VI
8 июня 2017 г., 11:58
Придя в себя, Юки обнаруживает рядом встревоженную Ёри, стоящую на коленях перед софой.
— Ёри… — слабая ладонь ласково гладит подругу по щеке.
— Юки, ну зачем было так торопиться? — Голос у Ёри нежен и полон сочувствия. Но она даже не представляет, что вспомнила ее подопечная. Надо как-то присесть, однако голова такая тяжелая, будто чугунная. Тошнит. Кружится — все вокруг серо-зеленое в тонкую сетку из темных мушек. Ёри, понимая намерения Юки, помогает ей подняться.
— Я в порядке, — единственное, что получается сказать. Но она не «в порядке», совсем, да и кто в это поверит? Оглядывается. Ханабуса сидит на стуле рядом, Канаме стоит у стены. Взгляды пересекаются, и Юки смаргивает, не выдерживает. На любимом лице маска холодного принятия, скрывающая за собой сожаление. Он сразу понял, что произошло, это обычно сопровождалось громкими событиями. Юки падала в обмороки, Юки закатывала истерики, Юки била вещи и избивала себя. Потом успокаивалась. Она ни разу не предприняла попытки уйти от него или подать на развод. С каждым разом все проходило спокойнее и тише, но исход всегда оставался прежним.
Юки стала его женой, помня всю правду, и решив сохранить эту тайну. Они объявили о помолвке вскоре после курса реабилитации, который тщательно скрывался семьей Куран. Юки едва исполнилось семнадцать. Тогда казалось, что она все приняла. Выдуманный мир исчез: она оставила Зеро, отпустила, смирилась с реальностью и осталась с тем, кто постоянно был с ней или позади нее — присматривающий, но не приближающийся.
Канаме всегда хотелось верить, что она действительно его любила. Но… Лучше бы Юки никогда ничего не вспоминала. Правда стерла искреннюю улыбку с лица.
Чета Айдо обступает хрупкий женский силуэт, осматривает, но выглядит отнюдь не как пара профессионалов, а как обыкновенные напуганные родственники. Так же над Юки всегда порхали его мать и отец. О, Джури и Харука любили ее как собственную дочь, поэтому в их доме Юки, наверное, была даже более частым гостем, чем у родного отца.
Когда-то все они были довольно-таки счастливы. До того злополучного дня.
— Простите, что вам пришлось откладывать свои дела из-за меня, но я… — Юки наконец подает голос. — Простите, я хочу чтобы вы ушли.
Ее лицо напряжено, а брови сведены к переносице. Ханабуса не помнит, когда «Кросс» в последний раз так выглядела. Юки сильна и хочет сама решить свои проблемы. Как бы близки их семье ни были Ёри и Ханабуса, это не их дело и не их проблема.
Канаме безучастно наблюдает, как друг вместе с женой довольно спокойно соглашаются со своей пациенткой. Чувствует безмолвный протест со стороны Ёри и понимание от Айдо. Все происходит как в скучном кино. Канаме смотрит, но не может вмешаться. Он молчит, лицо не выражает никаких эмоций. И внутри их практически нет. Только слабое и такое привычное безнадежное сожаление.
Комната пустеет. На софе сидит тихая, такая же молчаливая Юки. Хочется уйти, но нужно следить за ее состоянием, раз уж Айдо не смогли этим озаботиться. Оба постепенно приходят в себя, не чувствуя течения времени. Айдо с женой давно успевает вернуться к себе в клинику и безуспешно раз за разом звонит на оставшийся в прихожей телефон Канаме.
— Тебе нужно выпить лекарство.
Наконец, Канаме прерывает чрезмерно затянувшуюся паузу, понимая, что так скоро и Ай вернется из школы; начинает двигаться. Берет с журнального столика стакан, разворачивается, чтобы выйти. Как в замедленной съемке. Юки наблюдает, как легко натягивается ткань дорогих брюк на колене, отчетливо различает каждую складку заправленной рубашки. Секундная стрелка на наручных часах отмеряет время, за которое Канаме успеет уйти.
— Стой.
Голос Юки тверд и решителен.
— Не уходи. Нам нужно поговорить.
— О чем?
Снова тишина. Юки подбирает слова, ищет «нужное», пытается построить цепочку рассуждений в своей голове. Страшно. Страшно, что он уйдет, что она так и не скажет, что между ними снова, даже здесь образуется эта невыносимая пропасть. Один день счастья на месяцы разговоров через невидимую стену. В голове еще каша, но воспоминания постепенно возвращаются, укладываясь на полочках сознания: все годы с момента, когда Канаме узнал, что она вспомнила, как на самом деле умер Зеро — все эти чертовы годы были полны безысходности и горькой любви. В тот день они просто играли в то, с чем детям нельзя играть: Канаме принес показать один из антикварных ножей, пылившийся на витрине в особняке. Можно бесконечно винить его в неосмотрительности, но… Она понимала все. Он ей не мог поверить. Господи, почему же не получалось снова забыть это, как в детстве?! Впрочем, получалось же, просто слишком редко.
— Ты ведь и сам знаешь. Почему ты…
— Что «почему»?
