было терять ни секунды, ни вздоха, ни солнечного лучика, бьющегося сквозь слабые тюлевые занавески. – Ты с самого начала был в игре, – обреченно напомнили злополучный факт. Спасибо, что обошлось без флешбэков. – Всегда буду, – произнесли ответно, будто заново предупреждая, и уж теперь отвертеться от воспоминаний было невозможно. Хотелось обнулить все и начать сначала, проходя и армейскую подготовку, и краткий курс обучения за Уэмбли, переживая экстаз после первого убийства в Тинмуте, припоминая последнее то ли в Теннесси, то ли уже в Неваде. Недельная помощь в Москве была ничем иным как заковыристым и нешуточно рискованным способом выиграть еще несколько часов забытой простоты и непринужденности. Свободы-то хотелось. Однажды соскользнув с пути, не всякий пожелает от отчаяния вернуться… И вновь притягивая друг друга в греющие объятия, двое англичан на еще позволительные, последние без ограничений полчаса переместились в сторону постели. Чтобы чуткие движения по щеке остались в памяти, произведенные рукой, не пахнущей американским порохом, не спустившей курок над московскими плитами. Чтобы скатилась последняя, не запечатленная изуродованными свидетелями слеза. Чтобы в прощальный раз вздохнуть по-настоящему. Без тяжести, без боли, без разрушения. В ночь на девятое июня Тушино было окутано мертвым штилем. На отшибе за только что отстроенным Спартаком почва впитала последние капли вражеской крови, когда в Шереметьево закончилась посадка на частный рейс «Москва – Белфаст».

***

Puscifer – Rev 22:20

Баллинафой, Белфаст, Антрим, Северная Ирландия, Великобритания

А Энтони никогда не менялся. Оставался верен своим принципам, привычкам, самому себе, и, по сути, должен был выглядеть как-то консервативно, что ли, как подобает представать в обществе всем влиятельным дядечкам. Но Энтони Картер таким не был. По нему нельзя было точно сказать, сколько ему было лет, откуда он родом, что пережил, что крылось на душе. Даже Доминик в точности не знал, насколько был стар Энтони, как много людей встречал в своей жизни, что успел повидать. Ему было около пятидесяти. Может, чуть больше – кажется, Ховард слышал цифру «пятьдесят один», однажды в Берлине, пару лет назад. Черное драповое пальто Ральф Лорен было куплено еще году в восьмом, в Америке, хотя туфли – для понимания, тоже не новые, – начищались самим Энтони, использующим для этого какой-то ну неприлично дешевый крем. Он не особо переживал по поводу своего внешнего вида, не гнался за брендом, не тратил деньги попусту, но притом выглядел презентабельно, и именно этому учился Доминик. Да, Ховард предпочитал Шанель, носил пальто Армани, прятал глаза за стеклом солнцезащитных очков от Прада, но даже мальчишка курил сигареты дороже Бенсона. Да, Ховард достоверно не знал или попросту не помнил, сколько лет было Картеру, но со старым добрым преддверием выходил из подогнанного автомобиля, ступая на землю Антрима впервые за несколько затянувшихся лет. Вот и закончился славный отпуск. И заканчивался он прямо напротив архитектурного памятника прошлого столетия, спрятанного в совсем невинном парке. Заканчивался рукопожатием Энтони Картера, как всегда хлопающего по правому плечу чуть выше лопатки, как всегда скупо выражающего самую, быть может, искреннюю радость. Точка была поставлена, когда Картер протянул руку Мэтту. Вот теперь-то многоточия себя и исчерпали. – Здравствуйте, мальчики, – с непокорной добротой за зрачками поприветствовал Энтони. Мальчики усмехнулись. Да уж, мальчики. В идеально сидящем по солидной фигуре пиджаке, в собственноручно начищенных ботинках, прикрыв руки в карманах брюк, преступно снисходительный Картер стоял на пороге главного дома, когда Ховард и Беллами вошли на территорию. Все тот же хлопок, та же улыбка. Каждый раз как дежавю. Как столько лет назад. Отстучавшее точку рукопожатие повело прибывших внутрь, приглашая подняться по винтовым лестницам и оказаться в просторном зале второго этажа. Уже вечерело, и повсюду горели лампы, наливающие комнаты теплым светом. Старинная мебель красного дерева, создающие ощущение безопасности темные льняные шторы с вышивкой золотом, антикварный шерстяной ковер ручной работы – интерьер говорил сам за себя. Здесь даже пахло статусом. Не деньгами. Картер провел своих долгожданных гостей сквозь узкие коридоры, анфиладой соединяющие между собой залы бывшей усадьбы. Размашистые лестничные пролеты, по которым расходился глухой гранитный звук, сперва закружили Мэттью и Доминика наверх, затем такие же, уже в восточном крыле, спустили ниже. Смотреть по сторонам не особо хотелось. Было лишь одно желание – ощутить хоть какой-то трепет, пускай тот будет с гадким отблеском страха, от прибытия в конечный пункт завершенного на данный момент пути. Но внутри ничего так и не колыхнулось. Ничего. Не успев толком осмотреть предоставленный номер, более напоминающий шикарную студию в одном из самых богатых районов Лондона, Беллами так и не упал на кровать, сгорающий от желания распластаться на мягком матрасе. Доминик приблизился к нему достаточно резко, даже не положив руки на пояс и не прикоснувшись губами хоть раз, хоть к шее, которая так жаждала поцелуя. Вокруг все еще было темно, выполненная в исключительно темных тонах спальня погружала в атмосферу позднего июньского вечера, и где-то слишком далеко – должно быть, в коридоре, – отбивали неслышный ритм огромные часы. Было девять или около того. Они не считали. Исчислению в тот момент поддавались