The Great Shipwreck of Life

IAMX – Wildest Wind

Порт, Уэст-Банк, Белфаст, Антрим, Северная Ирландия, Великобритания

Ноябрь. Ветер продувает насквозь, вороша все внутри, разбрасывая мысли, пуская их к ледяному океану. Месяц ужасный, отвратительный. Еще не наступившая зима уже хлещет по лицу, руки стынут, все тело содрогается при одном лишь звуке качнувшегося в северных льдах маяка, треснувшего от холода парусника или навечно разломленного спокойствия. Последнее волнует больше всего. Впрочем, остается ли у души то, что способно испытывать волнение? Об этом, свесив ноги с дощатого причала в том самом месте, где еще весной стоял поржавевший парусник, думал Мэттью, сам собой загнанный в одиночество. Сказал, что так легче. Изоляция помогает сконцентрироваться. Над морским заливом стоял утренний туман, в котором Беллами прятался от всего мира. Ему не давали покоя цифры: от собственного возраста до той пары чисел, что накануне озвучил Энтони Картер, то ли предупреждая, то ли пытаясь хотя бы донести до парня нечто безоговорочно важное. То, о чем обычно не распространяются. Легендарный ужин на исходе субботы случился, по меркам паранойи, заставлявшей считать каждую песчаную секунду, в катастрофически далеком прошлом. То было предыдущим сентябрем, в самом его начале, когда и погода позволяла сидеть на мосту до самого кристального утра, и безопасность еще как-никак ощущалась. Новоиспеченный же ноябрь стер ее к чертям, как и прогнал теплую серость. Напрочь. Он сжигал последние ниточки, пока часы тикали шестьдесят пятый день второго года от последней для испарившегося под лестницей восточного пролета Даниэля усмешки. Стерегущему парня Доминику, что мотался взад-вперед за железной сеткой портовых ограждений, подходить было категорически запрещено. Как-то покладисто, даже робко, совсем апрельским шепотом Мэттью попросил Ховарда дать ему немного времени на то, чтобы «успокоиться и все обдумать» – как и в переменчивые периоды жизни. Вот он – показатель взросления. Беллами жаждал уединения и уже собственным трезвым умом сознавал, насколько же была ценна каждая доля той секунды, что будет или только что была отведена на мысль. На ту, что в любой момент может стать последней. О чем думал свою последнюю Даниэль? Мэтт дошел до этого вопроса по звеньям той же логической цепочки, которая выстраивалась от стукнувших ему в июне девятнадцати лет до четырехсот пятнадцати дней с приезда Лоуренса и четырехсот тридцати с момента «семейного» убийства. Мэтт дошел, потоптался немного, плюнул, развернулся и сделал роковой шаг назад. Почему их не уничтожили еще шестого сентября, когда, по идее, от очертаний жалких британских тел не должно было остаться и песчинки жженого пепла? А если на этот вопрос и был вразумительный ответ, тогда в какой точке мира существовала та заветная кнопка самоуничтожения, раз уж на то пошло? Где она была зарыта так, как не были зарыты они? Выкидываем год, получаем шестьдесят пятый день. Это были и шестьдесят пять дней двадцатого года жизни Беллами. Того самого, что мальчишкой бегал по лондонской Уэймут-стрит, заворачивая к Ассингтон Билдингс, где всегда ждал моментами черствый отец, сбрендившая мать, уютная комнатка, полностью готовая к юности, и обшарпанный красный диванчик. В четырнадцать из ряда составляющих детского счастья исчез отец, в пятнадцать спальня Мэттью пропахла отчаянием, в шестнадцать… – Почему ты не уничтожил меня раньше? – вдруг обронил Беллами, невзначай оборачиваясь по направлению к Ховарду. Тот по-прежнему бродил в нескольких десятках ярдов от причала, по-прежнему защищал парня взглядом человека, готового убивать, и его по-прежнему настораживали те же слова, что кружились в голове Мэтта. Усмехнувшись на полувыдохе, Мэттью вдруг взглядом погас на прогнувшихся досках причала, где-то уже подгнивших от белфастской сырости, и поник в следующую секунду. Никаких дальнейших шагов, никаких звеньев числовой цепочки – полнейшая статика, в которой он завис, паря в невесомости. Воспоминания обстреливали наполовину отключившееся сознание фотокарточками, большая часть которых была сделана в Лондоне. Подозрительно, но Беллами не чувствовал боли. Спустя почти три года после отъезда из города всей своей жизни с не менее значимым человеком, Мэтт находился на грани отречения от того, что когда-то давно любил. Мог ли он выкинуть из головы Доминика? Почему ты не уничтожил меня раньше? – дублировалось ударом, не позволяя предыдущему вопросу атаковать расслабленный мозг. Немного болезненно. Раньше, чем это сделают они, – взлетела на сей раз законченная фраза, качаясь внутри парня так, как обыкновенно вибрировали колебания звуковых волн, выпускаемых из-под пластмассы наушников. Подумав об этом, Беллами возвратился к реальности и даже улыбнулся с едва заметной дрожью. Не самые искренние и добрые эпизоды он восстанавливал теперь в куда более теплых оттенках. Дорога в Копенгаген, обратный путь из него в Лондон, переплетение угрюмого одиночества у стен грязных немецких кварталов, американские хайвеи. А наушники все одни и те же. В конце концов, подмерзнув и в одночасье найдя терпкий морской ветер невыносимым, Мэттью побудил Ховарда оставить пост охраны и впервые за два утренних часа подойти к портовым воротам. Размяв затекшие ноги, всеми силами и ненавистью к самому себе извиняясь перед намертво заледеневшими руками, Беллами кинул размытый взгляд к Доминику и сделал первый шаг от гавани. Все это происходило за чуть меньше чем сутки до такого масштабного перелома, о котором двое если и подозревали, то явно откладывали эту вероятность на самый черный день. Было светло-серебристое утро девятого ноября, когда Ховарду следовало перекрыть проход в восточный порт, стягивая стальную сетку забора, крепко схватить Мэтта и как можно быстрее погрузиться хоть бы на тот парусник с заржавелыми тросами, бесследно исчезая с лица земли, покидая заливы столичного Белфаста, больше никогда и близко не подплывая к Ирландскому морю. Нельзя, ни при каких обстоятельствах нельзя было делать