The Great Shipwreck of Life

Depeche Mode – Personal Jesus

Тот, что был помладше, действительно засматривался на Мэттью. «Помладше» был, на деле, чуть старше самого Беллами, и звали его каким-то ну уж слишком высосанным из пальца именем, повседневно, по-английски, что ли. Ничего особенного из себя он не представлял: типичная шотландская внешность мальчика с окраин Эдинбурга, еще эмоциональный голос, какой-то легкий ветер в голове. Но на Мэттью засматривался, смелый, чего не отнять. Парень заметил это достаточно быстро. Как тут не сообразить, что о тебе едва ли не во снах мечтает добрая половина состава, когда во время передачи товара на руки их принимающие пальцы подрагивают, а ладони потеют; когда тебя провожают взглядом. Он сперва помалкивал, потом – уже известно – вскользь сообщил Доминику, а уже после это переросло в нечто большее. Когда холодные влажные ладони начали доставлять удовольствие, когда хотелось играть на публику, но ты по-прежнему был одним из главных здесь, и это-то и опасно, это и пикантно. Так думал Мэтт. Собственно, так оно и было. И окончательно утвердилось в тот момент, когда Ховард и Беллами поняли, насколько это оказалось интересной игрой. Это обжигало. Пульсирующие от инстинктивного страха и горящие от невозможного желания глаза буквально обволакивали всего Беллами: кто-то смотрел на его шею и плечи, кому-то была более привлекательна линия скул, самый смелый скользил к бедрам. Впрочем, особенно дерзкие и вовсе умудрялись прикоснуться к парню, так, невзначай задевая костяшками его костяшки или случайно прижимаясь сбоку. Доминик видел. Доминик реагировал. Он распознавал эту нахальную пошлую ухмылку на лице Беллами и улыбался подобно своему мальчишке; таков был их план – все во благо производительности. Хотелось шипеть, замечая каждый поганый палец на родных плечах и запястьях, но, как это водилось, они продолжали подбрасывать поленьев в горящий костер. Игнорирование. Вероятностей. Ведь когда Ховард, успевая окинуть убивающим взглядом всех и каждого, подойдет к Мэттью, он приобнимет его за пояс, скажет пару слов на ухо и уйдет вместе с ним. А Мэтт напоследок ухмыльнется кислотно, да еще и останется своим искушающим взором в отместку. Так, невзначай, какими были касания. Было забавно и увлекательно. По правде, было весело. Вечерами, на собраниях, Доминик смотрел на каждого из щенков тем взглядом, каким встречал утром в комнатах. Он припоминал и этому за плечи и запястье, и другому за глазки, а с третьим обходился совсем жестоко – тот, что смел трогать, получал самые тяжелые приказы и вынужден был носиться все следующие дни, выполняя поручения. Задел – получай, будешь первым. Как выстрел по головам звучали колкие фразы, едкие предложения, из которых выстраивался отточенный текст мимолетных выступлений. Миссия одна – убить и убить жестоко, убивать дальше, не останавливаться, ни за что не отступать. Цели вполне оправдывали средства. Иначе ни денег, ни наркотиков для заядлых наркоманов, что уже завелись на нижних этажах белфастского дома и прослыли крысами, ни, собственно, места в этом самом доме. Борьба за выживание. Отбор уж крайне неестественный – в этом Доминик был точен и убедительно прав. Кто выгоден – остается. А так, почти мишень для государства. Великобритания, родная, между прочим. Так что изволил задел – изволить и убить. Не убьешь – убьют тебя, причем расправятся как с мухой, размажут по стене, сотрут в пыль и даже не вспомнят. Любой предавший или отступивший от заданной преступной нормы считался букашкой, не представлял далее никакой ценности и лишался полного права на какую-никакую безопасность. У одного лишь Беллами, после всего, была персональная защита. Мэтт здесь, кажется, был просто на вес золота. Молодой, перспективный, увлеченный. За него и боролись, если говорить прямо. Каждый по-разному, но, в целом, кому не хотелось двинуть обнаглевшего мальчишку с перины, что лежала под престолом, откуда до трона всего шаг? Как минимум скинуть на свою лохматую подстилку, как максимум – полностью заполучить, добиться расположения, а после отобрать корону его папочки или хоть наградиться мальчишеским касанием в вечерней мгле. – Ты ничего не боишься? – спрашивали у Мэттью, замирая от скуки своими жужжащими глазами, ожидая утреннее собрание. Особенно щенки любили заниматься подобным вытягиванием информации в свободные дни, когда работы не находилось. Беллами, в эти моменты обыкновенно чистящий оружие, сидящий на диванах в наушниках или с книгой, изучающий карты, лишь поднимал равнодушный взгляд к говорящему и тут же отрезал внимание. Скажи эти щеночки что угодно другое – для Мэтта все было пустым звуком. Только несколько человек в доме имели на него влияние, кого он слушал, за кем готов был идти. – Ты, вроде, маленький еще, – подначивали с другой стороны. Парень научился не срываться и реагировать на подобные выпады, производя любые реакции внутри себя. – Сколько тебе? Восемнадцать-то есть? – Достаточно, – звучал один и тот же ответ. Исправно. Мэттью ни в коем случае не фыркал, не дрожал, не закипал при услышанном. Его это не задевало. Совсем. Он знал, что щенки всего лишь сотрясали воздух забавы ради или вновь пытались к нему подлизаться, но, если честно, такие вот вшивые псы парня мало привлекали. Его вообще никто, кроме прекрасного и всемогущего, настоящего только для Беллами, мистера Ховарда, не привлекал. – Ты типа классный, – скользили неумелые слова, тут же бросавшиеся во внимание. На Беллами наседали, но как-то мягко. Боялись. И даже если Мэтт чего-то и боялся, то, в первую очередь, самого себя. Из-за незнания. – С крутым мужиком ходишь. Свирепым. Он мощный, – и тут Доминика буквально закидывали. Чем – непонятно. – Вы типа вдвоем, да? Мэттью позволял себе двуличную усмешку. Вроде бы льстило, вроде и раздражало. Может, он и играл на публику, но только так, чтобы убить время в ожидании того самого «свирепого и мощного». – А так вообще разрешено? И вот здесь, в столь тонкий момент, когда Беллами готов был в порыве страсти выпалить «не твое дело» и демонстративно выкинуть книгу с картами прочь, входил мистер Ховард. Такой, каким Мэтт привык видеть его еще с давних пор: как всегда темная рубашка, узко сидящие брюки на ремне с кольцевой пряжкой, уверенная прямая осанка, холодный взгляд. Он входил, и все разом замолкали, как затихшая под раскатом грома стая птиц, как сгинувший под захлопнутой крышкой рояля звук истерзанных клавиш. Ледяные мурашки пробегали по спинам каждого. Каждого, и даже Мэттью. – Не ваше дело, – отвечал Доминик вместо Беллами, после чего подходил к диванам ближе, и все расступались, чтобы мистер Ховард мог быть ближе к Мэтту. Глазами он выпускал целую очередь разноплановых «заткнись», огибал взором всю комнату, своеобразно приветствуя каждого щеночка; и своего грязного щенка, конечно же. Он бы продолжил поливать всех грязью одной лишь силой взгляда, после чего сказал бы пару слов насчет дел, раскинутых на пару суток, но именно в этот день что-то пошло не так. И Доминик пришел позже, и Беллами видел некую потерянность, которая была незаметна другим, да и сам Ховард себя выдавал, все отмалчиваясь и глядя куда-то мимо. Просторный зал, серость августа за окном, но на душе было темно. Пусто, холодно. Предчувствия, чтоб их. – Что-то произошло? – спросил Мэттью, разбивая тишину. Кажется, в тот момент все щенки смогли выдохнуть с облегчением, потому что молчание было нарушено вполне приятным голосом, который всех устраивал. Беллами смотрел почти призывно, но говорил обходительно, не так, как спрашивал бы в спальне. Вежливое и даже высокое «произошло» вместо домашнего «случилось» порадовало Ховарда, и внутри он улыбнулся. Они оба обменялись этими эмоциями интуитивно. – Даниэль приезжает, – обрушил Доминик, и Мэтт мог видеть всю неприязнь, что была написана на его лице. И внутри парня все сжалось, когда он резко вспомнил Лондон, те окна и укрывшую его матовую тень; вспомнил и американские коридоры, где красный вельвет был кровав и тверд на ощупь, где до гибели оставалось несколько секунд. Беллами ничего не боялся? Вздор. Как и было сказано, он боялся самого себя, и более от того факта, что так и не разобрался, не понял ход собственных мыслей окончательно. Но кроме всего, даже если не знать его уже въевшегося под кожу страха перед мистером Ховардом, Мэттью боялся Даниэля. Того, что с ним мог сделать Доминик. Того, что мог сделать сам Беллами. Потому что мерзких людей стоило опасаться. Все в комнате застыли, ожидая следующей реакции. Никто толком и не слышал, кто был Даниэль. Мэтт, едва не пошатнувшись у всех на глазах, поднялся с дивана и подошел к Ховарду. Каждый щенок следил за его движением, прежде чем стал наблюдать, как их «командиры» смотрели друг на друга. У некоторых по лицам ползли скованные улыбки, не спрятанные из-за наглости. – Пойдем? – предложил Беллами, обращаясь с надеждой. Одной ногой он уже дернулся к выходу. Хотелось говорить. Ховард мотнул головой, больше ни на кого не посмотрев. Ничего не сказав и не оставив после себя ни слова, лишь расплескивая недосказанность и давая почву для тысячи предположений и сплетен, двое покинули комнату, и ждал их восточный, родной корпус.

