The Great Shipwreck of Life

Мэрилебон, Лондон, Англия, Великобритания

Тающая темнота стекает к сточным канавам, убаюкивая город. Глаз замылился от посредственности и теперь видит все в гораздо более холодном свете. Непривычно. Очертания центра и набережных небоскребов рисуются резко, изгибы крыш ломаются под острым углом, родной слуху чистый британский акцент ласков и безупречен. Мэрилебон-роуд. Мокрая от предзимнего дождя улица покрыта вчерашней наледью; парковочные места плотно забиты компактными кроссоверами и автомобилями бизнес-класса, но уже не немецкими. Поздний вечер четверга. Все тот же запомнившийся предательствами ноябрь. Скомканная тишина расстилается по кварталам, огибая их зигзагами, петляя по кольцевым. По-осеннему хмуро. По-зимнему пусто. Ламборгини остановился напротив Чилтерн-корт-резиденц. Двигатель давно заглушили, музыку включать и не думали; не оставили даже подогрев, и салон уже начинал промерзать, мрачный, бездушный. Белое металлическое пятно, должно быть, достаточно жизнерадостно контрастировало на фоне лондонских сумерек. Но чувствам было уже как-то фиолетово. Они угасли практически безвозвратно, выстрелом потерянные в Шотландии. В глотке Доминика сидело едкое желание прокурить весь автомобильный салон, но он и пальцем не пошевелил, чтобы пачка купленного по привычке Бенсона оказалась в его руках. Она валялась где-то в бардачке; может, в спешке была выкинута на задние сидения. В сущности, Ховарду уже не было дела. От нехватки никотина жгло легкие, но еще сильнее тело ломала пульсирующая боль. Спустя время та самая боль Мэттью ощущалась ничуть не меньше. Наоборот. Сам же Мэтт сливался с сидением и внешне никак не реагировал на смену обстановки. Взглянуть на него, проследить за отсутствием любых эмоций, и ни за что на свете не поверишь, что парень вернулся в город, однажды вдребезги разбивший ему сердце. Белее снега, тише субботнего утра. Сложенные руки покоились на коленях, исступленный взгляд уперся в колени, стабильное дыхание осталось единственным признаком жизни. А за окном Лондон. А вместо сердца в груди черная дыра. Но оно бьется и рвется вперед, потому что Беллами и после конца света узнает Лондон так же безошибочно, как младенец распознает свою мать. – Это ведь Мэрилебон-роуд? – спросил он полушепотом, хрипло сглотнув последний слог. Не в свойственной манере, неестественно, но с таким трепетом и волнением, что Доминик невольно вздрогнул. – Она, – также неестественно ответили ему. Они не повернулись друг к другу, не захотели прочитать недосказанное в глазах, но также не бросились оглядываться по сторонам. К чему лишние телодвижения? Зачем дергаться? Продержавшись в холодном автомобиле чуть больше часа, Ховард и Беллами все же решились ступить на лондонский асфальт. Сперва он показался мягче, чем тротуары в Америке и испанские дороги, но иллюзия тут же исчезла. Ноги попросту были ватными. Организм попросту был слишком уставшим. Милое совпадение – один лестничный пролет Чилтерн-корт-резиденц насчитывал двенадцать ступенек, как и в Ассингтон Билдингс, но уже не деревянных. Удивительно, но до шестого этажа, где под нестрогим парапетом чертилась мэрилебонская квартира, необходимо было преодолеть ровно двенадцать таких дюжинных пролетов. Волшебство случается в Мэрилебоне. Чудеса, да и только! И если бы в действительности все было так же сказочно, то можно было бы спокойно обрубать эту историю, скандировать «хэппи-энд!», нарекать ее некой легендой и бежать до улиц Ноттинг Хилла проводить внеурочный ноябрьский фестиваль. А в действительности, в той самой суровой реальности, что руководит фигурками на той самой шахматной доске, что забавы ради прижимает корму того самого тонущего корабля к хладным волнам того самого Северного Ледовитого океана, – в этой самой реальности все было куда прозаичнее, куда менее фантастично, чем того хотелось. Ожидания не оправдались. Ни Эдинбург, ни Ньюкасл, ни минованные Ротерем, Ноттингем и Кембридж не оживили магию, не привели в чувства сдохшую птицу счастья. Дорога жестокости и хладнокровия, в большинстве своем обрушившаяся на трассу А1, сулила стать последней. И несмотря на то, что за окном был Мэрилебон, а в комнатах квартиры Чилтерн-корт-резиденц до боли знакомо пахло чертовым Лондоном, нельзя было вернуть утраченного. И несмотря на то, что, уставшие, ввалившись в гостиную, Доминик и Мэттью, не скинув одежду, крепко сжали друг друга в объятиях, простояв так около получаса недвижно, ни о каком порядке речи идти не могло. Уже не могло. Разруха? Нет, что вы. Всего-навсего худшее, чего только можно было ожидать, – системный кризис. Всего-навсего коллапс, вызванный сменой парадигм.