лишь отобранные временем данные. – Это мой тебе подарок на день рождения, – практически шепнул Доминик, и его пальцы все-таки коснулись тазобедренных косточек парня, что чувствовались под джинсовой тканью. Воодушевленный, совершенно забывший о собственном возрасте и текущих числах, Мэттью в одно мгновение засиял. Он желал навечно остаться в этих несколько скованных объятиях, не завершенных по глупости рук, скованных и случившихся посреди спальни так быстро. Ховард был взволнован. Его выдавала донельзя мелкая дрожь, которую был способен распознать один лишь Беллами. И Беллами тоже был вздернут обстановкой. – Я все еще помню, хоть и говорил, что цифры не имеют значения, – опустили следом, и теперь парень отчетливо понял, что находился в уходящем с календарей девятом июня. – С совершеннолетием, мистер Беллами. Слова звучали без определенных эмоций, но мужские пальцы уже так явно скользнули в петли мальчишеских джинсов, притягивая худое тельце, что автоматически становилось наплевать. Есть ли эмоции, по-прежнему ли горит огонек, во много ли раз больше действие Белфаста на их преступную пару, чем оно было оказано Лондоном, так давно, еще на исходе сгинувшего января? Теплое освещение падало на деревянное изголовье прерывистыми бликами, расползаясь по всей длине и отражаясь на юной щеке. Взяв лицо Мэтта в ладони, Доминик изо всех сил постарался сделать поцелуй непосредственным и преисполненным легкости. Но никакого трепета по-прежнему не было. Никаких пламенных эмоций, как по извечному правилу «ничего лишнего». Белфаст впитал в себя энергию, осушив двоих, забрав последний восторг и надругавшись над сознанием так незаметно, что в первое время не будет больно. Белфаст хотел отнять у них последнюю человечность, испытываемую друг к другу, и нужно было успеть хотя бы до следующего заката, хотя бы до следующей смены имен, документов и личностей, прежде чем купол царствующего тщеславия и алчности не отрежет еще не сожженные лондонские мосты. Пока еще не больно, самое время вспомнить о прошлом. Звучит так кощунственно. Самое время его затронуть.

***

В дверь постучались дважды. Нет, повествование не пойдет в некоем прошлом и не углубится в один из тех беззаботных дней, когда в квартирах Ассингтон Билдингс могли раздаваться звуки битого стекла или топот каблуков. Здесь. Сейчас. Белфаст. Ховард пристально посмотрел Беллами в глаза и словно подтолкнул его к двери, выпуская пальцы из подтертых изнутри ременных петель. Доминик мог и сам впустить гостя, но тончайшее чувство в кипе с преддвериями первого дня в окрестностях Антрима отдали ему в мозг сигнал о том, кто мог ждать в коридоре. Здесь. Сейчас. В Белфасте. Своего рода подарок. Еще одно маленькое дополнение, которое вполне могло порадовать Мэттью. Парень открыл дверь, предварительно сглотнув те же преддверия, что сидели в горле Доминика. Столь приятное волнение еще никогда не подводило, продолжая мутить разум. Хоть что-то оставалось среди тысячи угаснувших чувств. Пальчики застыли на дверной ручке, взгляд замер в противоположных глазах, но внутри все же бунтовали против возникающей статики. – Не отвлекаю? – спросили мягким низким голосом, едва заметно улыбаясь и на мгновение стреляя взглядом за спину Мэтта, в спальню, где еще стоял Ховард. – Нет, сэр, – промолвил Беллами, по швам скованный робостью. Еще осталось в нем это милое ребячество, капающее на нервы самому же мальчишке. Он представил, как, должно быть, глупо выглядел со стороны. Описанный таким бойким и преподнесенный хладнокровным, Мэттью разрушал прочную картинку. Но это было даже забавным. Столь искренним. – Доминик не будет против, если я попрошу тебя к себе? – эти интонации звучали слишком притягательно, и нельзя было не заметить, как все сквозило не той напыщенной самодостаточностью, а именно простотой, с которой говорящий подходил к любым делам. Энтони знал себе цену. Энтони знал цену другим. И колебаниям, и качаниям маятников, что руководили мальчишкой. Из глубины спальни можно было бы расслышать утомленный смешок, если бы Ховард мог себе его позволить. Он прислонил к своим губам пальцы, улыбаясь скрытно, даже отворачиваясь от входной двери для большей безопасности, ограждая весь мир от собственных чувств, проявленных как реакция на всего лишь какие-то уже наскучившие слова. Дело было в том, что для Доминика они имели значение. Доминику они не наскучили. Ни разу. – Нет, сэр, – уже более раскрепощенно, заметно выпрямившись, с зажженным в глазах блеском Мэтт по-новому повторял только что произнесенные слова. Он не оглянулся на Ховарда, правилами которого пренебрег, не подумал даже узнать, правдивый дал Картеру ответ или слегка приврал. Все это было таким необязательным, столь условным, что внутри Беллами начало подрагивать забвение. Ровно до того момента, пока Энтони не провел рукой в сторону западного крыла и не кивнул головой, направляя парня без слов. Мэттью вздохнул с пренебрежением к собственному страху, осевшему сгнившей кромочкой, повернул голову назад и не заметил в спальне Доминика. Пальцы сами собой прикрыли дверь, за которой так никто и не появился, взгляд оторвался от темного ламината, и Беллами поднял голову вверх, даже чуть выше, чем делал это обычно. Он устремился за Энтони Картером. Теперь у него было время, чтобы осмотреть и скругленные проемы, и тусклые бежевые коридоры, и отделку вишневым деревом, столь естественно выделяющую замененное обрамление перил на фоне стертых гранитных лестниц.