***

– Ты ведь его убьешь, – выпалил Мэтт, сам вне себя, переполняемый эмоциями и легкостью оттого, что можно было их выплескивать. Он вскинул руками, развернулся к Доминику и посмотрел с обреченным лицом. – Да, возможно, – качнул Ховард совсем бездумно, глазами пропадая где-то на полу. – Ведь он не выдержит без выебонов, – качающийся смешок упал туда же, к гипнотизируемой точке. Беллами мог видеть, как Доминика трясло. День начался вполне себе привычно и не предвещал ничего сверхъестественного; даже небо было таким приятно серым, что Мэттью мечтал о прогулке по Белфасту в компании своего мистера Ховарда. Взять и уйти куда-нибудь далеко-далеко, ходить от окраин к окраинам, вдыхая красоту. Кажется, теперь им, подстеганным, это уже не удастся. – Мерзкая скотина, – Ховард разорвал воздух. – Рожу бы его американскую не видеть. Обрушившись на край кровати, Доминик закрыл лицо ладонями и тяжело выдохнул. Упершиеся в колени локти действительно подрагивали от нестабильности и нервозного состояния. Чувствительность повышалась. – Зачем ему сюда? – вовремя осведомился Мэтт, с опаской присаживаясь рядом с Ховардом. Их бедра находились на расстоянии десятка дюймов друг от друга, но поддержка уже ощущалась. – Узнал, что мы обосновались, – тот вновь выдохнул, словно пытаясь избавиться от тяжкого груза под сердцем. Он выпрямился и сжал потные ладони в кулаки, после чего опустил руки к коленям. Перед глазами все стало как-то тускло. – Навестить, поздравить, ага, – и он несколько импульсивных раз кивнул головой, окрашивая фразу явным сарказмом. – Такая же сука, знает, что может все испортить. И ведь сделает. – Но ведь мы вполне нормально прожили в Америке почти год, – парень все недоумевал. Ему было непривычно, что кто-то не давал ему или его близким покоя. Раньше он, определенно, сталкивался с подобным, но теперь серьезность всей ситуации ощущалась почти физически. Ограничением свободы. – Он пытается нас достать? От одной лишь проскользнувшей мысли стало дурно. От Белфаста до Лас-Вегаса тысячи миль, но кому-то удавалось так просто оказаться здесь, в один миг, по мановению волшебной палочки, что, так или иначе, становилось боязно за свою жизнь. За нее захочется ухватиться, спрятать в потайную шкатулку, закрыть на ключ и благополучно выбросить его. К сожалению или нет, вышло все так, что жизнь – штука неосязаемая. – Я не знаю и знать не хочу, – сумбурно выкинул Доминик. Было слышно, как изнутри его что-то глодало. – Просто… – он запнулся, после чего поднял взгляд к сидящему рядом Мэттью и с возлагаемыми на него надеждами произнес: – Не дай мне его убить. Голос был слаб, и если не знать Ховарда, можно было бы сказать, что звучал он жалко. В этот момент Беллами не на шутку перепугался, похолодев и потерявшись в самом себе в тысячный раз. Он спросил себя, не будет ли слишком безответственным в такой момент просить близости и намекнуть на нее хотя бы прикосновением пальцев? Наверное, будет. Его руки даже не дрогнули. – Почему нет? – Плохо кончится, – коротко объяснил Доминик, оставляя Мэтту возможность домыслить, черпая миллиарды отдельных фраз из глубокого взгляда. Но появление Даниэля в стенах белфастского дома кончилось бы плохо в любом случае, и изменить этого было уже нельзя. Его присутствие считалось позором, а от самой его принадлежности всей переплетенной семье тошнило, потому что по каким-то там заоблачным уставам, как ни крути, его якобы нужно было уважать. Но как Ховард мог уважать человека, который вторгся в их дом и в наглую, так открыто пялился на Мэттью – его Мэттью – весь вечер, причем рассматривая мальчишку так оценивающе, пристально, будто картину или аукционный товар? Даниэль даже в тот момент, находясь в доме всего лишь пару часов, все еще думал, что ему удастся урвать шанс поглазеть на Беллами в более интимной обстановке. Соблазнить парнишку, что ли, как-то подкупить, увести в свой номер, предложить бокал вина… Как Доминик мог спокойно держаться при всех этих похотливых взглядах, какими Мэтта буквально поливали весь вечер, как вымазывали дегтем? От них нельзя было отмыться, от них зудела кожа, кружилась раскалывающаяся голова. Обо всем этом, повторно, как и Беллами, успевая вспомнить и Лондон, и Лас-Вегас, думал Ховард, когда в первый раз замахивался и ударял Даниэля. Во время второго удара Доминик, вполне смелый и способный себя контролировать, нашел в себе силы даже визуально представить, какие именно намерения были у Даниэля, как он хотел трогать Мэттью, как хотел его. Просто хотел. Он даже не помнил, кто именно заметил их на лестничном пролете западного крыла, кто разнял их, останавливая стычку, неизбежно перераставшую в драку со смертельным, скорее всего, для Даниэля исходом. Он не помнил, но, в общем-то, был благодарен, потому что Мэтт, увы, в тот момент находился рядом с Энтони и даже не мог знать о скромно происходящем мордобое. Не мог знать, не мог остановить, но нутром чуял – даже какими-то воодушевленными преддвериями, – что вот так просто Даниэль из Белфаста не уедет. Живым уж точно.