ни шага за пределы портового комплекса. Нельзя было. Но Доминик подождал, пока Беллами подойдет достаточно близко, чтобы можно было приобнять его за плечо, предварительно спросив разрешения взглядом. Привлечь к себе, хоть как-то отогреть, пока дорога до Баллинафоя тянулась через городские парки и промзону. Доминик подождал, приобнял, спросил, в порядке ли был Мэтт и точно ли не окоченел до состояния полусмерти. Он позволил себе шепнуть ему на ухо пару неоднозначных слов и даже не оглянулся к морю. Они оставили причал и яхтенный закуток позади, бросили застывшие баржи, приставшие корабли и даже свой парусник. И правда, почему Ховард не уничтожил Беллами раньше? Потому что желанная шкатулка, скрывавшая на дне ту самую кнопку, обратилась ящиком Пандоры ровно в тот момент, как была пересечена граница восточного порта и покинут Уэст-Банк. Потому что процесс самоуничтожения запустился в ту же секунду. Искажать временное пространство и отменять приведенные в исполнение действия было запрещено. Брать слова обратно также никто не разрешал и не позволил бы, даже если их произнесение в какой-то определенный момент поспособствовало досрочному наступлению глобального катаклизма. Вот бы умереть было так просто. Вот бы кто-нибудь тебе наподдавал.

*** Баллинафой, Белфаст, Антрим, Северная Ирландия, Великобритания

Закрывая глаза и думая о том, каким могло бы быть по-настоящему доброе утро, скорее всего, мы представим себе светлую спальню, спрятанную в дальнем лофте, с не заправленной и смятой после сна постелью, с большим панорамным окном, что приоткрыто и впускает свежий росистый ветер, колышущий молочные занавески. Окно, разумеется, выходит на тихую улочку цветущего и пахнущего пшеницей и речной водой провинциального городка или же, наоборот, позволяет обозревать прилежащий заспанный район чуть свысока. Первые мысли: ты дышишь, ты начинаешь дышать, ты вдыхаешь новый день, ты полон предвкушений. Самые искренние, самые чистые ощущения. Темная спальня, спрятанная в дальнем конце коридора восточного крыла. Свисающее с одного края кровати одеяло, помятое, как и простынь; светло-бежевые тюлевые шторы, шелохнувшиеся от резко откинутого одеяла и вдавшиеся в оконный проем. Приоткрытая створка впускает свежий ноябрьский ветер, в котором уже как бы порхает зима. Окно, разумеется, выходит на обнаженные деревья поредевшего парка Ормо, пахнущего слякотью и порохом, посередине которого видны кирпичные столбы въезда на территорию скандального дома. Едва открыв глаза, Мэттью уже ведет запись первых мыслей: он дышит, он начинает дышать, он вдыхает новый день, он полон предвкушений. Самые искренние, самые чистые ощущения в одночасье перекрываются соленой как отравленная кровь горечью. Внутри все сжимается, словно надрезают кислейшее яблоко – кожура мнется, прогибается под стальным лезвием, но рвется с глухим хлопком. Голые деревья, грязные парковые тропинки, тошнотворный запах пороха, привкус только что спиленного металла на кончике языка. Дверь в спальню отворилась бесшумно, но Беллами различил шаги Доминика за своей спиной. В то же мгновение он уже знал, что под кроватью, как прежде, не осталось спортивной сумки с вещами первой необходимости, что сейф опустел, а ящик тумбочки с левой стороны кровати полегчал на восемьсот грамм. Кровь отхлынула от сердца, и Мэтту оставалось лишь сглотнуть все самые черствые предчувствия. Он даже не стал пятиться назад. Ему не хотелось больше совершать ни единого телодвижения. Ни разу в чертовой жизни, которая, вероятно, не продлится теперь и пяти минут. Он не дышал. Он, казалось, и не начинал дышать. Ему хотелось сплюнуть новый день. Он был пуст. Беллами смотрел на те самые кирпичные столбы ворот, почерневшие от бесконечных дождей, облезлые сверху. Обыкновенно пустующая территория при въезде была оккупирована тремя автомобилями бизнес-класса. Один из них Мэтт мог видеть на парковке четырехзвездочного отеля Вдара, что был расположен в Лас-Вегасе и владел ночным клубом с кровавыми коридорами, ранящими рубчиками вельвета. И все внутренности сдавило сильнее, когда парень испытал то же, что помнил с тех самых невадских времен. – Спокоен? – раздалось сзади хладнокровно. – Частично, – Мэттью едва пожал плечами. Глаз дернулся. Он испепелял черный глянцевый БМВ. Он знал, что за ним идут. Теперь он знал, что за ними все же пришли. – Винсент звонил вчера. Перед тем как Энтони позвал нас. Было чудовищно холодно. Беллами вообразил себя одиноко стоящим посреди арктической пустыни, в самом эпицентре снежного урагана. Сзади тут же вырос мистер Ховард, исступленно глядящий в затылок парня, желающий положить онемевшую руку на грубый пояс, но не позволяющий себе сделать это. Мэтт поджал губу, впервые за вечность полутора минут отрывая взгляд от обшарпанных ворот. – Сколько у нас есть? – он обернулся, тут же рассыпая свое внимание на полу. Разбитый взор трескался, как хрусталь. – Минута. Может, две. Оба еще раз окинули ослабевшим взглядом все три автомобиля, люди в которых были наготове. Минута, может, две – и те выйдут, ступая на землю Белфаста, тараня ворота, заполняя собой дом, как заносящие на корабль чуму крысы. Они расчехлят свои пистолеты, взведут курок и не постесняются выстрелить. Ни в первый раз, ни во второй, деактивируя условно Мэттью Беллами сразу после условно Доминика Ховарда. Шестьдесят шестой и пятьдесят первый дни второго года. Потому что вдоль известного маршрута были проложены усадьбы влиятельных американских семей. Потому что в каждом штате были свои люди. Потому что далее не было ничего символичней. Через пятьдесят одну секунду моторы спорткаров ревели в гараже, выплевывая крики под высокую крышу. Через пятьдесят девять задние ворота пропустили их через себя, поднятые по заранее обговоренному условию. Через шестьдесят бельгийцы и американец вышли из немецких автомобилей, заражая Белфаст. Через шестьдесят шесть секунд два Ламборгини – белый Галлардо и серебристый Авентадор – гнали по раскаленной трассе, заходя на мертвую петлю Северной Ирландии.