***

IAMX – Avalanches

Декабрь

Серость вьет свой благородный кокон. Незаметно наступила зима, и это чувствуется кружением в воздухе, ведь снег уже припорошил перекресток Мэрилебон-роуд и Бейкер-стрит, выбелив его и облагородив. Кристаллическая резьба доставляет чисто эстетическое удовольствие – столь утонченная работа природы словно напоминает, что в мире еще осталось хоть что-то идеальное, нетронутое. Может, то, к чему стоит стремиться. Каждое утро Мэттью, вылезая из-под пахнущего теплой ночью одеяла, на слабых после сна ногах подходил к светлому окну и раздергивал шторы в надежде увидеть весну. Прежде, просыпаясь в Америке, в Белфасте или в других местах, он лелеял, что за ночь было возможным загадочным образом переместиться на другой материк или совершить путешествие сквозь время и пространство, но каждый раз за окном был не Лондон. Теперь там, за стеклом, шумел Мэрилебон, светился центральный Вестминстер, отдавал эхом Камден. Перед Беллами больше не стояло никаких целей, ему больше нечего было ждать. Если Ховард не вставал раньше, Мэтт позволял себе простоять у окна на десяток минут дольше положенного. Накинув на вновь ставшие костлявыми плечи мужскую рубашку, силясь как можно сильнее прикрыть торчащие из-под футболки бинты и хоть на секунду забыть о том, что называлось последствиями, Беллами открывал створку и робко высовывал голову наружу. Двойные перекрестки гудели. Хрупкие, в момент леденеющие пальцы хватались за порог над проемом. Скромно отрывающаяся ладонь поднималась над городом. Снежинки ложились на полумертвую кожу и практически не таяли. Кристаллическая резьба доставляла успокоительное удовольствие. Улицы были погребены под декабрем. Снежинки все танцевали, танцевали, танцевали, пока Мэттью был околдован Лондоном, зачарованный. В эти моменты, когда перед ним поднималось настоящее зимнее утро, его ничего не волновало. В Карлтон-хаус-террас полным ходом шла подготовка к первой субботе декабря, когда вновь, как повелось, «Лондон будет в той беспредельной безопасности, какая падает на него лишь раз в год», но Беллами даже и знать не знал, который сегодня был день. Его не тревожило течение времени. Его больше не тревожило прошлое. Как ни печально, так было, только пока Доминик находился в спальне. Условие, конечно же, не менялось, если тот был занят готовкой на кухне или уходил в гостиную, чтобы включить несуществующий телевизор, нет. От этих перемещений Мэтт если и начинал нервничать, то лишь немного, так, чисто подсознательно, желая быть в непосредственной близости как можно дольше. Дело было не в этом и даже не в периодической занятости Ховарда, когда ему приходилось покинуть квартиру на рассвете. Дело было в том, что однажды Беллами проснулся один и смятая половина постели не была теплой. И вот тут-то планомерность декабрьских дней дрогнула. Если говорить открыто, покой Мэтта был не просто нарушен, его даже не просто задушили, а, поиздевавшись, довели до приступов истерики, пошвыряв по всем углам, избив до состояния полусмерти, искалечив, растерзав в клочья. Вырвав из хрупкой юношеской груди сердце, парня заставили продолжать свое жалкое существование. Сломав любые надежды на то самое недосягаемое блаженство, Беллами выпотрошили охотничьим ножом. Как осиротевшего, потерявшегося ягненка, над которым три долгих года кружил ныне провалившийся сквозь землю коршун. Но целей по-прежнему никаких не стояло. Уже и не могло.

