IV
1 июня 2017 г., 14:09
Они кружатся-кружатся-кружатся. И плевать, что ему скоро пятнадцать, а она совсем еще ребенок, плевать, что люди вокруг поглядывают кто с недоумением, а кто с умилением. Они смеются-смеются-смеются, и это самый искренний смех, который только может быть.
Канаме умел смеяться. Заливисто, весело и совершенно честно. Юки смотрит на человека, стоящего в нескольких метрах от нее, понимая, что это воспоминание противоречит всему, что было в памяти.
— Почему ты даже не стараешься попасть в такт?
— Потому что я не слушаю музыку. Давай танцевать медленнее, как в былые времена.
Даже улыбаясь, он всегда казался бесконечно одиноким и… печальным? Сейчас, когда Юки знает всю правду о его скорби, когда побывала далеко-далеко в начале его истории, сложно использовать это слово. Оно кажется каким-то мелким, неёмким и вычурным. Но в то же время…
Улыбается тепло, с легкой грустью и неправильной смесью облегчения и разочарования. Сколько раз он видел эту картину? Сколько раз она так останавливалась на одном и том же месте с точностью до плитки брусчатки, на которой изящная маленькая стопа замирала каждый раз?
… Быть может, Юки сама возвела его скорбь в десятую степень? Быть может, действительно не было никогда Прародительницы, не было другой женщины, на которую его карие глаза смотрели бы с такой нежностью и любовью?
Зоопарк. Слышно как трубит слон из вольера неподалеку. Люди отрываются от созерцания павлинов, отвлеченные детским смехом. Маленькая девочка кружится вместе с парнишкой, держась за руки. Он выше ее в два раза, да и вообще должен вести себя сдержаннее, но какая разница, кто ты, когда Юки так счастлива? И ты счастлив.
«Счастлив» становится существительным.
Воспоминания о том, как они танцуют на балу в академии и как кружатся в зоопарке, конфликтуют и то, которое теперь кажется «ненастоящим», видоизменяется. Это действительно было, они танцевали вместе и в детстве, когда Канаме учил Юки вальсу, и в школе, но не было вампиров, не было Хио Шизуки, не было…
— Эй, Зеро, парни тоже должны выглядеть нарядно!
У Зеро не было балов, он не танцевал никогда ни с одной девочкой, не влюблялся: по одной простой причине — Зеро умер, когда Юки было пять. Так хотелось, чтобы брат тоже увидел все это, прошел через те же типичные подростковые радости, через которые проходила Юки, чтобы он тоже танцевал с кем-нибудь, как танцевал Канаме, обнимая ее, говоря о том, что хочет защитить.
Она разговаривала с пустотой, делала вид, что берет кого-то за руку, поправляла воображаемый пиджак, держа в руке свою брошку-розу. Канаме очень сильно хотелось сдохнуть, когда он видел это. В те годы фантазии начали выходить из-под контроля, и иногда она общалась с воображаемым Зеро при всех. Да, это было унизительно для Канаме, особенно учитывая, что ее и так не слишком любили в школе, но, честно признаться, подобного рода унижение даже не рассматривалось как нечто достойное внимания: Канаме был готов бросить всех, любого, каждого, пренебречь кем угодно, кто был против его общения с Юки.
Его темные желания, его избалованность и аристократическая гордость привели ко всему этому. Юки ни в чем никогда не была виновата, это он допустил непростительную ошибку, он не был осторожен, он виноват. Он, он, он.
— Канаме, почему ты… что такое? — Нежное беспокойство, касающаяся щеки хрупкая ладонь, непонимание во взгляде: Юки выводит Канаме из состояния прострации, из мыслей, в которых он успел утонуть. Что она видит в его лице и глазах? Канаме расслабляет челюсти, замечая, что сомкнул их слишком сильно, скулы сводит. — Почему тебе больно?
«Почему тебе больно»
«Почему тебе больно?»
Она сглатывает нервный ком и холодеет: разве можно такое спрашивать? Разве это нормально? Но сейчас, этот Канаме кажется куда более близким и родным, он не такой недостижимый, между ними не должно быть пропасти. Сколько лет они прожили вместе? В Юки появилось слишком много прямолинейности и зрелости. Боже, как же она хотела вот так просто спрашивать у Канаме о его чувствах, о том, как прошел его день, о том, что он ел, что делал, с кем общался.
— Все в порядке, просто я тоже кое-что вспомнил.
— Но… — Юки теряется, ей на мгновение становится даже страшно. Что не так? Почему он так реагирует?
— Ай! — Канаме зовет дочку, которая успела найти себе развлечение в виде взаимного исследования павлинов с каким-то незнакомым ребенком. Нужно как-то разрядить обстановку, что-то сделать, что-то говорить, занять себя чем-то, лишь бы не сталкиваться с невинным беспокойством и непониманием, от которых чувство вины многократно усиливается.
Мягкие губы касаются его подбородка, тянутся выше, робко целуют щеку, а пальцы смыкаются на запястьях, перебираясь в ладони. Юки делает легкий шаг, тянет за собой, повторяя несколько простых движений из памяти. Она бабочка — белый алкиной: порхает рядом и заставляет его точно в бреду следовать. Наверное, так лесные нимфы уводили с собой случайных путников, заводя в беспросветные дебри дремучего леса, губительные и желанные.
Ай смотрит на родителей и улыбается. Кажется, в этой «петле времени» наконец появилось что-то новое.