***

Deftones – Passenger

Трасса 77, Сэйнт-Куивокс, Престуик, Саут-Эйршир, Шотландия, Великобритания

Навернув лишний круг по периметру Антрима, затонуть в Ирландском море было бы куда гуманнее по отношению, прежде всего, к самим себе. Теперь же оно осталось позади, как и чертов шотландский порт, как и чудом задержавшийся паром, на который два Ламборгини еще успели запрыгнуть без сопровождения бельгийцев и американского предателя на «немцах». Разрываемая трасса легла в землях Шотландии, уводя все дальше и глубже. Встречные машины в страхе съезжали к обочинам и издавали ошарашенный гул. Как будто это имело значение и могло повлиять на снижение скорости пулями летящих спорткаров. Указатели предлагали свернуть в пригороды или аэропорт, вывески зазывали остановиться в придорожных гостевых домах и передохнуть. Как же иронично. Смешного мало, конечно. Море уже перестало маячить в зеркале заднего вида тонкой свинцовой каемочкой, и только это являлось ориентиром текущего местоположения. Смотреть в то зеркало приходилось дважды в секунду, если не больше. Феноменально возникнув в порту, железная тройка гналась за британцами. Три глянцевых черных автомобиля против двух спортивных – звучит довольно грозно. Несправедливо. Хотя тип последних еще внушал надежду. Но надежда эта была гнилой, какой-то неприемлемой. Ни жарко ни холодно. Она не приносила ничего, как и сильнее выжимаемая педаль газа. Проще вырвать. Плотно вжатые окна, настроенные зеркала, вырубленная система. Мобильные телефоны были закреплены на панели передач, в их динамиках отчетливо слышалось, как в соседних машинах чаще дышали, как скрипела кожа сидений, как рука мертвой хваткой вцепилась в реактивный руль. Взгляд направлялся вперед – исправно. Натянутые до предела нервы все шалили. Самообладание, ну да. Сказка для самых маленьких. Раз – и мозг вдруг отвлекается на погребенные под осенью зачахшие поля. Два – и хрусталик реагирует на мельчайшие движения. Три – и в глаза бросается аэропорт Глазго-Престуик, терминалы которого по форме напоминают пистолет, скованный из бетона, стеклохолста и керамогранита. – Крутанем по центру Глазго, – барахлит в трубке. На салон Авентадора давит мужской голос. Сконцентрированный. Парень не перечит. Спокоен. Почти. – Нет, я не знаю город. Почти спокоен. – Свернешь за мной. Через полчаса проедем, – внушают ту самую непотребную надежду. Что пойдет после Глазго, по той трассе, куда планировал выехать Доминик, навернув пару петель по первым крупным круговым? Если просто взять и прикинуть себе карту Великобритании, куда мог вести путь из Белфаста, учитывая, что одной из проходных точек становился Глазго? Что было впереди? Что? – Подожди, – выкидывает Беллами. Его пальцы не дрожат, совсем хладнокровно сдавливая руль. У него нет времени, чтобы повернуть голову влево и увидеть, как Ховард идет на обгон. Мобильник все еще транслирует дерганое дыхание. Скорость не снизили ни на единицу. Стрелка спидометра не дернулась ни на деление вниз, затухнув в дробном колебании. Максимально разрешенные сто тридцать становились ста пятьюдесятью и грозились подняться до в ста девяноста, пока в боковых зеркалах расплывались три черных пятна. Доминик мог наблюдать пару бельгийцев, Беллами же успевал следить лишь за американцем – самым гадким и самым же влиятельным из всех преследователей. Оба они, разграниченные двойным слоем полированного железа, могли чувствовать, как семьдесят седьмая трасса заряжалась лютым негативом. Одной семьи к другой. Взаимно. А после Глазго пойдет Эдинбург. Им нельзя было в него, да, именно это и заставило Мэтта кинуть машинальное «подожди». Доминик прочитал все до единой мысли в голове парня, взвесил их и вырвался в городской центр. Совсем скоро он вновь стукнется об федеральную трассу. Его это не волновало. Он вне подозрений. Самый верный государству, самый законопослушный гражданин матушки Великобритании. Беллами замолк, не обронив ни слова. Он был уверен – знал наверняка и не ошибался, – что Ховард лучше него самого осмыслил проложенный маршрут. Конечный пункт не был обговорен. Это не значило, что кто-то из двоих не имел понятия, куда был намечен путь. – Нам придется, – утвердил тот. Опасения Мэттью вмиг перестали быть таковыми. – Сколько до Эдинбурга? – переключились тут же. – Час. Беллами многого не знал, но важнейшим для него по-прежнему оставалось то, что он был осведомлен о присутствии Доминика где-то поблизости. По крайней мере, в пределах нескольких десятков миль. Забавно, но хвост держался в том же радиусе, пускай они и не были однозначно в курсе событий. И даже если это незнание могло внушить страх хоть на долю секунды, то оно было еще половиной беды. Гораздо сильнее настораживало, что британцы не были полностью посвящены в суть сложившейся ситуации. Какой характер она носила? Катастрофический, нейтральный, спасительный? Они даже не знали, кто именно был в тех автомобилях. Подозрения падали, в первую очередь, на Лоуренса, сразу после – на турецкую мафию. Пускай. Вполне себе ожидаемо. Вполне себе