*** Февраль

Нетронутая половина постели оставалась холодной и смятой в течение всего декабря. До конца января не прикасались даже ко второй подушке, наволочка на которой успела разгладиться. Последние нотки мужского шампуня, едва успев осесть, выветрились из волокон еще раньше, чем февральский ветер исхлестал створки раскрытых настежь окон. Беллами не мог сказать, которую ночь подряд он просыпался в издевательском одиночестве, но желание застудиться все еще было сдобрено несвойственными Лондону морозами. С чудовищной пустотой в груди, где расколовшейся ледышкой остаточно пульсировало сердце, Мэттью забивался в самый холодный угол спальни и медленно, но верно превращался в рассыпчатый айсберг, скромно появившийся над поверхностью ледяного океана, вода в котором наполнялась слезами. Мэтт начинал забывать английский. Слова были не нужны ему теперь, в его отрезанном от общества мире, в его маленькой изолированной системе, где было безжизненно холодно, где зиял полумрак. Он не выходил за пределы квартиры с седьмого декабря – со дня, когда Доминику исполнилось тридцать семь. По крайней мере, должно было исполниться. Беллами так и сидел, запертый в спальне в ожидании Ховарда. Ховард так и не появлялся. В разгар февраля Мэттью нашел себя отвратительным скелетом, сутками сидящим в скрюченном состоянии в разных углах спальной комнаты. С горем пополам отыскав силы, чтобы повернуть ключом замочную скважину, он доковылял до пекарни на Бейкер-стрит и купил свежего хлеба. За пару месяцев запасы консервов в холодильнике закончились, несмотря на то, что Беллами ел, в лучшем случае, раз в неделю. Между прочим, если посмотреть на все это со стороны, если подумать, что долго хранящиеся продукты были куплены не просто так, складывалось стойкое убеждение о достаточно четко продуманном плане исчезновения Доминика: Мэттью доставлен в Лондон, питание обеспечено, финансовый вопрос, само собой, решен. Забота, как-никак. Вот только тут же напрашивался не самый приятный вывод. Исчезновение Ховарда было обдуманным, заранее принятым решением. Стало быть, он оставил своего милого лондонского мальчишку? Покинул? На подобные мысли у Беллами просто не хватало энергии. Каждый раз, сталкиваясь с такими вопросами, он заходил в тупик уже после пары логических звеньев, потому как терял между первым и последним связь. Немощность не ощущалась физически, но она заставляла испытать вполне физическую боль. Вновь застуженная комната, вновь распахнутые окна, вновь сухие рыдания, пересохшее горло, стакан воды из-под крана, полуобморочный сон, бредовые видения. А после – пик одержимости случайно возникшей – надо же! – идеей пришелся на конец жестокого февраля – паранойя одержала верх над психикой Мэтта. Если прежде он просто шугался каждого звука и от страха тишины мог часами не вылезать из-под одеяла, теперь для него было в порядке вещей вдруг подскочить с места – обыкновенно из угла, – схватить пистолет и начать целиться в абсолютно пустые стены. Ему мерещились тени, знакомые голоса, в ночной темноте рисовались родные силуэты, пальцы дрожали при виде колышущихся на ветру занавесок. Так было и в двадцатых числах. Наглотавшись своих кошмаров, Мэттью сполз спиной вниз по стене, содрав кожу там, где сильнее всего выпирал позвоночник. Парень задыхался, от паники тяжело кашлял, словно готов был выплюнуть собственные легкие; его всего трясло, и он пытался закрыть глаза, лишь бы галлюцинации смазались в его потайном воображении. Тогда-то и заработал генератор идей. Беллами вдруг отлип от стены, но не кинулся к пистолету, как делал это всегда. Его движения смягчились. Парень почти что плавно прошагал из гостиной в спальню, прежде все-таки оглядевшись по сторонам и перепроверив комнаты на наличие посторонних людей, и остановился возле постели. Слова по-прежнему едва ли звучали в его голове. Он слышал голоса и даже понимал их, но чтобы выдавить из себя хоть слог – нет, это забылось. Еле живой сотовый телефон еще ловил сигнал, забитый под подушкой. Мэтт не пользовался им около недели, как и в принципе прикасался к нему раз в десять-двенадцать дней. Почему-то теперь мобильник ему понадобился. Беллами думал, что так станет легче. Заряд батареи показывал последние четыре процента, когда Мэттью по памяти, совсем бездумно разблокировал телефон и опустился на кровать. Надо же, не заледенела. Надо же! – окна были закрыты так плотно, как ослабший Беллами смог придавить створки. Проблески рассудка маячили на горизонте. Может, и не просто так телефон был в руках. И Мэтт сделал несколько касаний, приближаясь к тому, что еще могло успокоить его на пару-тройку часов. Ведь, адресуя голосовые сообщения в пустоту, вспомнив английский язык и потихоньку вытягивая самые важные слова, действительно становилось полегче. Ответа не следовало – он никогда и не последует, – но надежда, маленькая тепленькая надежда, жила внутри. Надежда, что там, на другом конце провода давно не используемого мобильного номера, кто-то верно прослушивает все до единого послания. Все крики и стоны, все болезненные рыдания. И сумасшедший шепот, и сбрендивший истерический смех, и слабый писк, которым заканчивались зовы о помощи. Но ни Кристофер, ни Энтони Картер не отвечали и не могли ответить. Ни от того, ни от другого не было смысла ждать каких-либо сигналов и оповещений ни после отправки февральских сообщений, ни весной, ни летом. И даже осенью, когда отчаявшийся, но уже вполне смирившийся и огрубевший Беллами не терял надежды и настойчиво разговаривал с автоответчиком, незачем было мечтать о прерванном сигнале. Потому что бывший абонент первого номера вышел из игры и незамедлительно канул в Лету; тот, кому ранее принадлежал второй номер, к сожалению, впервые в жизни оказался бессильным.

