III
10 июля 2016 г., 23:13
Юки стоило немалых усилий выдержать. Но спектакли, которые она постоянно разыгрывала в течение пары десятков лет, помогли сыграть и в этом театре одного актера. Когда Ханабуса вышел из кабинета, Юки показалось, что ее придавило чем-то. Как будто неожиданно случилось землетрясение, и ее завалило обрушившемся потолком. Если все, что говорят Канаме и Ханабуса, правда, если тот мир действительно придумала она сама, то многое становится понятным. Например эта сильная и нежная привязанность к Зеро, которая никак не могла и не может перерасти во влюбленность. Понятно и почему Канаме неожиданно стал «братом» — нетрудно догадаться даже по обрывкам фраз, что знакомы они были с детства, а значит Канаме наверняка старался… заменить ей Зеро? Избавить от тоски по брату, одиночества. Когда же мечты вырулили к нелепой возможности романтических чувств, все это слилось и вылилось в неожиданную развязку. Правильно сказал Ханабуса: в ее голове смешались все события и люди.
Юки ложится на софу, отчужденно глядя в окно — снаружи ветреный солнечный день, деревья качаются, и ей тоже хочется стать деревом. Какие заботы могут быть у деревьев? Стой себе веками, терпи ярость ураганов и ласку летнего бриза, можешь нежиться под солнечными лучами, обжигающими или греющими, или умываться японскими ливнями. Большой проблемой могут стать насекомые и мелкие зверьки; если слишком не повезет, то лесорубы или еще что, но разве это сравнится с теми проблемами, какие есть у людей? Какие есть у нее.
«О чем я думаю?»
Закрывает глаза, пытаясь снова мысленно пройтись по монологу Ханабусы. Какой мир реален? Что, если оба? Она же прожила в том так много лет, воспоминания до ужаса ясные и настоящие, не может же там время идти иначе, чем здесь? Поверить в то, что все это вымысел, еще сложнее, чем смириться с тем, что Зеро мертв. Наверное, это и есть основная проблема, о которой говорил Ханабуса, — невозможность принять, что все, что она пережила, сказка, выдумка, сюжет не написанной ею книги. Или же поверить не получается, как раз потому что Зеро может жить теперь только там? В первые моменты, когда счастье от воссоединения с Канаме не могли заглушить никакие размышления, имела значение только возможность находиться здесь, но сейчас, пытаясь все осмыслить и осознать, Юки чувствует себя загнанной в угол.
Как же все это мучительно и запутано. Прав Канаме, не нужно было об этом рассказывать! Хотя бы не сегодня! Хотя бы один день дать прожить счастливо, без волнений, вместе с ним и дочкой. Юки прячет лицо, утыкаясь в бархатную красную поверхность софы, но слез нет. Видимо, выплакала всё с утра.
— Юки.
Голос Канаме гладит ее раньше, чем его рука. Пожалуй, он сейчас единственный, кто нужен. Единственный, кто может помочь, направить, как делал это всегда, подтолкнуть, наполняя уверенностью, провести по канату, даря ощущение безопасности. Юки поворачивается, тянет к нему свои точеные светлые руки, обвивает шею. Смотрит грустно, с уже-привычно опущенными веками на манер любимого.
А ему хочется, чтобы она улыбнулась, чтобы распахнула эти свои восхитительные глаза, которые всегда смотрели прямо в душу и покорили, без преувеличения, с первого взгляда. Невыносимо видеть ее такой — невольно подражающей ему, измученной, чуть не плачущей. И понимать, что именно ты являешься причиной этих страданий.
— Я не хочу туда возвращаться, — слова скатываются с языка раньше, чем Юки успевает понять, что сказала. Как это нет? Неужели не хочется увидеть Зеро? Увидеть ту Ай? Хотя бы еще раз, хотя бы чтобы понять, что это было на самом деле — правда или вымысел. — Чувствую себя такой растерянной. Голова кругом.
— Знаю, — снова целует ее, снова встречает ответное желание. — Я все знаю, — шепчет на выдохе и, поддерживая, помогает Юки приподняться, сесть, продолжающей маленькой мартышкой держаться за его шею. — Но я не мог не сообщить Айдо, потому что тебе нужно лекарство. И своевременное лечение.
Юки смотрит на столик, где лежит оставленная Ханабусой пластинка таблеток.
— Прости, я снова не послушала тебя. Нужно было попросить Ханабусу-куна ничего не рассказывать, или…
— Кажется, я сам сказал, что лучше будет довериться Айдо.
— Да, но, — Юки грустно улыбается, возвращаясь теплым взглядом к Канаме, — ты же совсем не хотел этого. Но раз уж на то пошло, я хочу, чтобы ты рассказал мне об этой жизни. Не нужно говорить о прошлом, о… Зеро, я хочу знать, где я живу, и насколько этот мир отличается от того, который я пока что помню слишком отчетливо.
Склоняет голову чуть набок, смотрит ласково. Канаме не может не думать постоянно о том, как ей удается, проходя через все, сохранять чистоту своей души, доброту, этот свет, которым она лучится, даже когда очень больно. Его нежная принцесса.
