Пространство парадоксов на пяти параллелях

Сегодня здесь — в Токио, о сегодняшнем дне (прошу заметить, моём последнем дне в стране восходящего солнца) почти нечего сказать. Я кажусь себе тупым, как ржавое лезвие, брошенное двести лет назад, когда обладателям наскучило и они, перебравшись в другое место, начали там новую жизнь, которая и свела их потом в могилу. В Японии пять секунд назад кто-то умер. Совсем лёгкая смерть. Человек просто не встал утром. В мире его смерть откликнется, но пока никто о ней не знает — ни один человек. Послезавтра небезызвестного покойника похоронят. По всем стандартам, обычаям и ритуалам. Благо, погребение пройдёт скромно, насколько возможно в этих реалиях. Хотя желающих «проститься» было достаточно, но последние желания усопшего непоколебимы. Священнику будет трудно не отвлекаться от церемонии; хотя, конечно, он не станет забывать ни имя покойника, ни свою работу, однако вместо похорон, пожалуй, он предпочёл бы заняться чем-нибудь поинтереснее. Пусть даже если это похороны художника слова. Богослужитель чуть ли не злится на мертвеца, что лежит недвижимо в хорошо сделанном гробу в нескольких футах от его ног. Тот выглядит так, словно не покончил жизнь самоубийством, а просто мирно спит. В какой-то миг мужчине хочется схватить писателя и потрясти, но голос скользит дальше: — Все мы лишь частица бренной плоти на пути от рождения к… — он переводит взгляд на самоубийцу, стараясь удержать свои руки от… — …смерти. Через пару часов, когда молодого мужчину благополучно засыплют землёй, женщина с короткими волосами и многострадальным взглядом вернётся домой и, заперев все возможные замки, выпьет полный стакан виски с колой. Всё это никак не отзовётся ни в одной из параллелей. Никто даже не узнает. В Токио сегодня вечером кто-то умрёт. Прямо в постели. Тело постепенно остынет, с задумчивым взглядом направляясь куда-то сквозь потолок к бесконечности. И ни нулевые, ни шестидесятые не объявят траур. А пока я еду на станцию по шоссе, по краям которого находится кладбище. Зима. Последние оставшиеся воспоминания о рыжеволосой и её коте скоро скромно покинут мою надломившуюся память. Я обязан успеть до отправки экспресса. Могилы уже обернулись припорошенным снегом и теперь мягко покоятся по сторонам дороги; бояться, я уверен, нечего. Обычный зимний день проходит мимо кладбища, на котором нет других знаков препинания, кроме торчащих из снега надгробий. Кладбище современное, без крестов и оградок. Ветер дует с могил и ластится к дороге, бросается под колёса машины. Эта игра помогает ему забыть о скучной серьёзности этого места. Проезжаю мимо. И, со свойственной моей натуре поэтичностью, мне начинает казаться, что могилы посмеиваются: они рады оторваться от графиков скорби и груза молчания. В этот зимний день могилы свободны, и я счастлив.