точно. То, что Лоуренс покинул Неваду, никому не сообщив об этом, и предал семью, переходя на сторону Бельгии, они узнают позже. Гораздо дальше от Глазго, к въезду в который только готовился Мэтт, отстав, сбавляя скорость до сотни. Оторваться и поселить хаос в голове противника – вот, что их сейчас заботило. Никакой лишней информации. Крупнейший город Шотландии тонул в разливающемся Клайде. Ирония вновь и вновь достигала своих пределов. Очень вовремя подрасслабившийся Мэттью внимательнее вгляделся в карты, съезжая по современному мосту Клайд Арк. Название как моста, так и пересекаемой реки его позабавило. До улыбки. Напряжение вдруг отхлынуло от головы и спало к ногам, позволяя Беллами впервые за долгое время почувствовать собственное тело. Все, кроме правой ноги. Кровь приливала. Уж слишком сильно парень пекся о газовой педали. – Ты тоже видишь эту реку? – спросил он свободным голосом. – Я ушел на семьдесят четвертую, – сообщил Ховард, пояснив, что взял южнее, тогда как Беллами, петляя в шумной части города, собирался вернуться к главной М8, с которой они и съезжали. Доминик был рад слышать парня приободрившимся. Если бы Ховард все еще был в пределах центра, он даже позволил бы себе закурить. Следовало бы сказать пару слов благодарности случаю. У Доминика не было ни повода, ни времени, чтобы вспомнить, как он орал на Мэтта благим матом, в том числе упоминая одну парочку известных американцев. Парень того, конечно же, не слышал. Недаром пули летели тогда мимо мальчишеских ушей. Такова была цель – обесточить грубейшие слова, когда высказаться хотелось. Не просто хотелось – нарывало. – Вижу, – усмехнулся Ховард, найдя среди обозначений уходящую реку. – Поезжай вперед, Бонни, – и Доминик выдавил педаль газа сильнее, когда последние ограничения перечеркивались и позволяли набрать скорость по автостраде. Все весьма плавно. Асфальтированная дорога, равномерные декорации, налаженное дыхание. Связь перестала пропадать. Антенны тянулись от Глазго к Эдинбургу и не прерывались ни на миг, даже в самых запустелых пригородах – и над теми тянулись провода, высоко, уходя в небо. Они не заканчивались и преследовали два Ламборгини, точно как и уже породнившиеся БМВ. Те, что сплелись в тройку, законно держались сзади, отступив на милю с небольшим. Это не значило, что их не было видно. В окрестностях Ливингстона забарахлил смартфон парня. За десяток миль до прибытия на Грасмаркет, что в самом сердце Эдинбурга, автомобиль повело. Одновременно с этим чудовищно свело ногу, но зрачки Беллами ни расширились, ни сузились. Помехи, исторгаемые сжалившимся телефоном, пропускали крик. Голос сорвался. Мэттью же ничего и не заметил. Не успел. Не уследил. Подсознательный взгляд к зеркалу – и сердце облилось ледяной кровью. Если прежде тройка почти безобидно двигалась по пятам, теперь она конкретно сидела на хвосте. Доминик стиснул челюсти в гневе и ярости. Его рвало изнутри. Все в нем горело. Мэтт, так и не осознав ни одну из последних секунд, выправил заплутавший Ламборгини, выкручивая руль до предела. Вернувшись на свою полосу, погуляв по встречке, он сжал пальцы так сильно, что те побелели. Зрачки точечно сузились. Он различил проявившиеся слова Ховарда и тоже сосредоточился на отражении заднего вида. – Зеркала! В зеркала смотри, в лобовое задних! Здесь незнание стерлось. Все прояснилось до такой кристальной степени, что чище было уже некуда. – Мать твою! – вскрикнул Доминик, снедаемый злобой. Тряска в пальцах, обхвативших руль, шла от самых напряженных плеч. Он пытался контролировать себя. – Это он? – понял Беллами раньше. Дыхание сперло. Кровь прела в жилах, перестав циркулировать как положено. – Они? В зеркалах отчетливо виднелась противнейшая физиономия, похожая на свиное рыло, злорадствующее. Упрятанные в воротник рубашки и пальто подбородки вылезли, когда Лоуренс рассмеялся во всю силу. Ламборгини ускорились. – Гляди, как втопили! – хохотал американец. Бельгиец, сопровождавший его с самого Белфаста, отреагировал чисто брюссельским поддакиванием. – В тебя стреляли, – выпалил Ховард в лоб и сделал это бесчувственно, оборвав фразу на последнем звуке. Почудилось. Мэттью на разорвавшуюся долю секунды прикрыл веки, задрожавшие. Они опустились сами, ресницы щекотали до боли, воздух пробивался с трудом. В горле встал ком. Пробкой, которую едва ли можно было протолкнуть. Ее не проглотить, не сплюнуть. Принять как данное. Авентадор вырвался вперед. Семь миль до Эдинбурга. Рато. Уэст-Лотиан. Шотландия. Великобри… – Мэтт! – надрывается оглохшая трубка. – Гони! Отчаянный голос хрипел. В горле першило после истошного крика. Связки скрежетали, как и пробитая фара серо-серебристого Ламборгини. Понеслась. Галлардо ринулся следом за Авентадором. БМВ не уступили. – На что надеются? – надменно тешился Лоуренс. Ему ничего не стоило придавить педальку. Ему было легче всех. – Крысы. С тонущего корабля, – с кровавым акцентом произнес бельгиец. – Ну, нам-то минута лишняя не навредит. Пускай еще подышат. Сволочные бриташки. – Мэтт! – орали сверх мочи. – Ты