*** Октябрь

Впервые за долгие годы Мэтту было совершенно наплевать на весну. Он не знал, когда начался апрель, а когда отцвел май. Девятого июня ему исполнилось двадцать лет, но он даже и не позаботился вспомнить об этом. Вряд ли он заглядывал в календарь. К чему все это было? Июльские числа не напоминали о газетных выпусках. Пресса давным-давно перестала волновать Беллами. В общем-то, еще года два-три назад. Сентябрьским маршем осенний сезон проходил мимо него, когда Мэттью вдруг обрадовался, что, кажется, подступали холода. Чем ненастнее становилось за окном, тем приятнее было вырвать створки и высунуться через раму, вбиваясь выпирающими ребрами в порог, все наблюдая, как под окнами Чилтерн-корт-резиденц с деревьев Мэрилебона слетали листья. И все же апатия Беллами не была вечной. Удивительно, но осенняя хандра не зашла дальше поверхностной меланхолии. Может, парень уж слишком привык к состоянию капитальной депрессии и теперь вовсе не замечал перемен в своей голове; может, оно было и к лучшему. Он привык не только к постоянному безразличию, но и к тому, что уже десятый месяц подряд ему приходилось мириться с бессонницей и паникой и засыпать в одиночку, после просыпаться так же в одиночку, далее – проводить бессмысленный день совершенно одному, а там… Доминик пропал десять месяцев назад. Уезжая в Эдинбург, он возвращался к Мэттью в течение четырех недель, периодически напоминая о себе, используя для этого средства массовой информации. Было романтично. Даже слегка напыщенно, особенно, если почитать выпуски Лондон Ивнин Стандарт. Теперь же за все время от Ховарда не было слышно ни весточки. Никакого намека на то, что он все еще был жив, что все еще помнил о неком Мэттью Беллами с Моксон-стрит, что по-прежнему испытывал к нему чувства и намеревался возвратиться обратно. Парень даже не знал, в каком направлении Доминик рванул из Лондона. А кто вообще такое говорил? Может, он все еще был здесь, неподалеку? Вернув себе способность мыслить, Мэтт достаточно скоро пришел к выводу, что так жестоко зарываться в себе не являлось выходом. Честно говоря, Беллами в принципе выходов из ситуации такого приобретенного одиночества не видел, но все же отдавал себе отчет о том, что нужно было бороться. Как минимум потому что слишком многое было уже позади. Слишком многим Мэттью пришлось пожертвовать: от утраченной юности до последней родственной души. Наматывая круги по квартире, парень все думал о том, стоило ли идти дальше. Было ли это целью или же пустым звуком изнутри – нельзя сказать точно. В мыслях Мэтта уже давно не было точности, но на месте суицидальных склонностей и истерик пробивалась трезвость. И в октябре бывает весна. Беллами перестал вести беседы с автоответчиками уже к середине октября, но попутно в него занозой все глубже и глубже засаживалось куда более безумное желание. Он прикладывал к губам мобильный телефон, которым стал пользоваться чуть ли не каждый день; все вертел его в руках и думал, думал, думал сугубо об одном и том же. Любви к одержимостям у него не отнять – пятнадцать ему или двадцать. Да, пожалуй, это была вторая половина октября, когда Мэттью почувствовал слабый огонек внутри. От горла к низу живота вдруг потекло обжигающее тепло, и оно становилось все более ощутимым с каждой последующей секундой, что парень осознавал абсурдность всей ситуации. Он и чувства? Спустя десять или уже почти одиннадцать месяцев – ведь он не смотрел на календари – запустения? Каков садизм. Беллами променял холодные углы на постель и ковер, что лежал посреди гостиной; в тот самый день он сделал выбор в пользу спальни. Простынь была смята полностью, второй подушки не стало, тонкое одеяло было сброшено на пол. Сквозило осенней серостью. Она пробивалась сквозь наполовину отдернутые шторы, теряясь в тени занавесок, и кровать была освещена идеальным октябрьским днем, когда Мэттью исступленным взглядом упирался в потолок. Нет, никаких звонков Крису. Его еще четыре года назад оставили в покое, дав последний шанс на новую жизнь. Про Энтони и думать не стоило – он уже ничем не мог помочь, и Беллами ясно понимал этот прискорбный факт. Ведь если бы Доминик захотел связаться с парнем, ему бы позвонили еще тем декабрем. Никаких звонков Крису и Картеру, но мобильный телефон