***

Расцепили Доминика и Даниэля те самые подчиненные Ховарду щенки, и произошло это только благодаря тому, что всех уже собирали на ужин. Как никак, гость приехал, стоило отметить, почтить столь бессовестного ублюдка шикарно обставленным столом, коллекционным алкоголем и болтовней повседневности. К девяти вечера по классическим бокалам разлили ирландский Наппог Кастл двенадцатилетней выдержки. Чистый соломенно-желтый цвет виски таял во льду, танинный оттенок проливался ванильной горечью, и в животе отчетливо чувствовалось наполняющее все тело тепло. Бокалы звенели тостами, после нескольких коллективных звонов на паркет начали падать ножи, слышались первые звуки битого стекла. Кто-то, уже хорошо поддатый, кому было плевать и на мебель красного дерева, и на темные льняные шторы, и на залитый коллекционным виски шерстяной ковер, громко скандировал, что нужно было пить за то, «чтобы стоял». Тут же находились поддерживающие столь полезный тост, добавляя свои третьесортные пошлые фразочки, разбавляя разговоры праздного ужина так, как совестно было разбавить виски. – Я за такое пить отказываюсь, ну… – взывали с другой стороны, еще здравомыслящие, но с уже покрасневшими щеками, в приятном настроении. – Кощунство же по отношению к великому алкоголю! – Хо-ро-шо! За что бы нам тогда выпить? – А нужен повод? – смеялись, подогретые. – Мы не будем считаться дрянными алкоголиками, так или иначе… Ну же! За просто так! – За просто так! – только здесь заявил о себе Даниэль, вдруг выше всех поднимая свой обновленный бокал. – За просто так, за всех и за тех уникальных, кто унаследует Империю! Он в ту же секунду столкнулся взглядом с недоброжелательным Ховардом, который с самого начала только и делал, что пилил его беспощадно. Пользуясь случаем, Даниэль своей паскудной ухмылкой намекнул Доминику, за что – или кого – им двоим стоило выпить, пока остальные не знали. И тот, кто подразумевался и прятался за звоном, был щедро смазан взглядом – Даниэль так быстро перевел на него все свое мерзостным внимание, что Мэтт побледнел, захотел вскочить из-за стола и припасть к мистеру Ховарду, чтобы спрятаться, чтобы ощутить себя в безопасности. Но мистер Ховард мог только сжать онемевшую ладонь мальчишки, укрытую под столом в поисках защиты. Мог поддержать Мэттью и контролировать ситуацию, пока не станет слишком поздно. – За всех! – За просто так! – Просто так… – раздавалось уже отголосками, поддакивающими, согласными со всем. Энтони сперва усмехался, даже радовался всему омерзительному сборищу в своем доме, но по Ховарду было видно, как он был зол, как ненавидел каждого щенка и даже человека своего ранга, как донельзя яростно Доминику хотелось вновь ударить Даниэля. Побои, конечно же, были видны, и все их замечали, посматривая на синяк под глазом американского гостя, но никто даже не посмел спросить, никто не заикнулся. Энтони перестал чувствовать себя жизнерадостным, каким он любезно прикидывался перед своими гостями, уже к одиннадцати часам, когда весь Наппог Кастл был распит. К одиннадцати часам Картер заметил неладное, ведь не мог Доминик просто так кинуться искать Даниэля. Не мог Даниэль просто так, беспричинно, взять и исчезнуть, решив ускользнуть с шикарного ужина пораньше, отказываясь от десерта, кажется, охотясь за чем-то послаще. Вряд ли он, побитый и нежданный здесь, резко захотел побыть в своем гадком одиночестве. Мэттью пропал с глаз еще раньше, так же незаметно, как это удалось Даниэлю. Энтони с тяжестью проглотил остатки виски, оглядел зал еще раз и, абсолютно точно уверенный, что в комнате не хватало ровно троих, попытался не влиять своими предчувствиями на пьяную обстановку.

***

Картина, разбитая на лестницах западного крыла несколькими часами раньше, повторялась на восточных пролетах, где Даниэль совершенно случайно наткнулся на Беллами. Проигнорировать американского подонка с тем же профессионализмом, с которым Мэтт застывал в матовых тенях Лондона, у парня не получилось бы в любом случае. Тогда были Карлтон-хаус-террас, родной город, качающаяся над Темзой луна; здесь же стенами вырос эпатажный дом, бьющий по оголенным нервам Белфаст, тьма коридорных анфилад. Три стакана виски жгли в Даниэле все, что там только оставалось; внутри выедало и толкало вперед, кружа перед глазами, как это бывает в соответствующем состоянии. Мэттью же был относительно трезв, а потому лучше держался за ледяные перила и выглядел разительно адекватным на фоне пьяных выходок. Даниэлю элементарно повезло, что они оказались здесь, даже не под взглядами Доминика. От этого бесстыдная улыбка Невады шла все шире, разрывая на мужчине маску. – Доминику всегда достается все лучшее, – произнес Даниэль первым же делом, останавливая Беллами. Вцепившийся в деревяшки парень не мог сделать ни шага в сторону. Позади него был тупик нижних этажей и приваренные намертво двери. – Но ведь не могут ему отсыпать все до победного. Чем ближе становился Даниэль, тем отчетливее Мэтт чувствовал тошнотворный запах спирта, исходящий от и без того позорного американца. Мужчина был все таким же отвратительным, сухим, с ввинчивающимися темными глазками, с пропитанными воском волосами, не знающий о существовании рамок. – Он у Энтони в приоритете, всегда был, сколько я помню, – усмехались злорадно, но еще успевали прикрыть все истинные чувства. – Отец и сын! – Даниэль вульгарно взмахнул рукой и иронично закатил глаза, пошатнувшись. – Только вот один на другого ну совсе-ем не похож. Несправедливо и нечестно. В тот момент Беллами следил за шагами в свою сторону, с по-прежнему равнодушным и даже мало испуганным лицом глядя на американца. В мыслях у него только и было противопоставление слов Даниэля. Знал ли тот вообще, что такое справедливость и честность? – По вымышленному наследству передастся нашему Ховарду и пост босса, – неопрятные брови вздымались, показывая переизбыток эмоций. – Слишком напряжно, обязывает, – руки так и ходили в воздухе, шаги так и приближались. – Ты-то ему в любом случае не нужен, – движения стали смелее, взгляд наглел в край, и по Мэтту побежали глаза. – Подойдешь – пристрелю, – кинул он с безбожным холодом. Рука даже не дернулась к пистолету, спрятанному во внутреннем кармане куртки. Ладони встретились с бесчеловечной стеной – дальше идти было некуда. – О, так ты думаешь, что стреляться умеешь? – обрадовался Даниэль, улыбаясь, обезумев. Рывок ватных пальцев – и в его руках крутился американский «двойной орел». Позолоченный Кольт 1997 года. Даже в этот момент Беллами оставался стальным. – Ну, давай, поиграем. Шаг вперед – пистолет в руках соскользнул с потных пальцев, но тут же перекрутился, и Даниэль вновь держался за рукоятку. – Доминик тебя не спасет, а я могу скрасить твое одиночество. Ты знаешь, что он хотел тебя заказать? Как бы Мэттью ни старался держать себя, его глаза слегка округлились. Как минимум по зрачкам все сразу стало понятно. Даже при плохом освещении, даже пьяный, Даниэль нашел, над чем поглумиться. – А! Ага! Вот и доверительные отношения! – съязвил он, размахивая пистолетом в руках. Но лицо тут же приняло убогое выражение, расфокусированный взгляд как могли сосредоточили на загнанном в угол парне. Тон понизился. Становилось жутко. – А ты вспомни, как однажды в Лондоне вы сидели в порту на Хэмптоне, в парке. Там еще растут дубы, каштаны, был октябрь, все опадало, был сучий холод, – на Мэтта наступали, нанося урон и словами, и голосом. Конечно же парень обо всем догадывался. Но не хотел думать. – Вы сидели на лавочке. А мы за вами следили, да еще и он мне кивнул тогда, мол, да, вот, тот самый поганый мальчишка, тут, рядом со мной. В общем-то, мы оценивали тебя, – Даниэль улыбнулся, в своей манере паскудно смотря на Беллами, тут же демонстрируя «оценку», начиная с губ и заканчивая бедрами. – Как игрока в команду. Но пунктик у Доминика был, – покачали головой, строя жалость. – Убить он тебя тогда уж оч-чень хотел, оружие у нас было, – пистолетом вновь потрясли. – Чем-то ты его до жути вывел, легендарный мальчишка, даже взбесил – черт пойми его, набитого, куда ж мне до ваших британских умов! – воскликнул он, переводя дыхание от завуалированных оскорблений. – Только я бы в тебя не стрелял. Полтора шага совершились без слов. Было слышно, как ослабевший палец дрожал, но продолжал постукивать по спусковому крючку Кольта. Отсвечивающие на гладком золотом покрытии блики несколько отвлекали. – В него, – объяснили уже домысленное. Расстояние – в половину ярда, может, на спасительный дюйм больше. Сложно смотреть в глаза, запрещая своим зрачкам сужаться в страхе. – Ну, пойдем же со мной, – и Мэтту протянули руку, едва сжимающую пистолет, словно приглашая вперед, туда, углубиться в родное восточное крыло, где Даниэля поселили рядышком с черными апартаментами. – Я покажу тебе так, как Доминик тебя и не трогал. Возмущению Беллами не было предела, но чисто подсознательное возбуждение пробежало искрой и застыло внизу живота. Он представил Ховарда рядом. Ховарда, который уже спускался со второго этажа к подвалу, оббегавший весь дом с его многочисленными лабиринтами и корпусами. Мэтт мог поклясться, что слышал нотку Шанель. Парень ждал чего-то, что послужило бы ему не то чтобы прекрасным оправданием, но безукоризненно поводом кинуться к своему родному Хеклеру и спустить пулю. Даниэль испепелял его размытым взглядом темно-карих глаз, думая, что бы еще такого спросить, пока Беллами практически умолял его выпалить очередную безобразную фразу. Пальцы готовились ринуться под куртку. – Спорим, что с оружием вы не трахались? По всему пролету начал нестись жадный американский смех. Он проскакал по первым ступеням, объял перила и устремился вверх, но ему не суждено было добраться выше. Подлые искры померкли вместе с хлопком, который и обогнал желчные звуковые волны. С хлопком, что напряг Доминика, не успевшего спуститься. Мэтт стоял над костлявым телом, все так же без дрожи и теперь без страха уверенно сжимая девятимиллиметровый Хеклер-энд-Кох. В его ушах выстрел не прозвучал даже слабым гулом. Для Беллами этого освобождающего хлопка будто и не было. Ховард нашел его таким, буквально пропустив тот единичный пролет, остававшийся до встречи. Если бы Доминик успел и был под лестницами на пару секунд раньше, кто знает, быть может, на холодном бетонном полу лежало бы его тело или, чего хуже, бездыханное тельце Мэттью. Ховард смотрел на парня без единой капли осуждения. Он лишь подошел к нему и крепко сжал, ничего не сказав, притягивая к себе и держа так сильно, как только позволяла ситуация. Машинальный поцелуй, вместивший нервную дрожь и поступающее облегчение, нашел себе место на заледеневшем лбу Мэтта. Отстранившись, оба еще раз кинули безразличный взгляд к американскому телу. Беллами так и стоял, опустив руку, сжимавшую пистолет, словно после выстрела она была обесточена. – Почему мы не трахались с оружием? – спросил он до ужаса спокойным голосом, совсем повседневно. – Трахались, – таким же непоколебимым тоном ответили ему, пытаясь взять за руку. – В Гамбурге. Пойдем. Мэтт уложил свой пистолет обратно за пазуху и принял касания, вкладывая свою руку в теплую ладонь Ховарда. Тем вечером их никто не видел, как и не мог увидеть ни при каких обстоятельствах. Разобравшись с телом, они выехали из Белфаста еще до рассвета, держа курс к удаленному побережью Ирландского моря. Никто их даже не спросил. Никто и не спросит.