***
Можно стараться не обращать внимания на проблему, закрывать на нее глаза и отвлекать себя, Юки действительно весь вечер практически удается это, но осадок все равно остается, а мысли то и дело возвращаются к неприятному. Юки чутка и осторожна в общении с мужем, его природная непроницаемость не может скрыть от нее поволоку то и дело пробивающейся печали, напряжения. С одной стороны так страшно вспомнить, что его тревожит, но с другой… Может быть, тогда она смогла бы убедить Канаме, что тревожиться не о чем? Ведь, Боже, сейчас она действительно готова принять что угодно, лишь бы быть с ним. Неужели может существовать что-то, что заставило бы ее от него отвернуться? Слишком нелепо. Здесь точно должно быть что-то другое. Слишком много вопросов. Юки понимает, что не будь это «нечто» действительно чем-то очень важным и серьезным, всей ситуации с выдуманным миром не было бы вообще, если верить Ханабусе. Юки ломает голову и в то же время страшится найти ответ. Впрочем, она снова окунается в безмятежную нёгу, стоит мужским рукам взяться за расческу, чтобы разобрать длинные прямые пряди каштановых волос. Когда-то она решила: «Вряд ли ты еще когда-нибудь прикоснешься к моим волосам». И обрезала их одним уверенным движением. Бесконечно жалея об этом, Юки растила свою непослушную копну миллиметр за миллиметром, никогда не подстригая больше. Связь, которую она пыталась оборвать, закаляя сердце и стараясь показать мужчине, уходящему все дальше и дальше, решимость, стала особенно важна и дорога, когда Юки все же потеряла его. И как невыносимо хотелось, чтобы эти пальцы снова могли перебирать ее длинные локоны, выращенные только для него и ради него. Канаме ведь так нравилось. — Люблю, когда ты это делаешь, — Юки смотрит в зеркало, напротив которого сидит, и наблюдает за спокойным лицом Канаме, занятого расчесыванием. Жадно ловит мелькающую на губах короткую улыбку в ответ на сказанное и шире улыбается сама, когда они пересекаются взглядами. — Жаль, что Ай так рано ложится спать. Мы могли бы еще немного… — Ей рано вставать в школу. — Я понимаю, но почему она не может… пропустить занятия завтра? — Юки все же решается сказать то, что хотела сказать еще утром. Сейчас она чувствует себя намного увереннее, и перспектива провести завтра весь день с семьей в полном составе кажется слишком желанной, чтобы так просто отказываться от нее. — Юки, мне все равно нужно будет отлучиться ненадолго по работе с утра, — Канаме, несомненно, понимает, к чему она клонит, и почему-то всем своим видом выражает протест. — Тогда тем более, неужели ты хочешь оставить меня одну? — возмущение в ее голосе звенит, но Канаме быстро и все так же невозмутимо ее охлаждает. — Ты будешь не одна, а с Айдо. Не забыла, что он обещал завтра приехать? Полагаю, твоя подруга не преминет случаем на сей раз составить ему компанию. — Ёри?.. — на мгновение Юки действительно успокаивается, увидеть Ёри Вакабу (ныне Айдо) ей очень хочется после всего случившегося, но… — Это все равно не значит, что Ай не может завтра прогулять! К тому же, несмотря на поддержку Ёри, наверняка мне снова понадобится как можно скорее отвлечься от всех этих… разговоров. — Юки, — взгляды в зеркале снова пересекаются: ее обиженный, его усталый. — Я понимаю, что тебе сейчас хочется больше времени проводить со мной и Ай, но подумай, зачем подвергать ее лишнему волнению и заставлять наблюдать то, что может быть во время разговора с Айдо или после? К тому же завтра у нее довольно-таки рано заканчиваются уроки, так что мы едва успеем разобраться со всем к ее возвращению. Канаме снова заставляет Юки чувствовать себя глупой маленькой девочкой. Ей стыдно и совестно, охваченная собственными страхами и эгоистичными желаниями Юки совсем не подумала, что подобная обстановка может плохо повлиять на дочь. — Но ведь, Канаме… неужели я… я… — она не может высказать вслух то, о чем подумала, да и даже сформировать в мыслях не очень хорошо получается. Буйная? Пугающая? Способная на неадекватность? — Что? — Канаме хоть и знает, что имеет в виду Юки, сам не может ответить на ее немой вопрос, понимая, что причинит боль, какие бы слова ни подбирал, поэтому совершает попытку вызвать обратный ход. — Неважно, я не хочу больше говорить об этом, — и Юки покорно сдается, чувствуя, что лучше не знать. Важно не то, как она себя вела в прошлом, а то, как будет держать себя в руках сейчас. Какое-то время единственными звуками в комнате являются дыхание и шелест волос, но молчание не гнетет ни его, ни ее. Все так, как должно быть: спокойно и естественно. Как положено. Это даже приятно — осознавать, что с ним может быть так легко и долго. Учитывая, как мало времени они проводили вместе в своей жизни, это не может не радовать сейчас. Но всегда ли так? Юки кажется, что нет, и интуиция ее, в общем-то, не обманывает. — Давай ляжем спать, — Канаме отходит, чтобы расстелить постель и подготовить лекарство. Панический страх сразу сковывает и заставляет светлые кисти мелко дрожать. Меньше всего Юки сейчас хочет согласиться с ним, ведь что, если она проснется снова там? Да и утренние слова Ай помнит отлично. Однако понимает, что даже если скажет сейчас «не хочу», Канаме опять убедит ее сделать так, как надо. Чем же отвлечь его от этого проклятого «надо»? Юки сильно краснеет, будто ей снова восемнадцать, а Канаме уже знает, о чем она думает.