так и лежал в потеющей ладони Мэтта, пока в голове кипела вполне созревшая мысль. Пора было подцепить ее, пора добрать! Надежда умирала последней, попытка не была пыткой, а ищущий, вроде как, всегда находил. Беллами, конечно же, тешил свою холодеющую и волнующуюся в груди боязнь бессмысленностью любых действий. Но надежда… Наверное, это был конец. По крайней мере, так думал Мэттью, когда разблокировал телефон и по памяти вбил десять цифр одного въевшегося в память номера – последнего известного. Разумеется, в этом не было никакого смысла. Ни капли. Ни чуточки. Нет. Нет, но Беллами сглотнул преддверие, закрыл израненные светом глаза, бесчувственно выдохнул и нажал на кнопку вызова. Момент истины. Связь пошла. Небольшие помехи, даже покалывания, но это ничего. Знакомый голос. Даже подозрительно знакомый. – Оставьте сообщение после сигнала, – вежливо попросила механическая девушка. – Хорошо, – ответил Мэтт, ничего не испытав от столь наскучившей просьбы. Сигнал. Запись голосового сообщения пошла. Черт знает, куда оно отправится. Это волновало Беллами еще меньше, чем факт отправки сообщения в целом. Четыре секунды молчания. Парень усмехнулся, даже чуть вздрогнув, после чего обратился к автоматическому диктофону. Текст аудио-сообщения он успел выучить наизусть. В этом не было надобности, просто так получилось. Протерлось до дыр. – Наверное, надо как-то поздороваться? – спросил он с самоиронией. – Да, наверное. Впрочем, к чему все это? Беллами поерзал бедрами на матрасе и закрыл глаза. Перед ним всплыли отрывки текста. – Эффект плацебо – штука веселая. Ты и сам знаешь. Я вот сейчас лежу в нашей спальне, пялюсь в потолок сквозь опущенные веки и думаю: хоть одно из моих голосовых дошло до Криса или Энтони? Конечно же нет. Это значит, что и до тебя точно не дойдет. Иначе все было бы слишком просто. Мэттью чуть вздохнул, улыбнувшись уголком губ. Скорее конвульсивно, чем эмоционально. Нерв защемило. – Даже не знаю, что тебе сказать. Я ведь ничего не должен говорить? Я ведь никому ничего не должен, правда? Следовательно, и себе тоже. Ты всегда так говорил, а я слишком прочно поверил в это «всегда». Последствия, обязательства – все смешалось. Все стало как-то обыденно; не то чтобы серо. Я привык, – выдохнул он. – Привык, правда. Голос звучал так пусто, что иной раз стало бы дурно. Беллами в одночасье обнаружил, что не чувствовал ровным счетом ничего. Ничего. – Привык, – безразлично проговорил он, сводя на шепот. – Но все равно все это как-то паршиво. Секунда молчания. Неглубокий вздох. Мэтт резко распахнул глаза, но тут же поспешил прикрыть их обратно. Так было легче. Легче говорить правду. А зачем врать? Пауза длилась еще секунд семь, от силы восемь. В голове отголоском звучало последнее отчеканенное слово. Паршиво. И правда. – Знаешь, – продолжил Беллами, зарываясь чуть глубже. На лице едва ли сверкнула улыбка. Чисто машинально. – Самое паршивое, что я все еще вижу тебя, закрывая глаза. Апрель, четыре с половиной года назад, крыша Ассингтон Билдингс, прохладный весенний вечер, тлеющая Мальборо Голд между прокуренными пальцами… Мэтт поднял веки. – Но стоит мне их открыть – ты исчезаешь. Пустота, пустота, пустота, пустота, пустота. – Каждый раз это разочаровывает, – почти печально произнес парень, так и не возвращаясь к своему больному, но столь чарующему воображению. Смешок перебил любые образы: – Пора бы привыкнуть. Пора бы привыкнуть, что тебя нет, но я даже говорить стал в твоей манере. Мертвенное безмолвие окутало спальню. Казалось, здесь не было так тихо с самого декабря. Но всегда есть, к чему стремиться. – Ты можешь уже и не возвращаться, – безбожно опустил Беллами, сам себе не веря. – Мне уже на все наплевать. Тишина проваливалась в мембрану, что возникла на месте разобщенных плоскостей. – Совсем. И опустилась еще ниже, когда телефон выпал из рук Мэттью, а аудиосообщение давным-давно записалось и отправилось, не уложившись в регламентированную минуту. Беллами с пустотой в груди выдохнул из легких последний воздух и неспешно опустил веки. Темнота померцала пару мгновений, когда в конце туннеля мелькнул свет. Апрель, четыре с половиной года назад, крыша Ассингтон Билдингс, прохладный весенний вечер, тлеющая Мальборо Голд между прокуренными пальцами.