***

В продолжение сентября, когда необъясненное исчезновение Даниэля забылось, а вся ситуация с разлаженным ужином устаканилась, из Детройта доставили письмо. Это не было чем-то из ряда вон выходящим, когда имелась прекрасная возможность отправить все в электронном виде, и никого не напрягал присланный конверт, где уже знакомым Доминику почерком были обозначены соответствующие адреса: из детройтского Корктауна в центральный Баллинафой Белфаста. Во все том же светлом зале, ставшем уже родным и привычным местом для сборов, Энтони при всех своих приближенных – вместе с Ховардом и Беллами, соответственно, – распечатал письмо, зачитывая его вслух, сидя в одном из темно-зеленых кресел. Ничего необычного, да и начиналось послание вполне себе спокойно. Но кое-кто, разумеется, уже прознал о потере в боевых рядах. Не только свои, но и чужие. И если вспомнить один ну очень неприятный инцидент в Антверпене, после которого Кристоферу Уолстенхолму пришлось отдать пять драгоценных лет своей жизни казенному карцеру, можно было сразу понять, что не могло быть все так до жути просто. В любом другом случае, будь то куда более тяжелое преступление, совершенное в иной стране, а не в Бельгии, ничего бы из произошедшего не было, как и не было бы ничего из того, что нынче называлось последствиями. Если бы чьи-то недоброжелательные руки, хозяйски орудующие в Антверпене, не перетасовали карты по-своему, то как для Криса, так и для Доминика все пошло бы по разительно отличающемуся от реальности сценарию. Нашлись люди, которых до ужаса не то что разозлило, а даже по-детски расстроило, когда некие другие люди из ирландской мафии посмели убить там, где прижилась мафия турецкая. Так уж получилось, исторически повелось, что две семьи не подружились – как заурядно. Ну никак не сложился у них союз, хотя бы формальный, не говоря уже о сотрудничестве. Энтони, не став ничего решать сразу после прочтения, уже через несколько минут отпустил всех советников, притом Доминика и Мэттью попросил задержаться. На лице Беллами было написано понятное каждому отсутствие вовлеченности в курс дела, и Картер пригласил их двоих присесть рядом, на такие же темные шенилловые кресла. Ховард видел и понимал, что на сей раз что-то действительно пошло не так. Возможно, на корабле завелась чумная крыса. Скорее всего, до плавания обитавшая в Лас-Вегасе, вместе с выбывшим из игры Даниэлем. – Ты ведь знаешь, о чем это письмо? – спросил Энтони более для подкрепления уверенности, чем проверки ради. Доминик не мог не знать. Описанное там касалось его в самой обжигающей и наиболее плотно прилегающей к телу точке. Там-то он и встретился с пулей. Ховард кивнул, отстраняя взгляд и почти драматично выдыхая. Он перекинул ногу на ногу и сложил руки на груди, глубоко задумавшись, словно добивая самого себя. Напряженный Мэттью метал взгляд от Картера к Доминику – не знал, от кого ждать правильного и понятного слова. А слышать хотелось. – Наши враги очень умные, – покачал головой Ховард, просвещая Беллами. Парень слышал лишь мимолетом, более про связанный с убийствами угон авто в Эдинбурге, чем про сами события непосредственно. – Умные, потому и достойные. Но в них есть изъян, – он слегка улыбнулся – Энтони тоже хмыкнул. – Изъян в том, что зачастую их действия неоправданны, где-то почти безрассудны. Немного напоминало Мэттью, горячащегося в пору максимализма. Как хорошо, что она уже почти закончилась. Парень чисто географически прикинул, где находилась злополучная Бельгия, тут же вспоминая странные пейзажи германских равнин северного Рейна и Вестфалии, по которым они буквально летели, чтобы не думать о больном, не оглядываясь. – Действия, но не тактика, – продолжал Доминик, слова которого одобрялись многозначительными кивками Картера. – Приказы отдает сильный и знающий свое дело человек, они идут из Стамбула. Но одна из главных групп, выполняющая команды, не всегда подобающе их воспринимает. – Бельгия, – навел Энтони. – Бельгия, – тут же повторил Ховард, так и не обращая взгляд к своим собеседникам. – Скандальный дом в Антверпене, на окраинах. Мэтту вдруг стало дурно, когда Доминик вновь озвучил название города, принесшего им с Кристофером столько страданий. Беллами почти физически ощутил всю ту нелепость проигрыша, то нестерпимое предательское чувство в груди, которые пустили Доминика мотаться по свету, лишь бы как можно меньше думалось о потерях. А прошло уже семь лет. – Но не такой скандальный, как, признаться, наш, – усмехнулся Картер, разряжая обстановку, и это выбило ухмылку из Ховарда, которая погасла в следующую секунду, хоть это уже и не было столь важным. Мэттью взглянул на Доминика и попытался представить, каким тот был семь лет назад, выезжая из Бельгии в сторону Шотландии. Может, у Ховарда были отросшие волосы, пряди которых сильнее нужного вились на концах, у шейных позвонков; может, Доминик курил куда более дорогие сигареты, те же прорекламированные красные Мальборо, которые прекрасно соответствовали угнанному серому Порше; Мэтт не мог знать. Но что-то ему подсказывало, что еще семь лет назад, в свои почти двадцать восемь, тот молодой Ховард был ничуть не хуже нынешнего мистера Ховарда, уже совсем мужчины, человека, который знал, чего хотел и чего ждал от жизни. Тот вечер они провели вдвоем, сидя на балконе верхнего этажа и разговаривая о путешествиях – уже по которому кругу, обтягиваясь часовыми поясами. Они обсуждали и передвижения Доминика до встречи с Беллами, и их совместные поездки, вспоминая мелкие, но оттого более ценные детали, и каждый раз, когда мысли об одной стране заканчивались и сменялись упоминанием нового государства, поджигалась свежая сигарета. В Копенгагене кровоточила их святая печаль, в Германии нашли себе место преображения, промывка мозгов младшему из двоих и даже тот случай, когда они трахались с оружием, который, видимо, в напичканном тогда наркотиками сознании оглушенного выстрелами Мэтта отпечатался скверно. В Амстердаме было весело и бойко, во Франции – нежно, Испания обожгла страстью, горячим песком Барселонеты и осознанием того простого факта, что для удушья было достаточно всего лишь тоненького шнурка, выдернутого из домашних штанов. Они хорошо помнили Америку, которую покинули всего-то полгода назад; там, прокатившись по штатам, как на самых экстремальных американских горках, они успели многое понять и многое для себя вынести. Закрепление важных уроков происходило уже в Японии, где два месяца протянулись как целая вечность, как новая жизнь, которая легла на их судьбы принятым шансом начать все сначала и отыграть