— У Ай, наверное, скоро закончатся занятия? Может быть, сходим вместе за ней? Потом можно будет погулять. Здесь же есть где-нибудь парк неподалеку или что-то в этом роде?
— Хорошая мысль, тогда уже можно начать собираться. Тебе, полагаю, понадобится больше времени, так что, — Канаме поднимается, галантно подавая своей супруге руку, — позвольте сопроводить Вас в Ваши покои.
— … мне скоро сорок, а ты до сих пор заставляешь меня краснеть.
***
— И сколько раз это уже было? — Что ты имеешь в виду? — Сколько раз я теряла память? Они идут вместе прогулочным шагом по одновременно знакомым и не очень улицам города. Юки держит Канаме под руку и с трудом сдерживает улыбку — как же давно ей хотелось так пройтись с ним днем, погулять, держась за него. Идти шаг в шаг и испытывать от этого настоящий, какой-то просто неописуемый восторг, который не могут перекрыть собой тяжелые думы и болезненные чувства. Ветер все еще сильный, заставляет юбку трепетать, но не задирает, хотя Юки приходится то и дело прижимать ткань к себе свободной рукой. Не холодно. Дышать тяжело, когда потоки воздуха направлены прямо в лицо, но Юки ощущает их сейчас не как какую-то помеху, а как нечто волшебное. Боже, как же это чудесно снова быть человеком! Жалким, слабым и беззащитным человеком, который даже перед стихией устоять не может. Но это чудесно, это прекрасно, это не сравнится с жизнью вампиров, некоторые из которых в прямом смысле горы свернуть одним жестом способны. Канаме мог точно. У Юки не получалось, но порой обиженно-хотелось. — Около пяти раз за последние несколько лет. — Ого! И как быстро она возвращается? — Юки безумно нравится снова быть энергичной, непоседливой, громкой. — В течение недели, примерно, — Канаме же в свою очередь нравится, когда Юки такая. — Быстро! — С каждым разом быстрее. Впервые твоя память полностью восстановилась только через десять лет, а в предпоследний раз за четыре дня. Канаме не показывает эмоций, которые вызывают эти воспоминания, но Юки совсем нетрудно прочесть во взгляде тоску и горечь. Она всегда умела видеть его эмоции и чувства, вне зависимости от того, кем был Канаме. Прижимается крепче, обнимая его руку, трется щекой о плечо — этого достаточно, чтобы Канаме улыбнулся, достаточно, чтобы он мог не думать о том, что печалит, в этот пронизанный счастьем момент. Юки задумывается, выключила ли она утюг, и такие мелкие бытовые мысли сейчас кажутся очень приятными. Вспоминает фотографию на туалетном столике, где запечатлен тот самый момент, приснившийся однажды: Канаме держит свою дочь на руках и кажется невообразимо счастливым. Сердце согревается, стоит только подумать, что эта мечта где-то сбылась, была желаемой реальностью, не сном. Как ни странно, Юки удалось довольно быстро успокоиться после рассказанного Ханабусой. Все же тот Зеро, которого она знает, там жив, и с ним все в порядке, ничего не изменилось, а здесь… Если именно этот мир реален, а тот вымысел, то Зеро-брат кажется далеким и слишком чужим. Его жаль, но не меньше Юки было жаль своего братика, которого забрал Ридо, чтобы пробудить Прародителя. Она действительно готова платить такую цену за возможность быть с Канаме. Если Канаме, человек, которого она любит и с которым хочет быть, существует здесь и очень похож на того, который был в «вымышленном» мире, то Зеро, наверное, больше такой же плод воображения, как и Такума. Созданный из домыслов, возможно, книжных образов, обрывков воспоминаний. Это больно осознавать, это обидно, это-очень-сильно-жаль и невозможно смириться, но ее Зеро живой, а значит пока не стоит об этом тревожиться. Потому что Канаме и Ай — самое долгожданное, желанное и важное в ее жизни, хочется посвятить всю себя им, только им, отложив заботы и размышления на потом. Да и как можно о чем-то беспокоиться, когда солнышко, наконец, не обжигает кожу, только согревает, а ветер заставляет смеяться и смущаться, стоит юбке подняться парусом? Юки так давно не чувствовала себя человеком, что успела отвыкнуть от всех этих радостей. Больше нет иссушающей жажды, пустоты в груди, только безмятежность. Канаме помнит, что это обычно ненадолго. — Мамочка, папа! — Ай, увидев родителей, бежит навстречу, кидаясь в первую очередь к Юки. Папа обойдется, сейчас куда важнее следить за мамой, ее настроением, всеми силами стараться делать ее счастливей. А папа, между прочим, потерпит! Но Ай уже давно не дуется на отца за утро, просто сильно волнуется за мать, поэтому ластится, старается быть примерной, послушной умницей, готова сделать все, что скажут родители, даже кастрюлю брокколи скушать и не покривиться. Однако родители приготовили приятный хоть и не слишком неожиданный сюрприз, сообщив, что собираются в зоопарк. — Это здорово! — радостно соглашается Ай. Они довольно давно не ходили никуда втроем: папа постоянно занят на работе. Она даже беззаботно радуется, что у мамы снова началось обострение, ведь тогда папа обычно берет пару отгулов, иногда вовсе полноценный отпуск, чтобы проводить с ней все свое время. Ну и с Ай, конечно же. Первые пару раз было тяжело, когда мама забывала все. Ай думала, что было бы, если бы в том мамином воображаемом мире она не родилась? Как бы тогда смотрела на нее мама? С ужасом? Равнодушием? Сожалением? Страшно даже представить. Но Ай, в общем-то, редко что-то представляла. С раннего детства, несмотря на то, что ей долгое время старались ничего не пояснять, она стала бояться мечтать. Казалось, что если начать что-то воображать, можно так же как и мама потеряться. Теряться совсем не хотелось, поэтому Ай опасалась читать приключенческие книжки и сказки. Даже ребенок способен понять и испугаться, когда с кем-то из его близких происходит что-то настолько неправильное. Ай нравится научная литература. — А что мы будем делать завтра? — дочка держит обоих родителей за руки, находясь между ними, и иногда с веселым верещанием виснет на руках, как мартышка. Вся в маму. — А что ты хочешь завтра делать? — интересуется Юки, чувствуя сейчас себя намного свободнее и раскованнее, чем утром. Неважно, сколько здесь лет ее дочери, это ее дочь. — М-м-м, мы можем сходить в парк аттракционов, и в театр, и в кино, и в кафе, и в музей, и в дендрарий, и к Айдо, и… — И на пляж, — дополняет Канаме нескончаемый поток предложений дочери еще одним пунктом. Конечно, посетить все эти места в один день не получится, хотя бы из-за дальности их расположения и того, что Юки не стоит сильно напрягаться. Но Ай уже не остановить, так что приходится только подыгрывать. — И на пляж, обязательно! — Ханабуса-кун говорил о пикнике с Ёри и… детьми, — задумчиво протягивает Юки, прижимая палец к губам. — Но я совсем ничего не знаю об их ребенке или детях, поэтому понимаю, почему он сказал, что для начала мне нужно все вспомнить. Будет очень неудобно и грустно видеть в них чужих людей. Мы часто видимся? — Я бы сказал, очень. Так что, как насчет пикника на пляже, когда мама все вспомнит? — Хорошо, — с готовностью соглашается Ай, не замечая подвоха. А ведь коварные родители, состоящие в негласном заговоре, только что лишили ее разом двух развлечений на завтра. — Мне очень нравится идея с дендрарием, — Юки смотрит на Канаме, будто спрашивает, согласен ли он. — Мы можем прогуляться по нему даже сейчас, как раз по пути, — подумав, отвечает Канаме. В нем нет какого-то особого энтузиазма, и можно заметить что-то странное в изгибе губ. Словно ему в этом предложении что-то кажется ироничным. — Мама любит дендрарий и давно пытается вырастить у нас в саду такие же розы, как там, но у нее ничего не получается, — Ай с по-детски тяжким вздохом качает головой, и это со стороны смотрится до безобразия мило. — Лучше сходим туда завтра, — решает Юки. Розы видеть что-то не очень хочется, наверняка опять какая-нибудь связь с Зеро, все-таки его оружие — Кровавая Роза. Хотя с другой стороны… Юки вспоминает розу, запечатленную в янтарь — подарок Канаме. Потом вспоминает на балу в честь Дня Святого Валентина. Все-таки в отношениях между ней и Канаме этот цветок занимает куда большее значение и вызывает намного больше ассоциаций. Но все равно лучше завтра, сейчас хочется чего-то поспокойнее. Юки старается мыслить гипотетически, представлять, что, вот, предположим, слова Ханабусы и Канаме — истина. Но это все еще максимум, на что она способна. Поверить? Как? В зоопарке здорово, Юки смотрит на некоторых животных с еще большим любопытством и восхищением, чем ее маленькая дочь. Немудрено, ведь некоторых из них почему-то вовсе не было в «ее мире». Того дурно-пахнущего создания в бассейне под названием «бегемот» — точно не было. И носорогов она не видела, а здесь их в вольере оказалось целое семейство. Канаме наблюдает со стороны за этим ликованием каждый раз. Когда Юки опять-теряет-память, Канаме ведет ее в зоопарк. Не важно — с Ай, или без, но это уже вошло в традицию. На девичьем лице при этом всегда такие сильные эмоции, какие он видел только в детстве. Отчасти Канаме тоже рад ее кратковременной амнезии, потому что перед тем, как заставить их обоих заново пережить тяжесть никуда не исчезнувшего за много лет конфликта, можно забыться, жить как прежде. Хотя бы несколько дней в году. Вот Юки делает разворот, точно па из танца, кружится, смеется, с изумлением и упоением наслаждаясь всем, что видит, а потом в одно мгновение останавливается в центре улочки, будто кукла, у которой кончился завод или оторвались ниточки, помогавшие двигаться. Канаме смотрит, как тяжело вздымается ее грудь из-за сбившегося дыхания. Юки ловит его взгляд, и не нужно никаких слов, чтобы понять: Она что-то вспомнила. Он это ждал.