слышишь, блять, меня?! Беллами не мог оторваться от дороги. Мысли о том, что надо умереть самому, но не позволить «немцам» нагнать, не допустить, чтобы навредили Доминику, не дать им ни шанса на победу, объяли разум парня прочной хваткой. Он практически выполнял задачи Ховарда. Не отпускало. Лишь кололо и билось об стенки мозга. Во рту пересохло. Горло сдавило. Мэттью теперь слышал каждую помеху, выехав на тот участок, где ловил его дефектный О2. И каждый изъян бил по его барабанным перепонкам. Он хотел было ответить, но пульсирующий взгляд устремился в раскрытое правое зеркало. Чудовищный шепот слетел с губ парня. Такой проглоченный, такой замерзший. Такой пронзивший. – Дом, – от бессилия жалостно произнес Беллами. – Мэтт! – воскликнул Ховард, задыхаясь от собственного безумия, продолжая призывать парня требовательным криком. Правое зеркало транслировало весь задний вид. Тот, что демонстрировал проселочную дорогу за обочиной. Ее, мерцающий БМВ, снова дорогу. – Дом. – Тео, – позвал Лоуренс, все держась за британцами. Его ориентиром были две белые стрелки, таранящие округу Эдинбурга. – Заходи. Байпас минован. Асфальт за его чертой пахнет агломерацией. Запустелые деревни позади. Пригороды перерастают в города. Десять минут до Грасмаркета по навигатору. Четыре пущены в расход, шесть на выходе. Галлардо просматривается как никогда идеально. Очертания Ховарда маячат на фоне серого салона. – Дом, – пищит Авентадор. – Тео, задави-ка мелкого Маттео! – хрюкает Лоуренс, заливаясь на весь автомобиль. Ход БМВ вдруг сбавили. Мигающая единичка пристала к дальней. Стекла опускаются. Второе глянцевое пятно режет Колдер-роуд, бороздя обочину. Подсекают. – Дом! Потоки воздуха разрываются и летят в противоположные стороны. Магнитное поле повержено. Пошла к черту физика. Покатилась под откос зависимость одной переменной от другой. Две удаленные друг от друга частицы, претерпевшие воздействие на них… – Мэтт! – очнулся Доминик. Галлардо заскользил по дороге. Шестьдесят в пределах города? Авентадор рассыпается на части. С правого бока ошибочно в белый Галлардо летит глянцевитый БМВ. Задние стекла серо-серебристого Ламборгини бьются хрусталем, свинец прорывает набивку реактивных сидений, девятимиллиметровая с погрешностью дырка заканчивается на растрепанных слоях тканей. Каких? Белейший Галлардо со скрежетом соприкасается с полировкой и режет двери. Бесовской ор заглушает боль. Еще немного – и окна треснут. Еще немного – и никакой боли. – Тео! – Лоуренс, хватит! – догоняют из третьего автомобиля, ставшего позади. Черный кожаный салон покрылся багряными брызгами. Уцелевшие стекла поплыли. Живописно. Авентадор не слышит, но это уже не искусство. БМВ, управляемый бельгийцем Тео, остается неконтролируемым и приподнимается над асфальтом. Левая пара колес отрывается. Скольжение. Трением пренебречь не выйдет. Физика противостоит и действует. Мощнейшее сопротивление. Напряжение возрастает. – Расстреляю! – корежится Ховард. Сердце выскакивает из груди через глотку. – Нахуй! Галлардо, протаранив БМВ и отправив его переворачиваться и гореть через обочину, выходит на старые добрые сто тридцать. Камеры пищат. Нарушенная линия бороздит шины своими шипами. Резинка трется. Режет по ушам. Впрочем, после матерных криков и вовсе хочется лишиться слуха. – Нахуй, блять! – сто сорок пять в действии. Ни вздоха. Беллами не дышит. Как должна функционировать грудная клетка? – Попал? – с оставшейся надеждой спрашивает задний БМВ, стопорясь и не рискуя двигаться дальше. Лоуренс не отвечает. Загоревшаяся машина Тео заставляет второго «немца» сломать педаль газа. Автомобиль дернулся. В последний раз по направлению Эдинбурга. Авентадор храбро держится на первой позиции. Скорость сбавилась, машина запетляла. Серое серебро намокало кровью, но все еще героически рвалось вперед. – Дом… – почти проскулил Беллами, но вовремя нашел в себе силы. Обшарпанный Галлардо ответил так быстро, как смог. Настроения в голове перемежались чокнутыми фазами, скорость их оборотов по сумасшедшему кругу достигала скорости света. В трубке шумели, в автомобиле Мэтта неисправно загрохотал мотор. Он выжимал последнее, перегруженный. – Дом, они остановились!.. – восторженно, измученным голосом, задыхаясь через раз, протянул Мэттью. Колдер-роуд перешла в городские дороги, перекрытые решеткой центральных кварталов. Ховард попросил Беллами сказать что-нибудь еще – неважно, какой смысл несла фраза. Первое, что возникло в опустошенной, разбитой голове, было не совсем тем, о чем парень хотел заорать. Воздуха не хватало. Ребро болело. Хронически. Добро пожаловать в Эдинбург. – Как ты грохнул судью? Здесь, – уточнил он. Два Ламборгини, наконец подстраиваясь под скоростные ограничения внутри города, миновали Грасмаркет. Мэтт был не в том состоянии, чтобы воспринять события трехгодичной давности, хотя и следил за ними с ярым фанатизмом. – Ты помнишь, как газеты это назвали? – усмехнулся Доминик, расслабляясь. Еще ничего не подозревая, он вдруг восстановил перед своими глазами картину