достойно. Но было место, куда, несмотря на необъятность земного шара и обширность выбора, они хотели бы вернуться более всего. Ни прекрасная датская винотека, ни наркотики Лейпцига или голландские сорта, ни даже самое романтичное цветение сакуры в Осаке не могло сравниться с тем, что так долго и так давно томилось под сердцем. Одно-единственное слово, причиняющее немыслимую боль. – Сколько мы уже так катаемся? – спросил Доминик, выдыхая дым, в надежде, что Мэттью и правда следил за временем. – Года полтора, нет? Я даже едва ли знаю, какой сейчас год, если честно, – Беллами оживленно улыбнулся, посмотрев на Ховарда и поймав его ухмылку. Слабая затяжка поселила в Мэтте дым вместе с мурашками. – Теракты, протесты, беспорядки и прочая хрень в мире. Как и в любой другой год. Должен быть две тысячи пятнадцатый, если мне восемнадцать. – Ты стал другим человеком. – А ты – нет? – парень прищурился. Даже его голос звучал теперь совершенно иначе. Больше басовых ноток, больше уверенности, сдержанный тон. Уезжая из Лондона прошлым январем, он был еще мальчишкой. – И я, – хмыкнул Доминик. – Ты, наверное, мне не поверишь, – произнес он, интригуя Мэттью и заставляя его улыбнуться совсем по-детски, возвращаясь в прошлое на ностальгический миг. – Я все еще не могу осознать, что ты тот самый мальчишка из квартиры сверху. Потушив сигарету, Ховард блеснул взглядом и задержался на лице Беллами, выражавшем не то восторг, не то замешательство. – Знаешь, – Мэтт затянулся, по привычке немного сморщив лоб, часто моргая, инстинктивно отводя взгляд вперед, туда, где был виден вечерний Белфаст, – а я даже и не думал об этом. Ну, не чтобы серьезно. Все эти несколько секунд, что Беллами вдыхал табачный дым, нахмурившись, сосредоточившись на собственных мыслях, вкусе сигарет и уходящем в меркнущую даль городе, Доминик не отрываясь смотрел на своего некогда мальчишку и в который раз осознавал, как сильно Мэттью вырос из себя прежнего. – И это, как оказалось, так странно и приятно слышать, – не замечая взгляд в свою сторону, продолжал Беллами. – Знать, что я поступил правильно. И я рад, что нашел силы заговорить с тобой тогда. Было непросто, я так боялся; боялся тебя, матери, последствий, мнения извне. Но вот мы здесь, – и Мэтт на мгновение посмотрел к Доминику, чтобы зацепиться за его эмоции и наградить своими. – И я вырос. Вырос с тобой и все еще здесь, действую тебе на нервы, – усмехнулся парень. – И благодарен тебе за это. Легкая меланхолия окутала Ховарда, заставляя лишний раз вспомнить о времени, но неподдельная улыбка пробилась сквозь навеянную грусть. «Вырос», – еще раз подумал про себя Доминик и отстранил взгляд, сокрыв неумолкаемую радость, потянувшись к пачке за новой сигаретой. «А я ведь и правда сильно повзрослел», – в тот же момент промелькнуло у Мэтта в голове, но он всего лишь тихо усмехнулся, прикончил сигарету в пепельнице и в очередной раз щелкнул зажигалкой. Поздний сентябрь еще позволял просидеть им до самого утра и обсудить еще тысячу фраз, и двое не отказали себе в этом удовольствии, прелесть которого позабыли еще в Лондоне, оставив его на крыше Ассингтон Билдингс. Вспомнить те дни было уже не больно и даже не боязно. Те самые общие меланхолии, которые этой осенью в кои-то веки вновь переплелись и вернули себе первоначальный статус, обращали тоску в еще копенгагенскую святую печаль. Но теперь все было вполне законно. Без всяких пренебрежений теориями, вероятностями и прописанными постулатами. По одной из принятых теорий и стоило ожидать, что после убийства Даниэля на территорию белфастского дома заявится не кто иной как Лоуренс, который обязательно потребует объяснений и выскажет не один десяток претензий. Такой же по-американски мерзкий, ведущий себя бесстыдно, безобразно, теперь единственный представитель Невады ворвался в Антрим тридцатого сентября, спустя практически четыре недели после наделавшего шума субботнего ужина. Разъяренный, но, между прочим, уже успевший притупить злобу, он вторгся в скандальные ворота и сразу с порога, никого не слушая и относясь даже к Энтони Картеру донельзя неуважительно, потребовал «мерзавцев, взявших на себя ответственность за случившееся». Когда перед Лоуренсом, не чувствуя ни грамма вины ввиду отсутствия как совести, так и отвечающего за нее механизма, стояли Ховард и Беллами, американец, прежде отчего-то не имевший понятия, что Даниэля, как оказалось, убил сам Мэттью, рассвирепел окончательно. Для него, как и для всей Невады, если не говорить о Штатах в целом, это равнялось наглому предательству всех связей и, в первую очередь, самого главного – семьи. У всех на глазах, уже не зная меры, весь красный и сорвавшийся с цепи, он тыкал в «виновных» пальцем и орал не своим голосом: – Вам двоим запрещен въезд на территорию Невады, Техаса и Аризоны! – отчеканил он, дергаясь и уже пятясь по направлению к выходу. Все в доме только и желали, чтобы Лоуренс наконец-то запрыгнул в свою забрызганную осенью машину и покатился к чертовой матери. – И это меньшее из того, что вам должно достаться, – тон смягчался, охрипшее от резкого крика горло давало о себе знать. Американец откашлялся. – Остальное только впереди! Беллами хотел усмехнуться, но сдержался. Доминик, что неудивительно, остался непоколебим, как и прежде. Весь дом собрался на крыльце и в главном холле, что был при входе. Все, кто находился в стенах Баллинафоя – а таких можно было насчитать, немного-немало, более тридцати человек, – наблюдали за разгоревшимся конфликтом, протянувшимся на пять тысяч миль к западу и соединившим обособленный остров от далекого западного материка. Повезло, что дом представлял из себя нечто вроде усадьбы, огороженной небольшим частным лесом. Центр Белфаста мог спать спокойно, находясь вне любых скандалов. – Запомните! – крикнул Лоуренс напоследок, тут же отпихиваясь от своих подчиненных и присланного вместе с ним коллеги, что пытался утихомирить американца. Он не желал покидать «проклятую», как он выразился, территорию без пафосных криков. – И ваша же удача будет, доберись по ваши души кто-нибудь раньше нас! Остальное только впереди! Как-то так, на столь напряженной ноте, закончился сентябрь. Люди белфастского дома вскоре разбрелись по своим корпусам и апартаментам, все как-то утихло, угомонилось. Не стоит говорить, чьим кабинетом обозначалось окно, что горело в течение всей долгой ночи; не стоит также упоминать, за чьими дверями так изнурительно велись гнетущие разговоры, где главной темой светилась оставленная Невадой фраза. Остальное было только впереди. А что оно такое, остальное?

