Пространство парадоксов на пяти параллелях

Чёрт возьми, теперь у нас в доме живёт Боня. А по-житейски если, то Бонапарт Наполеонович. Серого оттенка шартрез, по всей видимости, принял нас, как семью. Выбрал место себе хорошее — кухонный диван. Видимо собрался охранять холодильник, но увы, в начале 1900-го его ещё не изобрели, котик. Впрочем, панорамная плёночная камера, делающая моментальные снимки, была уже создана, посему моя ненаглядная решила ею воспользоваться. — Шестьсот шестьдесят шесть фотографий… Что ты собираешься с ними делать? — Конечно же вызывать кошиную сатану! — Радостно ответила девушка с таким выражением лица, будто это — единственный правильный ответ. И как я сам не додумался до подобного, принимаясь фотографировать питомца на каждом шагу? Не знаю. Но это казалось Лисе правильным решением в начале июля, и я был с ней согласен. Наверное, моя жена ещё не отошла от покупки недавно выпущенного фотоаппарата начала двадцатого века. Возможно, это как-то соотносилось с покупкой котёнка. А может ей просто надоело лежать в постели во время болезни. Конец июня был ужасен — весь месяц, неделю за неделей, словно в мечте убить нас, горело адское солнце. Мы жили тогда в очень странном доме с призраком, но про привидение — это совершенно иная история. Но то, что Бонапарт был не в восторге — было понятно, как никогда. Ещё и Лиса вдруг резко заболела, и мне пришлось присматривать не только за домом, но и за шартрезом. Каждый день я его кормил, готовил и умудрялся убираться в комнатах; если, конечно, в этот момент клубок шерсти не хотел поиграть или пооговариваться со мной, мол, я плохо убираюсь и ещё хуже готовлю. Ужинал я, опять же, с котом, потому что Лисица предпочитала не вылазить из постели. Особенно если была уверена, что я принесу еду в комнату. Что ж, это я ей обеспечивал. Целая неделя была посвящена жизни одиночки, и из-за кота я стал чувствовать себя старой кошатницей, которая жила одна. Я пишу об этом инциденте только для того, чтобы как-то вставить в психологические рамки ровно шестьсот шестьдесят шесть фотографий котёнка по кличке Бонапарт Наполеонович. Без серьёзной причины человек в такое не полезет. Поздним вечером я возвращался домой из гостей. Лиска ещё болела, но позволила мне прогуляться до семейной пары. Перед этим мы сидели за столом и чашку за чашкой пили горячий, но невкусный кофе, пока я вдруг не захотел сорваться в гости, услышав пушистое чудо где-то поблизости. Супруга покачала головой и отпустила. Уже поздно вечером на домашний телефон семьи позвонила Лиса и сказала: — Кот. — Что? — Кот и фотоаппарат, — пояснила она, бросив трубку. Я быстро попрощался с парой и в десять вечера поплёлся домой по тёмному и тихому парижскому переулку, пока, наконец, не зашёл в тёплый, светлый дом с призраком. С ободранными коленками, лиса ползала в моей кофте по полу следом за котёнком, фотографируя его. И ЭТО больной человек. Когда не удавалось заснять Босю, девушка лежала тоскливо, будто мёртвый солдат после проигранной битвы. — Лиса, что ты делаешь? — Как только ты ушёл, я сразу же принялась фотографировать кота. Сначала начала с дивана, теперь, вот, у кухни. — Улыбалась так, словно разрисовала все стены в доме. — Что ж, если Бонапарту это нравится, значит можно и так, — согласился я. — Продолжай. Она снимала питомца в разных местах, не трогала и не искала «нужную» позу. Как он сел, встал, упал, так и «щёлкала». На следующий день весь обед Лиса снова фотографировала. 1, 2, 3, 4, 5, 10, 15, 20, 25, 30, 35, 40, 45, 50, 55, 60, 65. — Как идут дела? — Прекрасно! — Восхитилась она. И снова на следующий день рыжая ползала, прыгала, висела, лежала, перепрыгивала, но наснимала ещё больше фотографий. 72, 85, 117, 128, 137. Я снова подошёл к ней, когда та решила сделать перерыв и выпить залпом горячий чай. — Как идут дела? — Лучше некуда, — воскликнула рыжеволосая. — Уже почти сто пятьдесят! — Только не перенапрягайся сильно, ты ещё болеешь. — Останавливать Лисицу было бессмысленно. Это бы ни к чему не привело. Я посчитал, пусть моя девочка наслаждается лучшим, что может предложить Франция в смысле домашних увлечений. В одно из утр, опять фотографируя Боню, девушка облазила уже всю квартиру. Постепенно я тоже втянулся в этот сумасшедший проект, которому она дала название Surface — т.е «Живой уголок» по-французски. Прохаживая между комнатами, мы замечали Босю то на кухонной тумбочке, то на кофейном столике. Мы резко выскакивали из укрытий, мчались к коту и фотографировали его под разными углами. Вы наверное думаете, что мы «не в своём уме», психи. Что ж, мы были классической помехой Бонапарту Наполеоновичу в его спокойных, кошачьих делах. 199, 215, 227, 233, 245. Как-то к нам зашёл знакомый поэт со своей миниатюрной собачкой Флефи. Заметив, именно в ту минуту, когда вошёл, как мы, выскочив из кухни, спешно фотографировали лежащего на полу питомца. 277, 278, 279, 2780, 281. — Снимаете нового члена семьи? — Спросил поэт. — Примерно, — ответили мы и параноидально подумали: «Откуда он знает?» Мы надеялись оставить наше искусство в тайне, а потом явить его миру, как переворот. И вот день прошёл, а число снимков Боси переползло за отметку 300. — Может хватит? — Спросил я. — Ещё немного, — попросила Лисичка, посмотрев на меня с мольбой. 317, 332, 345, 370. — А теперь? — Снова поинтересовался я. Мы опять сделали круг по дому, остановились на приёме туалета котика и теперь фотографировали поедание животным корма. — Ещё немного, — сказала она. 586, 587, 588, 589, 590. — Теперь уж точно хватит, — посмеялась Лиса. — Пожалуй, — согласился я. Мы были счастливы. Стояла третья неделя июля. Наше странное время. Вернувшись домой, я заметил аккуратную стопку фоток на столике. — Я снова фотографировала Босю. — Без энтузиазма сообщила жена. — И? — Шестьсот шестьдесят шесть, — усмехнулась она. — Что ты собираешься делать со всеми этими фотографиями? — Хранить на долгую светлую память 1900-го года, мой Принц!