V
4 июня 2017 г., 21:29
Сердце бешено колотится, Юки вздрагивает, просыпаясь. Рука судорожно ищет на кровати другую руку и сразу находит: можно выдохнуть, можно начать дышать. Канаме спит на спине, в легком сумраке комнаты четко виден его спокойный профиль.
Как хорошо. Она устраивает свою голову на плече у мужа и осторожно обнимает его одной рукой, не желая будить, но невозможно желая ощутить его тепло и реальность. Юки не помнит, что ей снилось, но гадкий осадок остается — сердце все еще слишком сильно ноет в груди. Это было так больно, так страшно, так невыносимо, что Юки даже радуется своей невозможности вспомнить.
Канаме сонно склоняет голову к ней, касаясь щекой прохладного лба. Гладит по плечу. Юки улыбается и чувствует, как тепло постепенно разливается по телу от всей этой близости. Ее немного смущает, что она полностью раздета, но выползти за сорочкой из плена любимых рук непозволительно. Хорошо удается отвлечься от тяжелого пробуждения на воспоминания о прошедшей ночи, лишний раз посетовав с собственной глупости. Она так переживала, что снова будет больно, что Канаме это заметит, ведь сколько же лет прошло и вообще, но… Это в том мире Юки двадцать лет была без него. Здесь они жили вместе и вполне неплохо справлялись с ролью супругов во всех отношениях.
Примерно раз в год Юки снова превращалась в практически-целомудренную-девочку. Это забавляло и казалось милым, ведь она и так до двадцати восьми оставалась достаточно робкой в постели, но в периоды потери памяти становилась и вовсе ужасно взволнованной и максимально невинной.
Канаме любил ее любой.
Его руки были такими же нежными, а отношение бережным и осторожным, как и тогда. Только Юки больше не плакала — ни от накативших эмоций, ни от дискомфорта или стыда. Она никогда — ни в юности, ни в зрелости — не понимала, что такое «секс», но что такое «любовь» понимала отлично. И такое ее выражение было нужно и желанно не меньше, чем жадные поцелуи и объятия.
Двигаться с ним в такт, мутным взглядом наблюдать за тем, как напрягается вена на шее — по привычке желать вонзиться в нее зубами (ведь, Господи, как же давно она этого хотела, как задыхалась и злилась от невозможности получить), понимать его чувства даже без тягучей и солено-горькой крови во рту — это было действительно нужно.
И, как ни странно, помогало лучше осознать реальность происходящего, прочувствовать ее.
— Все нормально? Как ты себя чувствуешь?
Нетрудно уловить в его тоне не только заботу, но и обеспокоенность.
— Хорошо… все хорошо.
Юки не врет ни словом и в подтверждение приподнимается, чтобы поцеловать.
***
Одной оставаться невообразимо страшно и жутко, но Юки хорошая девочка и заставляет себя успокоиться, когда Канаме садится в автомобиль и скрывается за поворотом. Нужно чем-то себя занять до прихода Ханабусы и Ёри, поэтому она бесцельно слоняется по дому, с любопытством разглядывая различные вещи. Воспоминания робко пробиваются, когда Юки касается горшка с огромным фикусом: она стащила его из кабинета отца, потому что Кросс совершенно не умел ухаживать за растениями. У Юки первое время получалось тоже не очень, но Канаме, кажется, умел все в этой жизни и ее терпеливо учил. Это так волнительно и странно, когда в памяти мелькают образы, кажущиеся одновременно новыми, доселе неизвестными и старыми, чертовски родными. С каждым мгновением Юки все больше и больше убеждается в том, что слова Канаме и Ханабусы чистая правда. Мысли о Зеро она усиленно гонит прочь. В конце концов руки добираются и до полки с фотоальбомами. Юки сидит в смятении, смотря то на обложку, то на часы. Ёри и Ханабуса задерживаются на полчаса, последний недавно отправил сообщение, что они приедут позднее из-за «сложившихся обстоятельств». Стоит ли бередить воспоминания до их приезда? Что, если ей станет хуже? Вопросов много, а сомнения еще больше. С другой стороны, Юки уже не может положить альбом на место. Так хочется… Посмотреть. Увидеть какие-то моменты из своей жизни, узнать, какими они были и где. Страшно вспомнить что-то плохое, но вспомнить все хорошее хочется намного больше. Да и к тому же она ведь сама вчера пришла к выводу, что лучше бы поскорее разобраться с этой гнетущей атмосферой от скелета, спрятанного в шкафу. Не может быть ничего способного заставить ее отвернуться от Канаме — Юки уверена. Юки раскрывает альбом и начинает с замиранием сердца листать страницы. Как много школьных фотографий — повсюду то и дело мелькает Ханабуса и его класс. В середине находится забавный кадр, где он очевидно что-то смущенно говорит Ёри. Нетрудно понять, кто автор фото — в голове сразу всплывает картинка того, как эти двое стоят под лестницей, объясняясь друг другу в своих чувствах. Ёри была лучшей подругой Юки и слишком часто пересекалась с Ханабусой, когда тот следовал за Канаме, блуждающим как-бы-невзначай по коридорам академии во время перерывов. Юки очень сопереживала влюбленной подруге, так сильно, что мечтала, как Ханабуса однажды спасет Ёри, и они наконец смогут подружиться. Реальность была значительно проще: Ёри очень хотела помочь с каждым днем все более теряющейся в мире фантазий подруге, поэтому присоединилась к Ханабусе, начавшему изучение диссоциативных расстройств. У них была общая цель, сблизившая их до той стадии, когда притворяться просто друзьями уже невозможно. А подростковое увлечение впоследствии переросло в дело всей жизни. Фамилия Айдо стала очень известной как в кругах психиатров, так и в кругах психотерапевтов. Юки вспомнила это — легко, так, будто и не стоило никаких усилий. Как если бы она всегда это знала, но просто не задумывалась, не было нужды вспоминать. Светлые пальцы проводят по зеленой шершавой бумаге, обводя новую фотографию пальцем. Канаме. Он задумчиво смотрит в окно, а на лице привычный холод и что-то, что заставляет сосать под ложечкой. Больно, горько, одиноко. Следующий кадр рядом: юноша поворачивается к фотографирующему лицом. Мягкая улыбка. Все еще слишком много тоски и одиночества. Он не выглядит депрессивным или подавленным, но кажется ужасающе одиноким. Не понятым. Вырезанным из этого мира. Кажется, будто для Канаме здесь нет места. Или же места нет для всех остальных?.. Юки единственная, для кого он так улыбается. Снова перелистывает, грустно вздыхая. Начинается череда фотографий с бала. Она в том самом белом платье, подаренном Канаме. Маленькая и энергичная, преисполненная внутренним трагизмом — в глазах надуманная печаль. Юки замечает в своем выражении лица на фото что-то неуловимо напоминающее Канаме. Она так сильно хотела быть на него похожей, прочувствовать его боль. Юки еще не помнит, но уже знает, что только она по-настоящему всегда чувствовала ее и хотела забрать хотя бы часть себе. Дальше появляется отец — усталый и смурной. Кайен не улыбался в этом мире практически никогда и много пил, когда уходил в отпуск. От алкоголизма спасала только работа, ректор Кросс здесь был совсем не таким — немного придурковатым и безумно добродушным мужчиной — нет-нет. Юки вспоминает, что он умер вскоре после того, как она закончила школу. Так хотелось, чтобы отец был добрым, ласковым, чтобы не было этой холодной жесткости и отчуждения. Глаза увлажняются, но она закусывает губу, не позволяя себе расплакаться. Они никогда не были близки. Сначала потому что мать умерла, дав ей жизнь. Потом потому что… Фотографий Зеро нет в альбоме. Ни одной. Но Юки уже хорошо помнит маленького кареглазого мальчишку. Они были с ним очень похожи, и оба пошли, что называется, в мать. В груди холодеет: маленький Зеро стоит перед глазами. Юки практически видит семилетнего брата, шаркающего ногой по ковру в паре метров от нее. Сглатывает. Видение исчезает, но достаточно закрыть глаза, и она видит. Страшно. Они ругаются. — Успокойся, это мой нож! Посмотри, ты напугал Юки, — Канаме — еще секунду назад сердитый — наклоняется, улыбаясь. На улице холодно, снег идет. Слезы замерзают на щеках, а в носу щиплет. — Это нечестно, ты что, принес его только чтобы похвастаться? Свинья! — Зеро толкает Канаме в спину, и тот едва не падает на девочку. Красивый японский нож успевает остановиться в сантиметре от глаза. Она видит, как рука Канаме дрожит. Бледные мальчишеские пальцы крепко сжимают резную рукоять. Он так испугался, что лицо стало неестественно белым, особенно носогубный треугольник. На детской щеке проступают капли крови: невероятно острое лезвие успело коснуться ее кожи. — Ты с ума сошел?! — Канаме в детской ярости разворачивается. Рука бьет наотмашь. Юки видит неожиданный алый всплеск вслед за ее движением. Что-то красное брызгает на белый снег, на Канаме, но не на стоящую за ним и выглядывающую из-под подмышки девочку. В памяти отпечатывается окровавленная шея брата. С левой стороны кровь била бы фонтаном, если бы мальчик не зажимал рану руками. Нож падает в снег. Юки падает на пол.