того самого первого июля. На панели передач запрыгала брусчатка центральной площади, разноцветные стенки рыночных домиков и торговых закоулков. Лорд-генеральный судья, Высокий суд юстициариев… Как пафосно звучит. Как нелепо он бухнулся на землю. Здесь парню ударило в голову. Закололо сильнее прежнего, резко подскочило давление, поднялась температура. «Поцелуй в плечо» – так три года назад выразились в редакции Эдинбург Ивнинг Ньюз. Лондон Ивнинг Стандарт же скопировали столь красноречивое описание и вставили на странички своего первоиюльского выпуска. Закололо сильнее прежнего, резко подскочило давление, поднялась температура. Растрепанное заднее стекло, прорванное сидение салона, все еще напоминающего кабину пилота реактивного самолета. Дырка, образовавшаяся в водительском сидении, оказалась сквозной. Так все же, какие ткани были прорваны сильнее? Подверженный шоку, организм Мэтта отказывался реагировать, но мозг считывал информацию. Счетчики крутились, наматываясь на электрическую катушку. Ток в цепи гнал на прежних скоростях. Поток увеличивали – площадь темно-багрового пятна, растекающегося от левого плеча вниз, насквозь пропитывая тонкий свитер, преобразовывалась. Впереди красовалась федеральная трасса – на сей раз основательно британская, огибающая восточное побережье государственного острова. До Англии оставалось полсотни миль. Путь был предначертан давным-давно. С каждой последующей секундой Беллами начинал все отчетливее чувствовать, как скручивало кости, как сжимались ткани, как брызгала кровь. Пуля, пробившая и стекло, и сидение, плотно вошла в его левое плечо и засела на выходе, под ключицей. Главное – не поддаться панике. – Мэтт, – позвали из Галлардо, попытавшегося выйти на один уровень с вновь ускорившимся Авентадором. Причиной тому были непозволенные сто тридцать. Мэттью задыхался, переходя на хриплый кашель. Ховард выжал сто пятьдесят и подъехал практически вплотную к Ламборгини Беллами. Тот не успел отъехать. Да и не было смысла. Не теперь. Его трясло и мотало из стороны в сторону. Авентадор вновь запетлял, виляя по А-первой змейкой, периодически примыкая к шипованным ограничителям. – Мэтт, – позвали куда более настойчивым голосом, и Доминик впервые за долгое время погони увидел перед собой Беллами, спрятанного за слоем стекла. Колотящегося, намертво вцепившегося в руль, смотрящего в одну и, кажется, единственную точку перед собой. Серо-серебристый Ламборгини ударился о барьерное ограждение. Глаза парня закатились. Шок прошел по всему организму вполне ощутимой волной – словно удар электрошоком. Ни звука, ни писка. Ничего. Он не обронил ни слезинки. – Меня, – выпустил Мэттью дробно, – п-поцеловали, – кинул он, заикаясь, все еще застывший, будто парализованный. Доминик не успевал следить за дорогой и одновременно с этим пытаться разглядеть Беллами. Не успевал, но если подумать, о чем только что был вопрос и как была озаглавлена статья британских газет, ходить вокруг да около не придется. Все же наподдавали. – Что? – выдал Ховард чисто машинально. Поцеловали? – стрельнуло в голове. Но мысли тут же перекрылись верхними. – Что?! – теперь Доминик вскрикнул, и педаль газа прижалась к полу под автоматически дернувшейся ногой. Только не скулить. Ни звука, ни писка. Главное – не поддаваться панике. – Скажи, что это неправда. Авентадор бороздил барьеры. Мэттью держался, чтобы не начать истерить. Руки занемели. – Сворачивай, – непоколебимый, скомандовал Доминик. Беллами молча сбавил скорость. Ноги тряслись, также не слушаясь. – Сворачивай, кому сказал. На проселку, – без эмоций, но все же процедили сквозь зубы. Только отхлынувшая ярость закипела вновь. Когда затрагивали Мэтта, Ховард в момент становился мистером Ховардом и возгорался. Он терял контроль. Он игнорировал самообладание. Два Ламборгини вильнули с федеральной автострады и съехали в поле. Двадцать километров в час. Жухлая трава шелестела под автомобилями. Низкая посадка давала о себе знать. Они даже не отстреливались. Что уж там, они до последнего не знали, от кого, в сущности, удирали. Против кого играли, прыгая по шотландским дорожкам, они также не были в курсе. Поддались? Панике? А чему, если не ей? Авентадор практически заглох, весь прорезанный по бокам, раненный в заднюю фару, растерявший стекла, окровавленный. Галлардо примкнул рядом, добавляя еще больше бесчисленных царапин на пассажирскую дверь – равно как и на водительскую серо-серебристую. Скорости обнулились. Обнулились счетчики. Как по команде поднялись двери, раскладываясь вверх. Весьма практично выбранные модели со схожими особенностями сборки враз стали единым целым. Нечто вроде спасительного коридора – коридора жизни, – как при стыковке космических аппаратов. Они были так далеки друг от друга, но стыковочные механизмы, так или иначе, свое сделают. Электрические системы воссоединились, разорванные Белфастом. Весь в дрожи, теряя сознание, Беллами упал на пассажирское сидение Галлардо. Между ребрами начало щемить от элементарно испытанного человеческого счастья, и слезы