***

В окруженном теплыми лампами кабинете не было места ни стереотипам, ни двойным стандартам, ни предрассудкам. Вежливым и учтивым взмахом руки, какие можно было заметить и у Ричарда с Винсентом, Беллами пригласили опуститься в одно из кресел шенилла хвойного оттенка. Не прошло и минуты, как Мэтту протянули стакан односолодового виски, предварительно спросив, пил парень в чистом виде или предпочитал разбавленный. Успевшие полностью зажить в Японии пальцы, уже не хрупкие и не безбожно худые, приняли стекло уверенно и с благодарностью в единичном касании. Так было принято начинать вечерние разговоры, имеющие стержень. Прежде не зная, стоило ли останавливать взгляд на том или ином предмете дольше секунды, теперь Мэттью чувствовал себя комфортно и позволял любопытству всплывать на поверхность. И те же деревянные бра, уже знакомые плотные шторы, рассортированный по полкам старинных шкафов коллекционный алкоголь, книжные витрины – все это так напоминало о квартире мистера Ховарда в Ассингтон Билдингс, что невозможно было оторваться. Ностальгия пропитывала израненную грудную клетку Беллами, ласковыми поцелуями примыкая к шрамам от гамбургского стекла. Зазвучавший ниже привычного голос Энтони поспособствовал расслаблению. – Давно для тебя все это началось? – спросил Картер, закинув ногу на ногу. Они сидели друг напротив друга, и столь открытые взгляды не напрягали ни одного из беседующих. Мэттью сделал смелый глоток, но бедра по-прежнему были сведены. Он отвел взгляд к книжным рядам, будто старался прочитать нужные слова, как по сценарию. – Кажется, на самом деле, что это было уже лет десять назад, – достаточно плавным, но все же нагруженным голосом отвечал парень. – Я отчетливо помню свои шестнадцать. Пятнадцать – лучше. – Не сказать чтобы все случилось поздно, – с одобрительной усмешкой проговорил Картер. – Но все слишком быстро закружилось. Для тебя оно так? – он отпил немного, прикрывая глаза на мгновение, чтобы вместе с дымным привкусом пропустить через себя возможные воспоминания. У них были общие. – Нам можно говорить об этом? – с неловким смехом подстраховался Мэтт. Вопрос был встречен ответной ухмылкой. Они одновременно сделали по глубокому глотку. – Я однажды пообещал себе, что не буду вспоминать. – За тебя говорит твоя имевшая место быть категоричность. Я слышал ее в Ховарде миллионы раз. Так и не сумел искоренить. Она ему мешает. Беллами чувствовал, как градус помаленьку давал в голову. Сперва это всегда были бесшумные волны, бьющие по стенкам мозга. – В плане «сказал – сделай»? – О, нет, это уж слишком заурядно для него, – усмехнулись по-доброму. – Тут больше подойдет слово «выборочность». Утонув в том родном апреле, Мэтт вдруг прекратил улыбаться, застыв губами на краешке стакана. Горьковатый привкус сидел на нёбе, покрывал язык, оставался сочащимся в горле, но на секунду это перестало приносить удовольствие. Парень внезапно вспомнил фанерную стену и бессердечно сжимающуюся на его шее руку. Он тут же подумал, что разговор и правда не был бесформенным. Тогда, тогда у Доминика был выбор? – Обычно ему не составляет труда просто взять и выстрелить в человека, – продолжал Картер, краем глаза замечая заторможенность и изменения в Беллами. Лучше было говорить, чем снова и снова давать Мэттью почву для садистских размышлений. – Заранее обновить магазин, спустить курок. Эффективная у него тактика, – Энтони качал головой – знак того, что и его поглотили прошедшие времена. – А ты? Парень встрепенулся. Не было времени для глотка. – Ты. Что чувствуешь, когда до спуска остается пара решающих мгновений? – Картер смотрел прямиком в затуманенные глаза. Было что-то, чего он не знал. Задумавшись и провалившись как можно глубже, Беллами оказался на асфальте портовых закутков. Вокруг Тинмут, английский канал, въедающееся пятно крови, остывший труп. – Чувствую, будто умираю каждый раз, – честно опустил Мэтт. – И каждый раз сожалею, что умер не я, – и здесь их глаза встретились – у обоих уже нетрезвые, но понимающие, поддерживающие в какой-то мере. Все они одинаково чувствовали боль. Потому что все мы чувствуем. – Это ты вернул Доминика к жизни? – дождались подходящего момента. Фундаментально. Интересно было понаблюдать за реакцией Беллами на звучащие слова, особенно, когда парень ловил все на полторы секунды позже. Напряженный, соединив пальцы обеих рук под донышком стакана, Мэтт глядел на Картера и пытался распознать его, допуская те же детские ошибки, с которыми осторожничал при Доминике. – Ты все-таки тот самый мальчишка, – подтвердили больше для самого себя, чем для донесения парню. Энтони так и покачивал головой. Энтони стал смотреть мимо Беллами, и перед глазами застывали Карлтон-хаус-террас. – Дорогого же ты, однако, стоишь. Это не льстило и не должно было льстить. Мэттью с неохотой допил виски, пустой стакан из-под которого заботливо принял Картер, и продолжил сидеть в кресле, расслабившись до того состояния, когда позволил себе закинуть одну ногу на другую. Ему нечего было отвечать. Ничего слышать и не хотели. – Ну, наконец мы встретились по-человечески, – с облегчением проговорил Энтони, возвращаясь в свое кресло и по-новому глядя на Мэтта. Это вызвало у парня восторженное недоумение. Картер же прояснил для себя все, из-за чего его голова была тяжела с того самого момента, когда двадцать второго июня, два года назад, Доминик был активирован, совершив выстрел за Уэмбли. Энтони определенно точно знал, что тогда, в конце далекого июля, в квартире Ховарда пахло именно этим мальчишкой. Он знал, что