*** Фицровия, Лондон, Англия, Великобритания Ноябрь

Прошло полтора месяца со дня, когда Мэтт в первый и последний раз позволил себе высказаться воздуху. Ни разу до того дня он не произносил слов с обращением к Доминику. Ни разу с прошлого декабря он не был свободен от собственных мыслей так, как избавился от них теперь. Беллами пытался жить, несмотря на душераздирающую апатию. Самоубийство – удел слабых. Заказать самого себя – еще унизительнее. Оставалось только ждать. Но он перестал. Ноябрь. Ветер продувает насквозь, вороша все внутри, разбрасывая мысли, пуская их к холодной реке. Месяц ужасный, отвратительный. Еще не наступившая зима уже хлещет по лицу, руки стынут, все тело содрогается при одном лишь звуке качнувшегося пляжного буйка, треснувшего утреннего льда на лужах Гайд-парка или в последний раз помянутого спокойствия. Ничего из этого уже не волнует промерзшую душу. У нее не осталось того, что было способно испытывать волнение. Таким лондонским ноябрем, уже под самый конец, Мэттью, закрываясь от ветра, стягивая рукой пальто под воротом, спасался от снегопада, мелькая среди занятых, вечно торопящихся людей центрального района. Побрившись с утра, только что подстригшись в старом салоне на перекрестке Уэймут-стрит и Портланд-плейс, в последний момент нацепив пальто мистера Ховарда, которое, как оказалось, весь год провисело в шкафу, Беллами значительно преобразился и почти не выглядел больным и истощенным. В таком виде ему было попросту приятно сделать лишний круг до Вэйтроса по знакомым улицам. Спускаясь к Оксфорд-стрит, он вдруг притормозил, не дойдя пару кварталов. Убедившись, что память ему не изменяла, Мэтт улыбнулся, когда прочитал на табличке: «Маргарет-стрит». Сунув руки в карманы и усмехнувшись самому себе, своим мыслям и спонтанным желаниям, он, недолго думая, свернул с намеченного пути и пошел параллельно торговой улице. Зрение Беллами не падало с десятого класса. Вывеску, навстречу которой он в течение нескольких лет бежал с непреодолимым желанием выпить дешевого пива на пару с друзьями, Мэттью заметил издалека. Оставалось толкнуть тяжелые двери и нырнуть в атмосферу злачного местечка. Да, это была все та же Кок Таверн. За четыре с половиной года здесь не изменилось ничего, и даже бармен, стоявший за стойкой, был все тот же беззаботный парень, но повзрослевший, отпустивший бороду, вытянувшийся где-то на полдюйма. Беллами хотел упасть за дальний столик – наверняка одна его ножка так и осталась подпилена складным отцовским ножичком, – как было в его привычках, но взгляд остался на темной стойке. Однажды Доминик сидел за баром, потягивая виски. Решение было очевидным – Мэттью двинулся к барной стойке, усаживаясь на высокий стул, не снимая пальто. Что было последним из выпитого им здесь? – Ром-кола, – заказал он машинально и улыбнулся, осознав, что именно выпалил. Выработанный рефлекс при входе в таверну. И даже столько времени спустя. Беллами рассчитывал, что подумает о чем-то отвлеченном, не связанном ни с прошлым – казалось бы, – ни с будущим. Раз уж решил приложить усилия и начать жить заново, нужно было, сказывалось, жить настоящим. Как уж тут не думать об уже дважды и трижды прокрученном, если после первого же глотка, не успел Беллами поставить стакан, на его плечо опустилась тяжелая мясистая рука. – Мэтт? – вытянули удивленно. Парень не вздрогнул. Но как же хорошо он знал этот голос. Да, хотелось бы увидеть случайно выросшего за спиной мистера Ховарда, облаченного в точно такое же пальто, что было не совсем по размеру Мэтту и оттого свисало с его плеч. Но мистер Ховард ни за что бы не задал риторического вопроса, если плечо