***

Barns Courtney – Glitter & Gold

Вотерсайд, Лондондерри, Северная Ирландия, Великобритания

А в наступившем октябре все пошло под откос. В грудной клетке все еще звенело выстрелами и оставшимся после Лоуренса криком, краски сгущались, в глазах темнело, мелькали засохшие кровавые пятна. Обстановка в Баллинафое обернулась прискорбно мрачной, когда ни один из обитателей дома не желал разговаривать с собственным соседом, где обострились прежде легко разрешимые стычки, где не осталось никакого согласия. Казалось, что даже ветер, хмуро задувающий в окна корпусов, стонал депрессивно, страдальчески. Убийства рассыпались по всей Северной Ирландии. Теперь под стальные удары попадал не только Антрим, не только с Белфастом во главе, но и непричастные, отдаленные от столицы графства. Найденный в Фермане генеральный прокурор, заказанные судьи – красноречивое напоминание – из Лондондерри – слишком красноречивое, – обстрелянные райончики Ньюри и Мур, похоронивший нескольких чиновников северный Колрейн. Политика. Это хотелось подвергнуть логическим объяснениям, но все упиралось в любимейшие совпадения. Их было, как всегда, слишком много. И тут уже было дело не в решающем слове великого Энтони Картера. Лондондерри нашел себе место у северо-западной границы с Ирландией, столь скромный, разбитый на два берега рекой Фойл. По иронии судьбы, в городе, носящем столь неприязненное Северной Ирландии название – они говорят о нем исключительно Дерри, – Ховард и Беллами впервые за долгое время разошлись во мнениях, когда дело коснулось очередного убийства. Начавшись в Ситисайде, ругань перенеслась на восточный берег – Вотерсайд, – куда не знающий города Мэттью пытался убежать от Доминика, непредсказуемо жаждущий одиночества. Скрывающийся в вечерних кварталах Беллами уже не был тем мальчишкой, что в панике и истерических позывах мог мчаться сквозь Ноттинг Хилл или забиваться в тупики Фицровии. Путаясь в изгибах улиц, поворачивая за углы сырого кирпича, Мэтт не терялся и действовал вполне обдуманно. Если прежде, затей он такую нешуточную игру в родном Лондоне, в парне нельзя было отыскать и капли здравого смысла, теперь в его голове выстраивалась настоящая и вполне реальная карта местности, где были обозначены все контрольные точки и заранее чертилась петляющая траектория. Это если вернуться к Ассингтон Билдингс и вспомнить прогулочные увлечения Мэттью до встречи с мистером Ховардом. Было откуда черпать информацию, чтобы усваивать громкие материалы и строить маршрут. Двигаясь следом за парнем, Доминик прекрасно чувствовал каждый квартал, проекцией выстраивающийся в юном воображении. В куртке грелся пистолет, в голове зрел просчитанный наперед план – Беллами не был глупым сорванцем. Больше нет. Ховард видел, как Мэтт удалялся от него, но продолжал идти по пятам, даже ступая на асфальт аккурат в тех местах, где его касались ботинки парня. Расстегнутая американская куртка, потертая сбоку, свободные брюки, торчащий ворот темной рубашки, взъерошенные ветром волосы, как всегда напряженная спина – таким Беллами рисовался сзади, практически силуэтом, брошенным в Дерри. Едва ли улыбнувшись, Доминик ускорил шаг, попытавшись еще глубже спрятать руки в карманах пальто. Кулаки судорожно сжались, когда парень вдруг замер посреди удаленного квартала. Между ними было ярдов пятнадцать. Все же было в Мэттью что-то ребяческое, еще осталось, еще плескалось на самом дне, иссыхая. Оно рвалось наружу и молило о последнем крике, уже увядающем. Застывший, Беллами развернулся к Ховарду боком, чтобы убедиться, что тот его прекрасно услышит. Насупившийся, глядящий назад через плечо, Мэтт краем глаза улавливал очертания остановившегося Доминика, осторожно ждущего, соблюдающего дистанцию. Парень ползучими шажками пальцев удостоверился, что пистолет по-прежнему оставался пристывшим к груди. В глазах слегка потемнело, виски начали гудеть, немного закололо. Мэттью быстро поморгал, на мгновение опустив взгляд вниз, после чего многозначительно, притом неслышно, вздохнул, и внимание было вновь нацелено на Ховарда. Вздыхали серьезно, сдержанно. Выдохнули уже с шипением, злобно. – Во что ты меня втянул-то, блять? – процедил Беллами не своим голосом, сильнее поворачиваясь к Доминику. Взгляды столкнулись, двое ошпарились, стало жарко. Щеки Мэтта загорелись. – Когда это произошло? Мэттью недоумевал, скованный практически теми же заблуждениями, что остановили его в Детройте. Какие убийства? Зачем нужны убийства? Чего не хватает там, в груди? Что-то перегорело. – Может, под синдромом? – съязвил парень, на этот раз атакуя Ховарда потерянным взглядом, так, как это еще недавно проворачивал сам Доминик. Мэтт вырос, сил прибавилось. Синдром. Да когда это вообще было, имело ли оно какой-то вес теперь, в другой жизни, когда пройденные дорожки не просто остались позади, а были подпилены, подожжены, оторваны? Был ли синдром вообще? Беллами, напряженный до невозможности, загнанный самим собой, сделал несколько решительных шагов в сторону Доминика, и оба они думали о влиянии и его последствиях. Последние демонстрировались прямо здесь и прямо сейчас. – Это вообще в Лондоне было? – Ховард, скованный по швам столь уверенными действиями и словами Мэтта, молился на то, чтобы голос парня задрожал. Хоть разок, хоть чуточку соскочил, хоть на полтона. Беллами задал вопрос, поставленный четко, кинув его строго, бойко. Неоправданных колебаний больше не будет. Доминик не нарушал молчания, все так же не изменяя себе и своим привычкам. Укутанный безмолвием, он чувствовал себя вполне комфортно хотя бы потому, что знал об обязательной разрешимости нелепого конфликта в течение ближайших минут. Он бы так и не сдвинулся с места, так бы и не поддался, если бы Мэттью не врос в землю и, враждебно прищурившись, не выпалил бы следующие слова: – Знаешь, – кинул он ядовито, – лучше бы ты никогда, никогда, – Беллами выделил повторенное слово с особенной желчью, – не смотрел на меня. Обвинение померкло где-то посередине тех остававшихся двенадцати ярдов между ними. Слова прокатились раскатом грома, сверкнули долетевшей до Ховарда молнией и рухнули на еще мокрый после дождя асфальт Вотерсайда, разбиваясь вдребезги. Двадцать второе апреля, два с половиной года назад, Мэрилебон, Лондон, Англия, Великобритания. Мэттью только что так издевательски взял и вырвал первую страницу из книги их истории, а вместе с ней и все последующие; вырвал, скомкал и втоптал в землю. По незаменимой теории квантовых частиц вся ноющая боль, вдруг прорвавшаяся сквозь ребра Доминика, передалась Беллами, ударив его гневно и мстительно. Замешкавшись, Мэтт дрогнул. Он, ослабев от силы собственных слов, переставил ноги, бросил взгляд к противоположной стороне улицы, сглотнул соленый ком в горле и откашлялся. Двенадцать ярдов сократились до десяти с половиной. – Блять, – екнуло осознание, – прости… – промолвил он, опустив голову и смягчив тон до ватного, и слова звучали как-то аморфно. Чисто машинальное «прости» слегка вправило разломанные ребра Ховарда и подтолкнуло его сделать инерционные полшага. Казалось, весь город затих в ту секунду, когда Беллами выпалил свое проклятое «знаешь». С обострившейся самоненавистью, на грани срыва, Мэттью неподдельно и беспомощно вскрикнул, тут же сорвавшись с места: – Боже, блять, ну обними ты меня уже! – задергался он, чуть ли не корчась от невыносимой боли, саднящей в груди. Ботинки шлепали по асфальту буквально полторы секунды, когда парень врезался в плечо Доминика и вцепился в мужское пальто, сжимая ткань чуть выше лопаток. Мимолетное спокойствие навеяло ощущение родных ладоней на поясе, от которых даже сквозь куртку исходило необъяснимое тепло. Мэттью зажмурился, вжимаясь в Ховарда изо всех сил. Воображение как по команде стерло все мудреные карты, уничтожая даже ту самую точку, в которой замерли двое. В то запечатлевшееся мгновение, когда Доминик с неприкрытым пониманием обнял Беллами так, что носки того оторвались от асфальта, для парня не существовало ничего, никого кроме Ховарда. Вцепившись в пальто сильнее, Мэтт чуть отстранился и уже своим нестабильным голосом, съедая окончания, пробубнил в мужское плечо: – Я хочу домой. В Лондон. Здесь голос дрогнул. Здесь, в момент той тоскливой вспышки, Мэттью Беллами был мальчишкой. Мальчишкой Доминика Ховарда. Его Мэттом. – Еще рано, детка, – прошептали с отчетливой поддержкой, уже забыв о разбивших грудную клетку словах. Ховард крепче притянул к себе парня, не желавшего покидать родимые объятия. – Но я обещаю – скоро, – честно закончил Доминик, и ладонь обвила мальчишеский пояс на прощальное мгновение прочнее, чтобы укрепить и без того твердо сказанные слова. Вотерсайд враз утихомирился, и Ховард выразил свое желание как можно скорее покинуть пожертвовавший судьями Лондондерри. Мэттью за все время пребывания в западном городе ни разу не спустил курок, позже объяснив это тем, что быть «ненавистником юстиции» – призвание Доминика, а не его. Позапрошлый июль помаячил на задворках сознания общественно утилизированными выпусками никчемных газет. С ностальгической улыбкой, уже вызваниваемые Белфастом, двое, колесившие на все том же резвом Галлардо, оставили Дерри в покое. Похвально, что октябрь закончился без кровавых драк. Он обозначился опадающими листьями парка Ормо, рвущими деревья морскими ветрами, свинцово-серым небом, но только не содранными костяшками и не лишними каплями крови. Впереди была по-своему суровая антримская зима, но никто даже и представить не мог, что все продлится и дальше, после октября затягиваясь на экспрессивный год. Некоторая стабильность, уже прогресс. За долгое время красочную картину портил только тот единственный факт, что стабильным являлось и напряжение, вызываемое яростными словами Лоуренса. Все-таки с «остальным» так и не разобрались.