тот же мальчишка стоял перед ним в Лондоне в декабре, его же Доминик сжимал на балконе, с ним же возвращался из Копенгагена, запрашивая пустой дом на южном берегу. Беллами оценивали в окрестностях Молиси, Беллами ввязался в драку с Ховардом на глазах трех представителей ирландской мафии, Беллами привлек к себе отвратительного Даниэля, о принятии в семью которого Энтони, никогда ни о чем не жалеющий, ужасно пожалел. Но, прочищая горло, чтобы с горечью и вольностью в голове от виски произнести следующую фразу, Картер успел бессчетное количество раз подумать, что ни за что не возьмет своих слов обратно. Потому что был слишком благодарен Доминику за выказанную принципам дерзость, умелую выдачу тайны и нового человека, вплетенного в мировые дела. – Добро пожаловать, – и он привстал на кресле, протягивая Мэтту руку, ощущая ту неподдельную гордость и чувствуя знаменательность момента, которая поселялась в нем при виде Ховарда. – Да и можно на «ты». Сообразив быстро и принимая во внимание статус Энтони, Беллами с уважением пожал руку Картеру, ответно приподнимаясь. Внушительная хватка говорила все за него. Она передавала все то, о чем Доминик так и не смог узнать, будучи в донельзя тесных отношениях с главой того общества, в которое теперь полноправно вступал и Мэтт. Атмосфера навеивала многое. Отсюда шла невзрачность молчания на фоне вдруг затухающих фраз, здесь зачиналась история мистера Ховарда, среди белфастских стен рождалось то чувство хладнокровности и бездушия, сопровождавшее Доминика от рокового июня и депрессивного октября минувших лет до встречи с маленьким мальчишкой. С тем, кого невинно звали Мэттью Беллами. Кто совершенно невзначай решил состричь отросшие до плеч волосы ровнехонько двадцать первого апреля поздним вечером, чтобы на следующий день робко, повторяясь за матерью, поздороваться с загадочным соседом. Чтобы тот заметил, что ласково окрещенный именем Мэттью мальчик теперь ходил растрепанным, с лохматой челкой, в которую так сладко впитывался сигаретный дым. Энтони с непроизвольной улыбкой, помещенной к уголку губ, глядел на собирающегося уходить паренька, разморенного крепким стаканом, убаюканного доверительным диалогом, стержень которого огибали так ненавязчиво и неспешно. Он смотрел на отросшие с Америки путающиеся пряди челки, останавливался на том, как Беллами слегка неряшливо, но с соответствием самому себе был одет в помявшуюся рубашку и темные брюки. Делая свои привычные заметки, Картер не мог догадываться, как именно и по какой причине сблизились эти двое, пригнавшие из России этим июньским вечером. И даже если это было не столь важным, ему хотелось напомнить о том, что по-настоящему имело значение. – И, да, Мэттью, – проговорил он охрипшим от градуса голосом, тут же прочищая горло, тяжело моргнув. Зависший над креслом, в приятной дрожи утекающими пальцами еще хватаясь за подлокотник, Беллами выпрямился и стойким взглядом обратился к Картеру. – С днем рождения, – закончили внимательно, наблюдая за эмоциональными изменениями в юном лице. Парень не покраснел и не дрогнул. Он не мог позволить себе столь откровенного жеста инфантильности при человеке, воспитанном в корне иначе. Воодушевленная улыбка гремела на губах Мэтта, радуя своим возникновением Энтони Картера. Если бы Ховард мог ее видеть, то, несомненно, пришел бы в величайший восторг. Ему нравилось видеть Беллами счастливым. Картеру, в свою очередь, не было ничего дороже улыбки Доминика, к кому он питал безгранично отцовские чувства.

***

Пока Мэтт возвращался в другое крыло, коридоры казались ему мыльными, пахнущими сладким безумием. В висках пульсировало со жжением, но голова была легка, практически пустая, оставляя в себе лишь самое главное, самое ценное. Потирающий запястье Доминик, только что снявший наручные часы, от которых успел отвыкнуть, встретил парня в приподнятом настроении. Он словно видел ту улыбку, что еще несколько лестничных пролетов тому назад плыла по искусанным губам и обещала остаться надолго. Зайдя без слов и ничего стороннего не промолвив, занеся вместе с собой практически выветрившийся запах алкоголя, Беллами глянул на Ховарда и изобразил неудачное подобие довольной улыбки. Прищурившись на него, Доминик не отступил и не оставил парня вот так, без объяснений. Хотелось чего-то вроде разборки. Хотелось вернуть разговорам изъятый стержень и подойти как-то плавно, чтобы не сгоряча. Они стояли по разные стороны кровати, глазами гуляя где угодно, но только не друг на друге. – Ну, что, – нарушил тишину Доминик, ухмыляясь скачку внутри Мэтта, передавшемуся через пространство в подсознательную часть, – у нас с тобой новый уровень в игре? Упершись ладонями в матрас, Ховард заглядывал в мечущиеся глаза Беллами. Те бешено прыгали из одного угла спальни в другой, отрезвляя ум мальчишки, дабы тот продолжал отсеивать бесполезные и не несущие информации слова, но выдавал их умеренно, в адекватном темпе. – Кажется, что так, – парень поднял взгляд, упираясь им в Ховарда. Чего он боялся? Что скрывал? – Ты так растерян, – прилетело в лоб. Под приглашающий жест пальцев Доминика, который буквально станцевал ими в воздухе, а не привычно провел ладонью перед собой, Мэтт вжался в матрас коленом и перевалил вес вперед. Они подбирались ближе. – Не красней, а то как девчонка, – заулыбался тот. Беллами пьяно хмыкнул, когда его щеки действительно зарумянились и загорели изнутри. Действие виски на молодой организм было вполне оправдано. Отлично, парнишка еще был человеком и довольно славно функционировал как вымирающий в свое