уже накрыла рука. Так же, как не зашел бы в такое поганое место дважды. Рядом с Беллами стоял не кто иной, как Томас Кирк. Вытаращив глаза в удивленном изумлении, откровенно пялясь на Мэтта, Том никак не мог сопоставить в своей голове, что парень перед ним и тот молокосос, что валялся за школой Портланд Плейс в собственной крови и слюнях, – один и тот же человек. Такие же черные как смоль волосы, те же темно-карие глаза, та же странная улыбка, всегда выбивающаяся из-под частой щетины. Кирк не менялся, но, видя эти чуть менее растрепанные волосы, это гладко выбритое вытянувшееся лицо, эти впавшие скулы, выделяющие такие же впалые потускневшие глаза, сливавшиеся с бледной кожей, парень смотрел как-то по-новому. Во взгляде был не стыд, но признание своей вины, с которой, как было видно, Томас жил больше четырех лет. – Мэтт, – кивнул Беллами, едва соглашаясь с самим собой. Как жаль, что совсем бесчувственно. Кирк сидел на соседнем стуле уже в следующую секунду, все не отрываясь от столь кардинально изменившегося Мэттью Беллами. Со стороны всегда было видно лучше. Чужие дети растут быстрее. – Все так же ром с колой? – спросил Томас с ностальгической усмешкой. Не дождавшись ответа от своего старого знакомого, Кирк заказал то же самое и пропал в воспоминаниях. – А ведь мы когда-то лучшими друзьями были… – Когда-то, – выделил Мэтт. – Я… О, черт, Беллами! – Том попытался его раззадорить, как-то расшевелить, что ли. Попытка не увенчалась успехом. Как и не увенчаются все последующие. Кирк эмоционально хлопнул ладонью по стойке, после чего сделал глубокий глоток, повторяя за Мэттью. – Только не говори, что ты так и дуешься за тот последний день! Беллами хмыкнул, вертя в руках полупустой стакан. – Кирк, – обратился он, не контактируя глазами, после чего вдруг поднял к нему голову. – Время идет и уходит. Не зацикливайся на прошлом. – Ты всегда говорил загадками, – посмеялся Том, недопонимая. – Умными, при том. Было вполне естественно, что разговор не клеился. Правильнее будет сказать по-другому: удивительно, что диалог в принципе продвигался. И это при условии того, насколько неприятно два друга расстались. – Дело не мое, знаю, – зашел Кирк аккуратнее. – Но… Мэтт отрезал его взгляд своим коротким и уже осуждающим взором. Так или иначе, эти наполняющиеся все большей неприязнью глаза разрешали говорить. Так или иначе, Беллами не держал и никогда не думал держать на Томаса обиды. Много чести. – Говори, – потянул Беллами. – Черт, так неловко… Ты… Ты все еще с ним? – уточнений не требовалось. Кирк схватился за стакан и тут же замотал головой: – Нет-нет, я не то чтобы снова… Но Мэттью уже не слышал. Забывшись холодным взглядом где-то между барной стойкой и самим баром, что был слабо подсвечен по периметру, парень выпал в осадок. Давно ты с ним? С ним. С мистером Ховардом. С твоим мистером Ховардом. Давно? Где-то между смазливым объяснением того, что Кирк стал учителем физики, потому что сам Беллами мечтал об этом во время своей влюбленности в ту самую Мисс, и полупьяными рассказами о «пиздеце в жизни» отмолчавшийся и оглушенный собственными мыслями Мэтт преспокойно слез с барного стула и легкой походкой вышел из бара. Его так ничего и не волновало – теперь уж точно. Ни странное совпадение и загадочная встреча, ни мэрилебонские закоулки, петляющие вокруг да около Ассингтон Билдингс, ни, собственно, сами дуплексы по Моксон-стрит. И даже когда Беллами, выступая в роли самого наглого непрошеного гостя, открыл знакомые двери и по старинке поднялся по все так же скрипящим двенадцати деревянным ступенькам до чердака, его абсолютно, его совершенно ничего не волновало.