навернулись на глазах парня, когда он оттолкнулся от сидений своего автомобиля и полностью перелез к Доминику в машину. В голове Ховарда вертелись миллиарды фраз, норовившие соскочить с языка при виде простреленного плеча. Мэттью буквально обволакивала кровь, впитавшаяся в одежду и застывшая. Свитер затвердел, намокал внутренний подклад куртки, на сустав и разорванные ткани давил упрочнившийся слой, но Беллами, опрометчиво – бессознательно – прижавшись пострадавшим плечом к сидению, всего лишь шикнул. Поникнув в молчании, Доминик посмотрел на Мэтта и сам не выдержал бури на душе. Он вдруг вспомнил, как парнишка, совершенно выпотрошенный, раздавленный и униженный, лежал в своей крови в лондонских закутках. То ли это была Фицровия, то ли вовсе в сторону Кенсингтона… Исчерпывающий вздох сопровождался гудением опускающейся двери и блокировкой всей системы автомобиля. Вновь взревевший мотор – и скорость приближалась к стабильной сотне, когда Галлардо уже выехал на федеральную трассу и мчался вперед. Нельзя было терять ни секунды. Никто не гарантировал, что на хвосте не появится оставшаяся пара глянца. В зеркало заднего вида придется смотреть чуть реже, но до самого конца, пока нельзя будет остановиться и вдохнуть нормально. Натиск чувств будет бултыхаться где-то внизу живота, все прея и настаиваясь, и не будет никакой возможности хоть как-то выразиться, как-то объясниться. Мэттью, с обострившейся надеждой вцепившись в брюки Ховарда так сильно, как мог, лежал головой у него на коленях, зажмурившись. Он будет лежать так до ближайшей остановки, и даже когда Ламборгини пересечет границу с Англией, Беллами не отстранится ни на миллиметр. Не ноя, ни разу за весь путь не всхлипнув, ощущая боль в плече в несколько раз мощнее, чем она отдавала на самом деле. Ни о чем не жалея, теперь уже и не думая, бессильно, ни о чем. Брошенный же серо-серебристый Авентадор, наполовину разбитый, превращенный в декоративную груду металла, еще способную крутить колесами, никогда не попадет в Англию. Накрутившись по Соединенным Штатам, помяв резину в Северной Ирландии, он издох, и время его вышло. Стойкий, помятый с правого переднего края Галлардо, выигравший в схватке между сильнейшими мировыми семьями, одной своей борьбой сумевший защитить всю Ирландию и Великобританию разом, мчался по А1. Отказавшись от сигарет, Доминик опустил свободную руку к Беллами и успокаивающими движениями гладил парня по голове, непонятно откуда черпая и энергию, и выдержку. Ярость отошла – она больше не вздрогнет. Но на пути был город, засветившийся в газетах ровно через неделю после Эдинбурга. Путешествие по опубликованному маршруту было делом опасным, нахальным, но никого это уже не волновало. Дыхание Мэтта постепенно налаживалось, пальцы на мужском бедре расслаблялись по мере продвижения вперед, и вид сзади просматривался все реже и реже. Еще немного – и можно будет отдохнуть. Но это была Англия, и кто знал, какой именно выдастся передышка. И если и произойдет, долгожданная, затянется она или протянется? С тем, чтобы дать хотя бы поверхностную характеристику, были проблемы. Но глобальных проблем более не было. Они попросту себя исчерпали.

***

Блэк Каллертон, Ньюкасл-апон-Тайн, Тайнсайд, Тайн-энд-Уир, Англия, Великобритания

Прошло сорок шесть минут с момента, как они пересекли границу Шотландии и Англии. Немного потряхивало, мурашки пробегали по спине каждый раз, что указатели кричали о сокращаемом расстоянии до столичного города. Окно с водительской стороны было приоткрыто, но в салоне по-прежнему стояла духота. От тяжелого дыхания Мэтта запотевали стекла, его голова кружилась, пальцы немели. Немного прийдя в чувства, он все же нашел в себе силы подняться и принять нормальное положение, прилегая затекшей от скрюченного состояния спиной к прохладному сидению. Тогда Доминик впервые с момента въезда в Англию начал дышать. Надежда, пускай и вся в осколках, еще не была потеряна. Но появилась вероятность, что только для парня. Не для него. Пытаясь разглядеть местность, Беллами напрягался, вдумчиво вглядываясь в изрезанную линию горизонта. Неясные дома, мутные очертания. То ли глаза заплывали, все еще не привыкшие к грузному серому дню, то ли над графством стоял туман, то ли со стороны моря надвигался ледяной дождь. Но только увидев название агломерации, к которой они подъезжали, Мэттью взбодрился в одно мгновение. Его словно пробило. И даже плечо как-то не болело. – Доминик, – недоверчиво протянул парень. Тот насторожился, но не подал виду; повернулся в сторону Беллами, замер так на пару секунд и вернулся к дороге. Мэтт же, недоумевая, вчитывался в указатель. – Тайнсайд? – он приподнялся на сидении, только теперь вспоминая, что покачивался непристегнутым. Под сердцем слегка закололо. Ребра сдавило. – Ты же… – Да, – подтвердил Ховард, сам не зная, о чем шла речь. Догадывался. – Да, я охуел. Мэттью вдруг стал смеяться, пока в плечо не отдало от резкого напряжения по всему телу. Он сморщился и отвел взгляд, когда увидел, как невозмутимо Доминик смотрел на