время вид. Заняв схожие позы, оба уселись на кровати, затемненные и в тускло-желтом свете укрытые даже от самих себя. Но не друг от друга. Не дождутся. – Я объясню, – успокоили тут же, и краска отхлынула от лица Мэттью. Он приготовился слушать. Доминик, неосознанно смочив губы при одном лишь взгляде к Беллами, приготовился вещать. Не хватало только взяться за руки. – Здесь действует принцип неестественного отбора, – опустили нахально, опошляя термин. – В школе ты, наверное, до естественного только-только дошел. Безалаберщина. Сорвалась усмешка, брякнувшая об Мэттью с привкусом извинения за то, что возможность озвученного у него, как у неудавшегося школьника и студента колледжа, элементарно отняли. Если парень был слегка пьян, это не значило, что он не оценил такого маломальского внимания. – Здесь эволюция идет на хуй, – продолжали с новыми чувствами, и прежде игравший низким и исправно черствым голос вдруг завилял. Возможно – но только возможно! – такие фразы Ховард в свое время слышал от мистера, на тот момент, Картера. – Что уж там, здесь не только эволюция идет на хуй, здесь на хуй идет все, и здравый смысл вместе с логикой тоже! – восклицали упрямо. В Доминике загорелся пожар. Беллами едва ли узнавал в нем своего мистера Ховарда, тогда как в самом себе не видел прежнего Мэттью. Стукнувшая цифра упала на голову. Тем временем, Доминик продолжал жестикулировать, шипя через раз, так и прищуриваясь, но уже к собственным словам, а не к поведению мальчишки. Реакции его не занимали. Не во время оживленного рассказа. – Ты рвешься и мечешься, желая быть первым. Горбатишься, пытаешься выжить, хочешь победить. Но ты всегда будешь последним, – страсть закипала. Все бурлило и кружило голову, и всплеск эмоций, неожиданно вызванный в Ховарде единичным повествованием, резко вернул Беллами с небес на землю. Мэтту было восемнадцать. И он не был последним. – Ты в Белфасте, – надавили тут же, притупляя щенячий восторг, обещавший взорвать мальчишку. – Ты в одном из самых сильных домов мира. Прямо сейчас. В данный момент, – сквозило грубостью. Хрипотца в глубине колебаний голоса вдруг отвердела и приняла четкие формы. – Ты вообще осознаешь? Беллами хотел было задаться вопросом. Доминик придвинулся ближе, заставляя дистанцию между оглушительно горящими взглядами содрогнуться и пасть под близостью. – Осознаешь, что это значит, кто вокруг? Вопросы сыпались, неистово покрывая Мэттью пылкой корочкой. Он возгорался. Слишком много слов, букв, слишком шумно с ядерных облаков срывались цифры, истошно кричало прошлое, срывая глотку, пытаясь достучаться сквозь стекло капитального купола. – Ты к этому не приспособлен, ты для этого был создан, – внушали парню, практически промывая мозги, но делая это так тщательно, так поверхностно, что все ложилось вторым слоем. Случившийся в пятнадцать лет – или сколько там? – стокгольмский синдром не изъять вот так просто. Он был машиной. Он знал, что убивать – это его. Знал, что бороться – смысл его жизни. «Все или ничего», как и «сказал – сделал», – девизы его, не Ховарда. Он описывал Картеру себя, краем уха внимая что-то про Доминика. Он был. Просто был. Становилось жарче. Снова опьянение. – Давай, детка, включай свою наглость! – все подначивали Мэтта, и тот даже не осознавал, как бешено, как неистово он взирал на своего учителя, на своего мужчину, на человека, глаза которого вспыхнули алым пожаром ничуть не меньше. – Побудь сучкой не только для меня, но и для мира. Дерзкий, беспредельный, омерзительный, бессовестный! – скандировали все громче, будто они были единственными марширующими на этом черном параде безумия. – Да, – утвердили сильно, – это все ты. Кому как не мне знать. На секунду все замолчало. Не билось сердце, не сминалась простынь, не гулял ветер летней ночи, стучащийся в полуоткрытое окно. Последние звуки, сошедшие на нет, гасли в ушах Беллами, заставляя его чувствовать себя навеки проклятым. Энергия, бьющая из Доминика ключом, нависала над ним мертвенной пеленой, кутая в свои погребальные объятия. Не впервой. Даже заманчиво – поддаваться искушению в очередной раз. – Ну, – капнули риторично. – Ну! Ударь меня, – Ховард бросал Мэтту вызов. Хотите знать, все еще ли горели их глаза? Да. Тысячу чертовых раз да. – Попробуй, – утешали воспалившуюся реакцию, замечая, как лицо Беллами замерло, как парень впал в ступор. – Бей. Изощряясь из последних сил, чтобы взор казался более напыщенным, чтобы чувствовалась вся мощь, заложенная в единственную идею слова, Доминик убеждал Мэтта в кромешной тишине. Он не шутил, не разыгрывал, не проверял мальчишку на смелость или слабохарактерность. Все это, столь первичное и детское, уже было. А Беллами уже не был мальчишкой. Вновь разгорячаясь, Мэттью содрогнулся всем телом. Ему казалось, будто он увеличился в несколько раз, будто руки онемели, превращаясь в нечто существующее отдельно от самого Беллами, нечто разработанное, непробиваемое. Он напряг свою ладонь, замирая на мгновение, чтобы только вдохнуть поглубже. Истинная сущность в который раз ломилась сквозь ребра, прорывая кожу, высвобождая легкие, распутывая извилины мозга, лишая рассудка. Она орала навзрыд. Оцепеневшая кисть действовала неразрывно с плечом. Мэтт замахнулся. Он вложил в удар всю свою злость, поместил туда отчаянность, и язвительный шлепок на мгновение потушил Ховарда. Это был кислотный удар. Безбожно. – Дрянная же ты блядь! – тут же вскрикнули, обжигаясь. Доминик расхохотался, с ярым наслаждением не отрывая взгляда так и не сомкнутых при ударе глаз от нахала. Беллами погибал