*** Баллинафой, Белфаст, Антрим, Северная Ирландия, Великобритания

Можно сказать, что после возвращения лондонцев в Белфаст дела в доме пошли в гору. Работа выполнялась слаженно, команду в кои-то веки можно было, пускай и с натяжкой, назвать настоящим коллективом, а атмосфера в стенах установилась совсем домашняя, и даже в зале стоял запах какой-то особенный, близкий, родной. Перемены были заметны не только в окончательно угомонившемся Мэтте, который теперь полностью оправдывал свой возраст, но и в Доминике, смягчившемся по отношению к парням, выросшим из статуса «щенков». Ховард взял за правило здороваться словесно, а не столь полюбившимся безразличным кивком, стал больше времени проводить в зале и общих комнатах, не сбегал после собраний, терпеливо отвечал на все уместные вопросы. Беллами не мог не улыбаться, устроившись на том самом диване с вырезками карт и различных статей. Но что более важно, не мог не улыбаться Доминик, особенно находя прекрасным то, что Мэттью успел запредельно привязаться к Энтони. И в рождественские праздничные дни, и в дни наступления весны, и религиозного семнадцатого марта ирландский дом действительно был семьей в том смысле слова, что был заложен изначально, еще основателями. Сплоченная, поддерживающая, эта семья являлась тем уважаемым обществом, в котором не подводят ближнего. Тогда Мэтт действительно ощутил всю мощь этого слова, всю силу семьи, которой у него никогда толком и не было, и парень был невообразимо счастлив, что Доминик также полноправно являлся ее частью. В конце концов, это было тем, о чем они оба мечтали с самого начала, пускай и в разном ключе. Какими были шесть недель в промежутке от Гамбурга до Амстердама, каким значимым был сентябрь на побережье Мичигана, здесь, в период устойчивости в Белфасте, у Ховарда и Беллами появилась бесценная возможность посвятить время друг другу. И еще пару лет назад в жизни не видавший моря Мэттью был до дрожи в коленках счастлив, когда с приходом апрельского тепла Доминик стал водить парня в порт, на морские причалы, где глубокое молчание, так же, как и давным-давно, ни за что на свете не напрягало.

*** Порт, Уэст-Банк, Белфаст, Антрим, Северная Ирландия, Великобритания

Все начиналось со скромного парусника, собранного самим же Домиником из старых, давно забытых частей, найденных им в амбаре белфастского дома на пригородном причале – Ховард настолько увлекся преобразованиями. Ему хотелось удивить Мэтта, открыть сезон вместе с ним, и не было награды за проделанную работу лучше, чем беззаботно радостная улыбка Беллами, когда тот впервые увидел белую парусную лодку, спущенную на воду. Доминик как раз проверял крепежи поржавевших юферсов, идущих к борту, от которых тянулись ванты стального троса, когда Беллами, уткнув нос в ворот куртки, ходил по пристани взад-вперед. Взглянув на него краем глаза, Ховард откинул замотанные канаты в лодку и, дернув крепления еще раз, выпрямился, обращаясь к парню: – Завтра возьму тебя в море, – с приятной улыбкой сообщил он, наблюдая за пораженной реакцией. – Я помню, как когда-то очень давно обещал. Звучало ну до безобразия романтично. Мэттью, сжав губы, выглядел счастливым идиотом, сдерживающим свои эмоции. Отчетливо виднелись острые ямочки, живой румянец опалял юные щеки. Доминик засмеялся, качая головой. Внутри него тепло разливалось каждый раз, что он видел Беллами столь реальным, со сверкающими глазами. – Что, если кораблекрушение? – спросил парень лукаво. Сделав несколько шагов к краю причала, он остановился на предпоследней доске, предварительно кинув мимолетный взгляд к своим ботинками. – Мы не умрем, – ответил Ховард молниеносно, словно все три года готовился к произношению этой фразы. От лица тут же пропала усмешка, напрягшиеся мимические морщины разгладились, визуально все успокоилось. – Для нас приготовлена другая смерть. И Доминик рывком вернулся к тросам, которые были проверены уже десяток раз, но, очевидно, по мнению Ховарда, нуждались в особенном внимании. При всех этих действиях взгляд был отведен, падая к корпусу лодки, но слух держали востро, все ожидая, когда Беллами проронит следующий звук. – Думаешь? – шагая по все той же предпоследней доске, упрятав руки в карманы, спрашивал Мэтт, двигаясь в сторону лодочной кормы, чтобы стоять напротив Доминика. – Думаешь, настолько будет все просто? – он остановился, чтобы посмотреть на Ховарда, взором касаясь покрасневших от каната рук и напряженных плеч, спрятанных под спортивной курткой. – Мы можем затонуть и залечь на дне моря, океана, и никто не станет нас искать, – говорил он, вытягивая соблазнительную перспективу. Ховард в одно мгновение замер. Он, не разгибаясь и не выпуская из пальцев трос, повернул к Беллами голову и, наполняя взгляд неодобрением, повторил: – Для нас приготовлена другая смерть, – голос звучал грубее. Доминик отвернулся. Ненадолго. – Я хочу, чтобы ты убил меня, – выкинул Мэттью и после произнесения погребальной фразы перестал дышать, лишь пристально смотря на Ховарда. Пальцы судорожно сжали подклад в карманах, губы слегка побледнели, контрастируя с азартным румянцем. Ботинки замерли на досках. На этот раз, окончательно бросая всю возню с вантами и юферсами, Ховард с трагичностью медленно выпрямился, поднимаясь из лодки. Он остолбенел, поражая стальным выражением лица, сталкиваясь с Беллами взглядом, более не в силах оторваться. Доминик смотрел обреченно. Так, словно Мэтт только что самостоятельно вынес себе приговор. Но, трогаясь с места и уходя к другому концу пристани, следуя параллельно белому паруснику, парень, опустив голову вниз, говорил совсем расслабленно. – Я слышал про утес в Исландии, – выдохнул он. К этому моменту Ховард оставил лодку и шагнул на причал, и Беллами почувствовал, как тот ступал на дощатый мост. – С него прыгают. Насмерть, – Мэттью обернулся, но не за тем, чтобы увидеть глаза Доминика. Он обернулся, бросив фразу, и тут же продолжил любоваться морским горизонтом. – Если падать, то вместе, – реакция была несколько удивительной – Ховард усмехнулся. Привычным было бы перманентное молчание или закаляющие колкостью слова, но только не столь безобидный, даже легкий смешок. Про себя Беллами улыбнулся, но сама улыбка не продержалась на юных губах и доли секунды. Парень развернулся, чтобы найти Ховарда в нескольких шагах позади себя. – Ты бы прыгнул? – с подожженным интересом спросил он, все же улыбаясь, но опечаленно. – Мне всегда было любопытно, каково это – падать. О чем думаешь, когда делаешь шаг вниз. Когда срываешься и летишь, уже не имея возможности вернуться обратно. Ты бы прыгнул? – повторил мальчишка настойчивее, задрав голос выше. – Зная о неизбежности действий? – С тобой? – Доминик делал шаги навстречу, выигрывая время наводящими вопросами, не имеющими смысла, и Мэтт был совсем не против, оставаясь на месте и ожидая сближения. – Со мной, – Беллами вынул руки из карманов и, встряхнув ими, обнял себя за пояс. Непроизвольное движение вперед стало шагом. В тот момент Ховард не думал ни о чем: ни о паруснике, ни об исландском утесе, ни о какой угодно другой картинке. Он застыл прямо напротив сжавшегося Мэттью, томящегося в преддверии ответа, и смотрел ему прямо в глаза, наблюдая, как точечные от светло-серого апрельского неба зрачки поддавались химическим реакциям внутри парня. Осязаемость – вот она. – Да, – без напряжения произнес Доминик, и его зрачки также расширились. Ни объятий, ни единичного касания к ладони, ни, уж тем более, поцелуя, который согрел бы обветренные апрелем губы. Лодка – так, шалость, баловство для плавания в гавани Белфаста. Она осталась привязанной, укрытой тентом, а ее хозяева так и стояли, с тлеющей улыбкой глядя друг другу в глаза. Беллами знал, что Ховард возьмет его в море не просто так и не куда-нибудь к соседним ирландским островкам. Он знал и то, что отправятся они не на этой никуда не годной парусной лодке, мачты которой держались добрым словом и были скреплены ржавчиной. Сотни миль к северу на паруснике – сильно, но тогда кораблекрушение было бы неизбежно. Идти по пристани Белфаста, держась за руки, когда спину калечит береговой ветер, – еще сильнее. И сильно оно так же, как и потерянное в фарерском раю одиночество запустелых деревень.