него. Какой-то загруженный. – Я ведь уже говорил. Какая разница? – он приподнял брови, как бы повторно спрашивая. – Теперь-то какая? Автомобиль сбавил ход, но парня это нисколечко не выбило из колеи. Действительно, какая теперь была разница? Ведь Беллами даже не стал заморачиваться по поводу того, что Ховард держался как-то неестественно. Впрочем, он держался, в отличие от размякшего Мэтта. Свернув у аэропорта Блэк Каллертона, Доминик замер на территории старого аэродрома, там, где уже более десятка лет все было погребено в зарослях. Облезлые ветви извилистых деревьев укутали Ламборгини и подарили несколько мгновений безопасности. Здесь, выбрав на своем пути Ньюкасл, Ховард останавливался три года назад, чтобы абстрагироваться от мрачных мыслей. Собственноручно собранная аптечка в неполном своем наборе валялась где-то сзади, кинутая еще Картером. Тот был уверен в Доминике больше, чем в Мэтте, несмотря на то, что в парне гнев развивался гораздо медленнее. Так или иначе, Беллами оказался более склонным к расставанию с любимым автомобилем. Так или иначе, Ховард потянулся за полиамидной сумкой, пока Мэттью краем глаза наблюдал за всеми телодвижениями. На тот момент парень считался куда более чувствительным. – Иди сюда, – позвали его. С гораздо менее заметным недоверием Беллами двинулся навстречу Доминику и замер в нескольких дюймах от водительского сидения. – Разденься. До парня не сразу дошло, зачем и к чему было снимать одежду, но ноющая боль напомнила о себе очень вовремя. Мэтта в момент прошибло и скривило. – Мне страшно, – выдал он машинально. – Ты не потерял слишком много крови. Самое страшное уже позади, – напомнили учтиво. Доминик говорил скомкано, едва ли смотря на парня. Слишком холодно. – В тебя ведь никогда не стреляли, – голос содрогнулся, как только Беллами увидел в мужских пальцах средство для обработки ран. На всякий случай, на поверхности сумки остался пинцет. Мало ли. – Как это, – усмехнулся Ховард, протягивая руки к Мэттью и стягивая куртку с поврежденного плеча. – Стреляли. По касательной. Шрам на левом бедре. Движения, вроде как, были преисполнены заботой, но Мэтт до сих пор не мог понять, что именно здесь было не так. Что-то в воздухе, в словах, как-то все наигранно. После выстрела, после рывка из Белфаста до Эдинбурга, жизнь для Беллами стала какой-то пластмассовой, будто он был всего лишь наблюдателем. Будто перестал играть. – Успокойся, – произнес Доминик куда естественнее, пусть и отдаленно. Интонация была несвойственной. Заметив дрожь парня, стаскивая с него затвердевший свитер, покрывшийся кровавой корочкой, он постарался сделать вид, будто его не мутило от разодранного пулей плеча. – Повернись ко мне спиной. И подумай о чем-нибудь. При единичном взгляде к плечу Ховарда начало выворачивать. Вся боль Мэтта вмиг вместилась внутри него, передаваясь сквозь вздохи, пробивающийся страхом первый всхлип и тряску. Беллами промерзал, оставшийся без верха, пропитанный кровью, подбитый, растормошенный. Входное отверстие пули жгло. От точки, где вошла пуля, радиусом в несколько миллиметров распылилось иссиня-пунцовое пятно. Синяк едва ли не трупного цвета. Обреченный на стоны и многократные шипения парня, Доминик, с горем пополам, сделал ему перевязку и обезвредил ранение как смог. Спасать Мэттью от заражения пришлось бы своими руками, в любом случае. Так получилось, что Гелиос больше не являлись сотрудниками скандальной семьи. Задохнувшись в безмолвии, они простояли на пустыре еще пару десятков минут, никоим образом не контактируя и не пересекаясь даже взглядами. Ховард слишком много думал, взвешивая тонны информации в своей голове, противопоставляя одну секунду жизни другой. Мэтт не думал ни о чем, полностью сосредоточившийся на режущей боли, и ему казалось, будто пуля вновь и вновь входила в его костлявое плечо, пробивая верхнюю часть лопатки. Прошло уже больше часа. Они действительно были в Англии, действительно въезжали в Ньюкасл-апон-Тайн, где однажды ранним утром на Миллениуме обнаружили труп генерала-атторнея. Они были на полпути к Лондону. К городу, который стал тем самым «чем-нибудь», о чем думал изнывающий парень, пока мужчина выуживал пристывшую пулю. К городу, который спас их уже не раз, и даже не два. Старый аэродром улетал прямиком в прошлое, и А1 вновь шумела под колесами, принимая выживший Ламборгини ровным асфальтом. Из обоих опущенных окон свисали разноименные кисти рук, и между указательным и средним пальцами каждой зажималась сигарета, тлеющая на серединном ноябрьском ветру. Ноябрь. Ветер продувает насквозь, вороша все внутри, разбрасывая мысли, пуская их к ледяному океану. Месяц ужасный, отвратительный. Еще не наступившая зима уже хлещет по лицу, руки стынут, все тело содрогается при одном лишь звуке качнувшегося на реке маяка, треснувшей от холода кожи костяшек или навечно разломленного спокойствия. Оно дрожит с тем же скрипом, как трещат искорки костра, от которого поджигаются мосты. Последнее волнует больше всего. Последнее и утихомиривает. Пора возвращаться домой.