в исступлении, так и не согнув приведенную в действие ладонь. – Интересно, это я тебя воспитал или Мэрилин тоже неплохо постаралась? – Ховард не мог отдышаться – он ожидал слабее. – Ты себе льстишь, – хмыкнул Мэттью, находясь в еще размытом состоянии. Зверь внутри него злорадствовал и хотел бы, чтобы парень рассмеялся во всю силу, как и ударил. Но Беллами еще задыхался. Они мигнули друг другу. Подобно маякам в штормящем море, они сигналили, предупреждая об опасности. Но был ли в этом смысл? Когда все так одичало, когда фонари щебетали по ночам параноидально, переговариваясь, напевая баллады о затонувших кораблях. – А ты гуляешь в облаках, когда произносишь свое любимое слово – «самовоспитание», – беспамятно напомнил Ховард, вновь и вновь возвращаясь к истокам. Хотелось знать, что они были в Белфасте, но прошлое подбиралось неизменно близко. – Так что даже не заикайся. Ладонь Доминика накрыла бы руки Беллами, так удачно расположившиеся вблизи мужских бедер, трясущихся на матрасе. Если человек и не загнан в рамки, перед ним всегда будут всплывать условия. Как трупы во время паводка. – Я обещаю, что буду усваивать уроки, – слишком рассудительно сказал Мэтт и перешел на таинственный шепот, зовущий прислушаться и распознать, что же было спрятано в самых дальних уголках интонации. Беллами тоже хотел накрыть Ховарда своей вуалью юности и окрыленности. Кажется, он увидел себя в Белфасте только теперь. Доминик молчал. Отведенный взгляд говорил о многом, так что Ховарду не нужно было опускать каких-то сверхурочных слов. Мэттью насторожился. – Ты уже начинаешь это делать, – непоколебимость голоса вернулась. Это звучал старый мистер Ховард, натянувший на себя родную кожу. – Взрослеешь, – протянули меланхолично. Хандрить, так резко и немилосердно, что аж слышно, да еще и в июне! – И правда… – Что, ты загрустил? – не хотелось верить собственным ушам, но Беллами отчетливо уловил нечто утраченное. Как нелепо. Так безобразно. Он встрепенулся, потянувшись так и не накрытыми руками к мужской ладони, но она уже ускользнула, прогулявшись по простыни тоскливым шелестом. Поднявшись с кровати, Доминик принялся потирать запястье. Снова и снова. Неувядающее напоминание о бренных минутах и секундах, когда вокруг гибло все, уже такое чахлое, истребленное. Он отошел к окну, упираясь своим застекленным взором в плотную ткань темных штор, что при скудно падающем свете в теневых местах казались совсем черными. – Я ненавижу цифры, потому что ненавижу течение времени, – промолвили тускло, обрубая все под корень, будто выдавая признание. В подтверждение тону Ховард посмотрел на Беллами через плечо, сообщая: – В общем, наш диалог уже закончен. И сегодня без разговоров на ночь. Не жди, что будет как обычно. В который раз они пренебрегали этой традицией? В который раз прерывали только что установившиеся вечера? Недоумевающий Мэтт не смог уследить за переменой настроения Доминика и просто покорно слушал, пытаясь понять, где именно случился разлом. Сегодняшний вечер можно было считать умерщвленным. Ничего существенного. Не теперь. – Ложись спать, – попросили скачком к заботливому тону, но даже не взглянули на парня, нарочито спокойно сидящего на краю смятой постели. – Завтра самый первый день, а значит, что и самый сложный, – Ховард продиктовал, как с отношением к прописной истине. Эти фразы его замучили. На данный момент его замучило все. – Тебе бы выспаться хорошенько, нужно быть бодрым. Это все непросто, столько придется узнать, понять, все в новинку, – на одном дыхании выпалил он, надеясь как можно скорее погасить диалог. – А ты? Посмотрев на Мэттью, Доминик на мгновение изменил выражение лица, и в этом слабейшем качании парень увидел борьбу внутри него. Беллами тут же пожалел о том, что задал столь глупый, такой незначительный вопрос. Но Ховард сделал короткий шаг к постели, чтобы обогнуть ее, и это что-то да значило. – А я еще посижу. Он на световую секунду провел пальцами по наполовину сползшему одеялу, на которое упала рука Мэтта. Переглянувшись с парнем, Доминик замер скольжением. Улыбки не возникло, не дрогнула ни морщинка, и ни одной клеточкой они не показали этого прикосновения. Ни один из двоих. Зато как прочувствовали. И не погасив свет, не прикрыв как следует дверь в спальню, Ховард вышел на балкон, где организовалось некое подобие скромной террасы. Мыльный пол, запах безумия, темная облицовка стен и матовые плинтуса, кресло шенилла вымытого хвойного оттенка… Доминик жадно закурил, откидывая зажигалку на деревянный столик и приходя в норму только после второй затяжки. Он впитывал прощальные моменты обреченной свободы, смываемой в сточные канавы Белфаста вместе с ночью, забирающей девятое число июня. Назавтра им уже придется нести ответственность за каких-то там солдатиков со стороны семьи, прибывших в Антрим на пару недель раньше. Щеночки будут бегать за Ховардом, потому что так сказал всемогущий Энтони Картер, потому что так выпал жребий, потому что нехрен было соглашаться на сделки, об идее которых не знаешь, особенно, когда ты вдребезги пьяный, сидишь себе синенький в пабе Эдинбурга, попиваешь ли испорченный стаут, обновляешь ли виски. Назавтра Ховард и Беллами будут стоять выше всех тех, кто еще накануне смел хоть как-то не так посмотреть в их сторону. Заказные убийства, приводимые в исполнение планы, бултыхавшиеся в разработке несколько месяцев, взятые под контроль линии торговли, наркотики, оружие, проституция. Игра будет достаточно интересной, увлекательной. Игра будет ранить. Безумно смело. Безумно больно.

