The Great Shipwreck of Life

Если бы они писали книгу жизни, в ней бы не было эпилога. Более того, надумай они отдать ее в печать и поведать всему миру о семи годах смерти, вручая властям признание с повинной и заранее давая показания, книга никогда не была бы выпущена. История слишком абсурдна. Одни скажут: пропаганда! – другие выкрикнут: придумано! По сути, все это – пропаганда в чистом виде. Пропаганда насилия. Разве любовь нельзя приравнять к убийству? Без метафор, эпитетов и подставных слов, взятых так, пальцем в небо, якобы синонимично. Когда погибает человек, говорят: утрата. Любовь в этом плане – откровенное – более того, еще и искреннее, – транжирство, мотовство. Кто вернет нервные клетки? Сказанные слова? Теплоту? Энергию? Чувства? Время, в конце концов? Здесь, в Лондоне, все стали жертвами насилия. Всех коснулось самое страшное, самое голодное чувство – растрачивающая любовь. Пусть будет так. Чертов Мэрилебон, гадкий Лондон, клятая Англия, Великобритания.

*** Мэрилебон, Англия, Лондон, Великобритания

Мэрилин умерла в июне, тридцатого числа. Черт знает, как об этом стало известно, но информация дошла до британских мертвецов уже на следующий день. Кто-то, видимо, постарался, чтобы их быстренько вычислили. Похороны назначили практически сразу же – на первое число июля. Нечего церемониться. Вскрытие, справки, свидетельство о смерти. Получите-распишитесь. Помимо парочки простушек, не особо расстроившихся из-за смерти своей коллеги Мэрилин Беллами, на Новом Саутгейтском кладбище, вдали от всех, прячась среди могил, на похоронах присутствовал и Доминик Ховард. В странном одиночестве, некомфортно чувствующий себя без привычного пальто, открытый скелетам и территориальному крематорию, он наблюдал, как медленно опускали темный гроб, как засыпали землей, как сверху бросали цветы, даже не поставив памятник. Все глядел и думал: там лежала мать Мэттью. И ничего не чувствовал. Ничего. Не сказать чтобы Беллами был сильно задет смертью Мэрилин, но что-то не дало ему явиться к могиле. Впрочем, он ведь считался умершим. Наверное, матери об этом сообщили, та растрепала подружкам, успев выпить за упокой не один раз. Было бы маленькое недоразумение, не так ли? Однако Ховард решил, что обязан был присутствовать там. Пускай один, пускай его никто не звал. Может, для него это было не более чем молчаливым балом, состоявшимся только лишь благодаря ему. Забрал мальчонку, подарил миссис Беллами одиночество, забвение, дал тихо умереть в обнимку с бутылкой дешевого джина. Мальчишке только-только стукнуло двадцать три, и мысль об этом смягчала семь катастрофических лет. На мгновение. Думая об этом, как бы возвращаясь в тот две тысячи тринадцатый год, в тот же день, когда Мэрилин осознала жалкость своего существования, Доминик положил шестнадцать нежно-розовых роз на ее могилу. В знак того, что отнял еще зеленую юность Мэттью, сделав ее вечной. Умер Энтони. Как Ховард, так и Мэтт – оба отказались становиться во главе ирландской мафии, давно «уйдя в отставку», еще на шотландской трассе покинув игру. В скандальном доме Белфаста наверняка творился полнейший кошмар, все крутилось и переворачивалось вверх дном, но тех, кто был в Лондоне, это уже не волновало. К черту Белфаст, на хрен Ирландию. Изоляция-то, вроде, еще никогда особо не мешала. Впрочем, в Ирландии вместе со своей подросшей дочуркой Авой поселился обретший свободу и последний шанс на жизнь Кристофер Уолстенхолм. Да, в их жизни было слишком много совпадений. Но счастливые отец и дочь так и ушли в закат, как и шагали на выход из Литтл-Винец семь июлей назад. Хоть кого-то можно было оставить в покое. Хоть кто-то завладел правом на будущее. Но в Лондоне ничего не менялось. Те же места семилетней давности, те же парки и кофейни, те же дороги, замусоленные кварталы. Мальборо Голд и ментоловый Бенсон-энд-Хеджес, американский бурбон по акции, заряженный Хеклер-энд-Кох в буковой тумбочке. То же дикое желание прекратить мучения и исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Стать песком и пылью. И смерть все так и ходила вокруг да около, но теперь замыкаясь на парочке, как и бродила за Домиником в течение десяти лет до встречи с Мэттом. Они ходили за руку, запросто выискивали темы для разговоров, делились сгоревшими эмоциями, занимались любовью, и, честно, нельзя было сказать, что все это было «уже не тем». Тем, правда. Но уже другим. Видоизмененным «тем». Возможно, в какой-то момент им даже захотелось жить, попытать счастье. Возможно, они и правда хотели сколотить что-то свое, обрести будущее и не потратить в пустую оставшиеся дни. Но сколько им оставалось? Неделя? Месяц? Год? На самом деле, шестьдесят секунд – в лучшем случае. Но шел июль, а они оставались в Лондоне, во всей той же квартире на перекрестке Мэрилебон-роуд и Бейкер-стрит. Каждое утро они просыпались вместе, довольно часто в объятиях, и даже улыбались, даже были неподдельно рады солнцу, искренне смеялись, пытались карабкаться вверх, не сидя в черной яме депрессивных будней. Все шло в гору. На самом деле шло. Возможно, они и правда стали счастливы. Возможно. Их знали в кофейнях, с ними здоровались соседи, а они всегда отвечали взаимностью, притом вежливо, без наигранности. Было тепло. Лондон держался в приподнятом настроении. Лондон держал. А потом они исчезли. Навсегда опустел Тилт-ярд. Догорели все окурки, случайно брошенные на крыше Ассингтон Билдингс. Запылились старые блокнотные записи, рисунки и паспорта, оставленные на полках в спальне. Валялась полупустая бутылка бурбона. Порванные железнодорожные билеты на электричку до Брайтона упали за кровать. Не лежал пистолет. Не было сумки. Они исчезли, и был наполовину закончен июль. Тогда им, вдруг счастливым и приободрившимся, казалось, что они покинули Лондон навсегда, оставив страхи, сомнения, прошлое и воспоминания. Лондон мерк позади. Впервые. Впервые на их пути более не стоял Лондон. Они были обезличены в последний раз и пропали. Навечно. Говорят, их видели где-то в Лос-Анджелесе. Громко кричали друг на друга, чуть ли не развязали драку прямо на улице. В какой-то момент Доминик просто схватил Мэтта за плечо и шикнул на него, становясь предельно близко. Ударил. Что-то шепнул. Беллами заулыбался. У них всегда так. Всегда так было: ссоры, скандалы, экспрессия. Эмоции. Всегда играли. Всегда любили играть. Не удивляйтесь.