***

Sneaker Pimps – Destroying Angel

Вуйкарбирджи, Сумбиар, Сувурой, Фарерские острова, Торсхавн, Дания

Свежесть морозного утра, окутанная океанским ветром, настигающим со всех сторон, отрезвляла рассудок. В голове было как никогда чисто, и разум больше не считался ушедшим в чернильные бездны, и мысли затихли на своих местах. Ненавязчивый шум прибоя успокаивал. Там, внизу, у подножья скалистого утеса, гибли непобедимые волны, каждый раз выжидающие несколько секунд, возвращаясь за новой смертью. Сложно перебороть желание спрыгнуть. Никого вокруг, гробовая тишина, Северный Ледовитый океан под ногами. Никто не помешает. Соблазн горяч так, как ни разу за все тысячелетия не были плиты Фарерских островов. Нежная трава щекотала замерзающие пальцы и легонько задевала холодные от ветреного апреля щеки. Мэттью так и устроился, утопая в молодой зелени островов, прикрыв глаза перед ослепительно серым небом, пригретый близостью. Доминик был всенепременно рядом. Скрестив ноги, созерцая прелестные моменты усопшего прошлого перед опущенными веками, словно фотографии, он лежал в дюйме правее парня. Беллами нравилось выступать в роли слушателя. После стольких лет молчания, которые вынуждали говорить обо всем исключительно про себя, слова Ховарда ценились неимоверно высоко. Доминик так до конца и не привык, пускай и прошло три года. – Я иногда жалею, что не плеснул в тебя кофе в Копенгагене или недостаточно сильно надругался в Германии, – усмехался Ховард, не открывая глаз. Зачем? Так было легче рисовать себе в воображении картинки. Писать целые произведения искусства. – Вот ты засыпаешь, – обращался он мягко, с теплотой, и оба вспоминали каждый совместный вечер, – а я еще, бывает, лежу и думаю, что мог бы избить тебя в Лас-Вегасе до крови, сломав пару ребер, нос, выбить челюсть… Как же уже достал этот алый коридор, этот пропитанный кровью вельвет, при высыхании напоминающий колкий, раздражающий велюр. Он себя, как и отчего-то до сих пор упоминаемые многоточия, исчерпал. Лимит воспоминаний был превышен. Насколько сильно тогда пострадал бы Мэтт, если бы Доминик не испытывал к нему стольких чувств? Ведь двери уборной были закрыты, слабые мерцания подсветки практически скрывали лица, а перекрытия так манили своей железобетонной решеткой за облицовочными плитками, так манили… – Мог бы кидать тебя в стены в Лондоне, а мог бы скинуть в лестничный пролет, ну и прочие бытовые мелочи. Беллами расхохотался, и травинки стали сильнее щекотать его виски, залезая в уши. От этого смех выдался звонче. – Я рад, что столкнул тебя с крыши, – признался Мэтт, успокоившись и найдя в себе сил на более-менее ровный голос. Чертов Лейпциг. Но Ховард остался доволен услышанным. Теперь он навсегда запомнит закон Всемирного тяготения. – Хоть что-то, – со все так же закрытыми глазами, Беллами пожал плечами и легко улыбнулся. Что уж, тут все было начистоту. – А были моменты, когда мечтал вылить на тебя кипяток, сжечь твою квартиру, – представьте пожар на Моксон-стрит – красота! – поиздеваться во время секса. Угрожать полицией, сбежать на материк… Здесь на смех расперло Доминика. Он даже приподнял веки, чтобы взглянуть на блаженно расслабленного под серостью неба парня. Мэтт видел Лондон. – Всякое бывало, – закончил Беллами, вновь вскидывая плечами. – Всякое бывало, – согласились с ним. – Но ведь больше такого не может случиться. Ховард окончательно открыл глаза и тут же сощурился, пораженный бьющей по глазам светлотой неба. Какой бы резкой ни была, она оставалась безоговорочно прекрасной. И парень, вдруг распахнувший веки и перекатившийся на живот, сам того не подозревая, моментально согласился с этим. – Подраться? – спросил он оживленно, уже готовый к любому бою. Они одним чувственным ударом соприкоснулись бедрами, и Мэтту безумно нравились эти ощущения, даже несмотря на то, что прохладная смятая трава щекотала оголившийся живот. – Я всегда за! – объявил он и сверкнул глазами. Ховард хмыкнул: – Да мы вот в Белфасте и в Дерри уже цапались, но все так, ребячество, – голос звучал даже с досадой – ведь легендарных драк больше не повторится. – Я припомню, – пообещали строго, хотя и без угроз. – Захочу драки – обращусь к тебе. Они переглянулись. Хитрый взгляд всегда будет замечен. – Но, знаешь, побить тебя сейчас тоже можно, – и в тот же момент, как выпалил слова, Доминик поднялся на локтях и рванулся к Мэттью, припугивая. Беллами, впрочем, и правда вздрогнул, но от своей же собственной, даже как-то устрашающей готовности к любым действиям со стороны Ховарда. Сцепившись на долю секунды, они замерли друг напротив друга, чтобы прочитать знакомые взгляды. Не сразу заметив, что пальцы покрасневших на холоде рук переплелись, они машинально сжали их и так и остались. Опустившись обратно, укладываясь удобнее под пронизывающим ветром, Ховард не выпустил ладонь Мэтта из своей руки. Это, пожалуй, было выше всех прочих ценностей и дороже любых слов. В тот момент все было лишним. Только бы это касание длилось вечность. – Вот бы кто-нибудь тебе наподдавал, – с услышанной добротой полушепотом поделился Доминик, и не к месту риторическая усмешка осыпалась следом, украшая оброненные слова. И если это являлось настоящим желанием, а не опрометчиво кинутой фразой, подошедшей как завершение диалога, то Ховарда можно было бы называть потенциальным счастливчиком. Желания имеют страшное свойство исполняться. В следующую секунду, услышав, как гребни волн в очередной раз кинулись на камни обрывистого берега, никто из двоих об этом уже не думал. Раскаты перерождались, шипя на скалы бурлящей пеной, но продолжали биться, верящие в реинкарнацию. Она и вправду была возможна, как и имело право на жизнь возвращение двоих обезумевших людей в Лондон, как и ожидалась скоропостижная смерть второго прямиком после первого, если вспомнить теорию квантовых частиц. Но все-таки, была ли возможна жизнь после смерти? Каковы были шансы сравняться в этой борьбе за существование, когда игра шла не по правилам, а освобождение больше ни за что не стало бы законным? Какова была гарантия того, что однажды – а «однажды» может случиться через тысячи лет – утраченный смысл спокойствия будет возвращен, а само спокойствие – обретено? На каждый из этих вопросов нельзя было дать ответа, пока впереди всего стоял другой: разумно ли сладким отцветающим маем возвращаться в Белфаст, а если и так, то зачем, что там искать, что впоследствии делать с найденным? Ответ, на деле, до ужаса прост: в Белфасте ждало еще безмятежное лето. Но это если не знать, что после него пойдут сентябрь, отсылающий к Детройту, переломный октябрь и, наконец, ноябрь, который и начнет медленно, но верно сжигать мосты.