***

Заказные убийства, торговля наркотиками и огнестрельным оружием, всегда пользующийся спросом товар, вновь заказные убийства, кое-где грабежи, изнасилования, опять же встреча с чем-нибудь наркотическим. Признаться, утомляет. Спустить курок, услышать выстрел, скинуть парочку грамм порошка, влить в себя стакан виски, а затем от твоих рук опять – и уже не снова – несет порохом. Знойные летние деньки. То ли июль, то ли уже август пришел на смену; как-то и не до этого, ведь при жизни в Белфасте вся выжатая суть проходящего дня заключается в одном и том же. В том, что день проходит. Вечерний кутеж превращается в закоренелое пьянство и утверждает алкоголизм, к которому ты еще с подросткового возраста был так удачно предрасположен; сигареты любой набивки курятся как воздух; темные лабиринты коридоров систематизированной бесконечностью продолжают сгущаться в глазах и по прибытии в комнаты, в спальню, где даже постель, пускай белье действительно жгучего иссиня-черного оттенка, мерещится цельным пятном. Да, это, наверное, был август или его могильный конец, и некоторые особенно дряхлые листья уже срывались с ветвей, оголяя деревья. Доминик был немного пьяным, его пальцы заледенели вместе с инерционно трясущимися кистями. Разбитая губа блестела похлеще отполированных гранатов, огонек в глазах бился из стороны в сторону, но ничем нельзя было перекрыть ту раскопанную злость, что приливала к вискам Ховарда каждый раз, пока он обрушивался в коридоре смертоносными шагами. В голове крутился один и тот же мотив. На издевательскую мелодию уж слишком красиво ложились брошенные впопыхах слова, звучавшие голосом Мэттью. Что если дрянной мальчишка вздумал изменять Доминику, вновь и вновь наступая на одни и те же грабли? Видно, топтаться на одном и том же месте, расковыривая до разлагающегося изнутри мяса одни и те же шрамы, весьма здорово и увлекательно. Чем бы дитя ни тешилось, так говорится? Разъяренному Ховарду было не просто сложно представить, ему элементарно не являлась ни единая мысль касательно того, что бы он предпринял. Предпринял бы вообще? Может, такого варианта развития событий попросту и не существовало как в ряду комбинаций на игральных костях их партий, так и в некой материи, в виде которой Доминику являлась вся карта совпадений и случайностей. Может, его не существовало лишь по той причине, что для одного из них после удара рукояткой грабель по лбу наступала долгожданная смерть. Какая разница, в кого стрелять и где стреляться. Какая разница, ведь действия происходят в реальном времени. Тут уж без лирического напоминания, без координат. – Ты спал с ним? – звучит без предубеждений. Голос сосредоточен, даже слишком невозмутим. Но тут же вскрикивает истерический мотив, еще умеренный: – Нет, скажи, спал? Доминик едва ли оборачивается к Мэтту, размытым взглядом глянув на его очертания через плечо. Коридоры все тянутся. – Нет, – отрезают с презрением, и все кажется справедливым. Но справедливости не существует. – Ты, сука, спал с ним? – и начинает играть ярость. Мысли в голове Беллами, прежде такие неоднозначные, безосновательные, в один миг встряхнулись и стали источать предвзятость. Это слышал парень, это стучало в висках Доминика. Еще бы, сложно не думать об одном и том же, когда вы оба врезались в стену, когда рука сдавливает глотку. Схватив Мэтта за волосы, приложив затылком ко все той же коридорной стене, Ховард вдруг восстановил, как они бились в кровавых стенах Лас-Вегаса. Они оба восстановили и тут же сообразили, что одно и то же условие, повторяющееся уже как-то традиционно, брало свое начало как психологическая травма. Нечто вроде. Начало тому положили фанерные стены, Ассингтон Билдингс, лондонский зной. – Я не спал, не спал, блять, Доминик! – парень забрыкался, хотя знал, что так ему не спастись. Прикрытые от боли глаза выдавали лихорадку, прибереженную под векам. Волосы на макушке стискивали сильнее, грубее оттягивая голову. Так лучше открывался обзор на безумие. – Я не спал с ним! – истерили уже хрипло, и голосок дрожал ввысь. Какие-то сторонние люди в чужих спальнях, перешептывания сквозь стены, коридорные крысы? До единственных существующих для Ховарда и Беллами апартаментов оставалось две никчемных двери, запертых изнутри, и требовалось сделать совсем немного шагов, чтобы изолировать личное пространство. Но пальцы немели, вплетаясь в пряди Беллами все беспощаднее. – Не спал? – Ховарда, еще вцепившегося в плечи и издевающегося над передавленной шеей, полностью пропитавшегося страхом Мэттью, трясло. – Нет, нет… – в изнеможении задыхался Мэтт, и подрагивающие колени перестали его держать. Они больше не смотрели друг другу в глаза, хотя за зрачками Доминика так и колотилось бешенство. Обледеневшие пальцы расступились под давлением и дали волю дыханию, прущему из тормозящей грудной клетки. Беллами сполз по стене, падая в полутора ярдах от апартаментов. Не пошевелившись ни клеточкой, Ховард сунул руки в карманы брюк и оставался неподвижным. Смотря на Мэтта сверху, с ноющим чувством под ребрами замечая мучения, сквозящую в шипении болезненность каждого последующего вдоха, Доминик перестал сопротивляться. Им было в наглую блаженно калечить и истязать друг друга. В наглую доставляло. – Я буду спать только с тобой, – откашлявшись, произнес Беллами, ледяными руками упираясь в пол. – Я в Гамбурге только шлюх трахал и пустышек, чтобы на квартиру завалиться к ним на ночь, – его измученный, скорбящий взгляд исподлобья пробивал Ховарда. Мужские руки сперва предательски сжались, но тут же расслабились, так и оставаясь в карманах. Мэттью говорил так, будто оправдывался. Говорил в своей манере, приплетая обстоятельство в конец предложения, как грешил этим в пятнадцать, в начале шестнадцати. Будто на пару фотографичных моментов окунулся в свое прошлое, где его могли с тем же наседающим взором контролирующих глаз отчитывать за очередную драку за школой или низкую успеваемость. И интонация менялась в тех же местах скачкообразными переливам, и тон соответствовал. Не совпадал лишь образ самого Мэтта. – Никаких мужчин, – продолжали исступленно, заставляя Доминика