***

I Am Kloot – Cuckoo

Мэрилебон, Лондон, Англия, Великобритания

А ведь Мэттью когда-то боялся оказаться настигнутым сзади и бросался к парапету, чтобы скользнуть на выступ и отыскать там пачку знакомых сигарет. Прикупив себе Мальборо Голд, подорожавшие за год на двадцать пенсов, Беллами вышел на крышу Ассингтон Билдингс и тут же закурил, уже ничего не боясь, ни о чем не думая. В сущности, что могло произойти здесь, спустя столько лет? Могло ли случиться чудо, одно из тех, что случались в Мэрилебоне, спустя целый год молчания и отступничества? Нет, Мэтт не верил. Ни на что не надеялся, ничего не ждал, не волновался по поводу и без. Он просто шагал вперед, к самому краю, балансируя на некогда любимом выступе, покуривая себе, такой беззаботный и едва ли не счастливый. Беллами напоминал скалу, восставшую на самой верхушке огромной несломленной горы. Предоставленный самому себе, совсем вольный, он, должно быть, гулял прямо над своей собственной спальней, где – трудно поверить – за четыре года ничего не изменилось. Все покрылось пылью, старые книги и черновые записи так и остались разбросанными, а Мэттью буквально ходил по ним, сам того не подозревая. Пахло Тинмутом. Но все-таки чудеса случаются, а весна, раз уж началась в октябре, будет продолжаться и в дни свинцового ноября. И парень, наверное, бегал бы по периметру крыши и дальше, наворачивая круги, пудря себе голову свежим еще утренним ветром, пропитываясь серостью. Бегал бы, если бы дверь на чердак не отворилась. Он повернулся в сторону скрипа и грубых шагов, таких же ничего не подозревающих, неумышленно поднимающихся на крышу. Он повернулся, чтобы в следующую секунду ощутить холод, бьющий по телу мурашками и слабостью в подкашивающихся коленках. Повернулся, чтобы заледенелый взгляд не дернулся, а остался не сверлить, но пронизывать почти что гордо, несокрушимо, отважно. Голосовое сообщение не дошло, но за один только миг, пока они смотрели друг на друга в исступлении, все сказанные слова будто прозвучали в головах обоих и раздались глубже громогласным эхом. На одеревенелых ногах Мэттью спрыгнул с парапета на поверхность крыши и сделал пару неуверенных шагов вперед, чтобы приблизиться к центральному выступу – тому самому, прокуренному, заляпанному кофе и чаем, обожженному бычками сигарет. Не отводя взгляд, парень опустился на него и дрожащими пальцами потянулся в карман пальто за пачкой. Он все так и был в пальто мистера Ховарда. Мэтт так и не закурил, опустив пачку обратно, когда пустующее место рядом с ним заняли. Взор приковался к изрезанному горизонту низких лондонских домов, за которыми виднелась Викторианская набережная, Сент-Джеймс с похмелившимся Карлтон-хаус-террас, а дальше, если смотреть через Темзу, где-то справа вырастал Баттерси с Шаттлворт-роуд во главе. Все это было замечательно. Все это было таким нереальным. Они сидели молча в течение часа, не вздрогнув и не пошевелившись, не закашляв, не позволив дыханию сбиться. Перед ними продолжали чертиться места прошлого, в которые они обещали себе не возвращаться, но какая здесь была разница, если они мало того, что поселились в Мэрилебоне, наступая на одни и те же грабли во второй раз, так еще и осмелились войти в Ассингтон Билдингс. В нашей жизни слишком много совпадений, но практически в один момент они попали сюда совершенно случайно. Они сидели молча в течение часа, когда одновременно рассмеялись. Залились диким судорожным смехом. Забавно, феноменально, трагично, беспощадно, комично – все в одном! Они курили сигарету за сигаретой, даже не подумав обняться или взяться за руки – все это стало уже посредственным, разумеющимся, безоговорочным. Когда обе пачки оказались истощены, они в очередной раз переглянулись, но невозможным стало сказать, что взгляды были преисполнены нежности или печали. Скорее всего, внутри все смешалось и пока не могло выйти наружу. После столь долгой разлуки все томилось, еще держалось под замком. Потушив по последней сигарете, они встали и подошли к краю выступа, как делали это тысячи раз. День был в самом разгаре, и оба они светились от серости ноября. От серости такой ласковой, какой она не была никогда прежде. Может, они были по-младенчески слепы и прозрели только сейчас. Взгляды вновь были направлены вперед, к чуть подернувшейся льдом реке, буйки в воде которой уже промерзли снизу. Баттерси, скрытый за промышленной зоной, был все же так близок. Он равнялся с Сент-Джеймсом, плавно перетекающим в вестминстерский Чайнатаун, откуда в двух шагах легла Фицровия – соседка Мэрилебона. Так отвратительно рядом, так привлекательно переплетено друг с другом. – Этот город слишком мал для нас двоих, – пришло на ум Беллами, как только он зрительно начертил себе линию от укатившегося по трассе Рэдбриджа до Эрлс-корта и Брента. – Мы задыхались здесь. Задохнемся снова. Доминик хмыкнул, улыбнувшись парню и чуть повернувшись в его сторону. – Но это самый большой для нас город, – добавил он своим многозначительным голосом и еще раз посмотрел на Мэттью. Его пальто, его взгляд. Все в Мэтте пахло апрелем. – Единственный город, в котором мы можем дышать. Теперь на вершине Ассингтон Билдингс стояло уже целых две скалы, и в этот-то момент они и были непобедимы, несокрушимы, великолепны. И наступающий декабрь был их декабрем. Пускай в памяти Мэрилебона навечно застынет эта живая картина: два слившихся силуэта, кровоточащая тоска, полившаяся наружу, и кристаллические замерзшие снежинки, что кружатся и танцуют, танцуют, танцуют, готовые кружиться и дальше, лишь бы не замереть в этом погребальном вальсе в преддверии декабря.