на секунду задуматься о том, чтобы присесть рядом, опускаясь пониже. Смотреть бы в эти глаза до скончания дней, до последней пули, до смертельного выстрела. – Никого больше, никого кроме тебя, никого после тех ошибок, тогда, я ошибался, все тогда… Не сейчас. Мне это не нужно. Мне нужен ты. Безудержное рвение изнутри тянуло Ховарда к полу, заставляя согнуть ноги в коленях. Он не ведал, что происходило с его телом. Не мог оторваться от потемневших, но все еще тусклых глаз. Пристывший к стене Беллами выглядел слишком беспомощно и беззащитно. Он нуждался в Доминике. – А наркофриц, которого я пристрелил, – не унимался Ховард, хотя вполне успокоившийся. Можно было сказать, что пришел в себя. По крайней мере, у него не закрадывалось обостренного желания прикончить парнишку. – Он касался тебя? Вспоминать Гамбург было мерзко. Минет во время галлюциногенного прихода, отроческая дерзость, оружие, выбитая дверь. Мэттью ведь почти ничего не помнил. Ему даже не доставило удовольствие. Кончил он уже от своих рук непосредственно. – Я был под кайфом, – кинул он, нехотя посылая Доминика. Намек был понят. – А эта мразота Даниэль, он хоть пальцем тебя тронул? Ах, чертов Лондон. Да и если не Англию брать в пример, стоит лишь предположить, что было бы, останься Беллами в уборной ночного клуба Лас-Вегаса. Тогда Даниэль был катастрофически близко и уже собирался нагрянуть в алые и багряные стены коридора, чтобы найти покалеченного Мэттью и предложить ему свою чудовищную помощь. Он даже осмелился заглянуть на место происшествия. Только вот парнишка взял себя в руки феноменально быстро, выметаясь из отеля практически молниеносно. Быстрее него летят только пули. – Если он еще жив, значит, нет, – Беллами посмеялся, кашляя. Затухающая усмешка не сошла ему с рук. – Ты мне вздумал паясничать сейчас?! – рявкнул Доминик, решительно повышая голос и нависая над еще слабым Мэттом. До апартаментов так и тянулся ярд с небольшим. Они так и зависли в коридоре. – Трогал, блять, или нет? Желчное давление выдавало Ховарда во всем: и его скупую ревность, и чувство повсеместно присутствующей несправедливости, и коренную обиду за родного человека – за Беллами, который так опрометчиво кинул фразочку, имевшую, наверняка, шуточный смысл. – Говори сейчас же, мать твою! – Нет! – вновь завопил Мэттью, как только почувствовал нарастающую второй волной угрозу. Его глаза округлились, зрачки сузились от страха, стучащего по венам переменным током, и все, что имело в нем перманентное значение, принятое в течение двух лет, резко упростилось. Это пренебрегали чувством собственного достоинства. – Мне нужен ты! Ты! Он подскочил, отталкиваясь от стены одной лишь спиной, и корпусом тут же врезался в Доминика, поддавшегося навстречу. Они сцепились, и Ховард мог видеть притупленную агонию, горящую в любимых глазах. Что вообще случилось, как они дошли до этой коридорной драки, в который раз бессильные друг перед другом? Что сказал Беллами, имея неосторожность выпалить пару незначительных слов? Что был бы не прочь переспать с одним из тех новобранцев, за которых сам же, такой неокрепший, якобы, отрок, нес ответственность? Что балдел от взглядов, какими его провожали? Радостно принимал внимание, пойманное со стороны? – Мне нужен ты! – вскрикнул парень, прерывая поток синонимичных предложений. Все они, составленные Ховардом, имели одну и ту же основу, один и тот же смысл, но ни одно не походило на то, что совсем беспамятно пробубнил Мэтт. Если голос срывается в самом конце предложения или близко к нему, значит, человек испытывает тяжесть и жжение в грудной клетке. Значит, он задыхается от несвязности мыслей, он нестабилен в собственных размышлениях, слишком взволнован, возможно, напуган, и все это действительно навеивает своеобразный ужас. Ужас, окрашенный в самые холодные тона, для создания которых использованы краски глубокие, сложные, концентрированные. Увидев в глазах Беллами все, что требовалось, звоном в ушах уловив тот самый описанный срыв голоса, Доминик не думая подхватил парня на руки и занес в спальню, выбивая дверь ногой. Если он был нужен Мэтту, если Мэтт в истерике и чуть ли не навзрыд проорал эту фразу несколько раз, Ховард готов был рисковать всем. И он делал это. Все два года, что прошли от двадцать второго апреля. И как-то шел сентябрь, заканчивая свое, и деревья в парке Ормо совсем поредели, но Беллами произнес самую искреннюю за прошедшее лето фразу еще порядка пяти раз. Чтобы подтвердить сказанное, чтобы выбить из Доминика любые сторонние мысли на этот счет. Чтобы скинутые бездумно слова так и не всплыли на поверхность, хотя, безусловно, однажды значили очень многое.

Загибающиеся по углам коридоры прелестно напоминали, как от расширения легких мучается бедная жертва, получившая пулю в грудную клетку. Бесконечность, заключенная в саму себя. Кажется, где-то мы уже с подобной встречались. Доминик был немного пьяным, его пальцы заледенели вместе с инерционно трясущимися кистями. Разбитая губа блестела похлеще отполированных гранатов, огонек в глазах бился из стороны в сторону. Мэттью, задумчивый и донельзя меланхоличный, брел сзади, ведя за собой указательным пальцем по шероховатой стене. Бессознательно и беспечно, расслабленный, он напевал себе под нос нечто шепотом, неразличимое. Но в голову Ховарда ударило, когда он зацепился за одну-единственную фразу. Возможно, ее и не существовало вовсе. Доминик был немного пьяным, его пальцы заледенели вместе с инерционно трясущимися кистями. Разбитая губа блестела похлеще отполированных гранатов, огонек в глазах бился из стороны в сторону. Ничем нельзя было перекрыть ту раскопанную злость, что приливала к вискам Ховарда каждый раз, пока он обрушивался в коридоре смертоносными шагами. В голове крутится один и тот же мотив. На издевательскую мелодию уж слишком красиво ложились брошенные впопыхах слова, звучавшие голосом Мэттью. – А этот, что помладше, на меня так смотрит… Не то что ты.

Не то чтобы в Белфасте имела место быть особенная, чуждая англичанам хандра. Здесь они однозначно избавились от общих меланхолий. Здесь им нужно было нечто новое, персональное.