Обрывает на полуслове. Не хочется услышать вслух то, что вертится на девичьем языке. На том самом языке, которым она нежно называет его имя. На том самом горячем языке, который способен заставить забыться получше любого самого крепкого спиртного.
— Знаешь, когда ты… когда ты… — она не может сказать «умер», — когда ты бросил свое сердце в горн, я не хотела жить. Только рождение Ай остановило меня, было действительно веской причиной остаться. Неужели я, знающая правду, но не понимающая тебя, смогла бы любить тебя так сильно после случившегося, чтобы хотеть умереть вслед за тобой? Пусть ты ничего не объясняешь и не оправдываешься… Я верю той себе.
— Тем не менее это в твоих мечтах погиб я, а не Зеро.
Кажущиеся справедливыми слова больно бьют воображаемой пощечиной. Юки слишком хорошо знает своего мужа, в каком бы мире он ни был. Он — ее мир. Он — сплошная боль и горечь сейчас, высказанная легко и иронично.
Юки поднимается и останавливается позади него.
— Даже здесь ты снова пытаешься уйти от меня.
Больно и нежно. Всю их любовь можно описать этими двумя словами.
Ладонь робко касается прямой спины. Юки ведь вспомнила. Вспомнила, как изменился Канаме после смерти Зеро. Это тогда на его лице появилась неизменная печать вины. Ребенок убивший ребенка — так он смотрел на случившееся. Юки не смотрела, Юки предпочла все спрятать поглубже в своей памяти. Несчастный случай, незнакомый убийца, напавший на игравших возле леса детей. Юки верила — так все и было. Семья Куран в ужасе заметала следы трагедии. Люди, которых малышка боготворила, создали нелепую историю о гибели ее брата и когда через десять лет память начала возвращаться, оплатили наилучшее лечение, укрывая даже сам факт болезни.
Отец был преисполнен подозрений и злобы, но красавица Джури спонсировала его школу, да и клан Куран был слишком влиятельным в этой стране, чтобы пытаться им противостоять. Кросс ненавидел мальчишку, но никак не мог препятствовать тому, что его дочь угодила в эту паутину без возможности выбраться.
Юки ужасно хотела, чтобы папа был ну хоть немножко добрее к Канаме. В ее мечтах они были союзниками, поддерживающими взгляды друг друга. В ее мечтах отец вообще был другим человеком. Реальность оказалась куда страшнее.
— Это была случайность, Канаме.
Она всегда это знала. Всегда.
— Я никогда не винила тебя в случившемся. Мы были детьми. Глупыми и неосторожными. Эгоистичными.
Он никогда не мог позволить себе принять это.
— Ты всегда считал, что это непростительно. Что твои руки — испачканы. Ханабуса говорил, что есть что-то, что не позволяет мне отпустить свои «мечты», — она переходит на шепот, прислоняясь лбом к его спине, в голосе слышится надлом, — это ведь ты.
Юки все говорит-говорит-говорит, Юки срывается на беззвучный плач, обвивая его талию руками, а Канаме не может и не хочет сказать что-то в ответ. Юки всегда была маленьким солнышком, даже когда светила кому-то другому. Такая добрая, жалостливая, понимающая. Она простила, тысячу раз простила, но он не мог простить себя сам.
Конечно, Канаме не хотел ранить Зеро. Оттолкнуть, отвесить оплеуху, напугать, чтобы головой думать начал, но уж точно не убить. Однако он был слишком ответственным мальчиком, чтобы успокаивать свою совесть тем, что все произошло «случайно». Его эгоизм унес одну жизнь и сломал другую — самую важную и драгоценную. Канаме просто не мог простить себя за все это, что бы ни говорила Юки.
Он старался обеспечить ей наиболее комфортную жизнь, но позволил себе остаться рядом только потому, что иначе бы она была совсем одна в жестоких реалиях современного общества, где миром правят купюры и влиятельные лживые лица. Его маленькая и невинная нежная принцесса, которую хотели сожрать жуткие монстры из сказок. Эти монстры окружали их обоих в реальности, в той самой школе для одаренных или просто богатых. Да он и сам был одним из них, и ее, в конце концов, сделал такой же. Сделал причастной.
Канаме патологически ненавидит ложь и лицемерие.
— Я поняла, почему появился Такума Ичиджо, — Юки усмехается сквозь слезы. — Я хотела, чтобы у тебя был друг, который знал бы все. Кто-то, кому бы ты мог рассказать все то, что не давало тебе покоя много лет. Кто-то, кто был бы рядом. Не так, как Ханабуса… Как хотела бы я.
Руки комкают белую рубашку, поднимаясь выше, к груди. Жмется к нему так, будто если отпустит, обязательно упадет в пропасть, в бездну, утонет и сгинет там. Но Канаме остается непреклонен. Переубедить этого мужчину в чем-то никогда не представлялось возможным.
«— Не грусти, — маленькая девочка гладит мальчика по голове. Она единственная, кто по-настоящему помогает. Ни психолог, устраивающий долгие бессмысленные беседы и заставляющий что-то рассказывать, ни родители, ни друзья — никто не может помочь справиться с тем, что он чувствует. Все видят в Канаме жертву, кроме Юки. Юки просто рядом — милая и ищущая в нем потерянного и забытого брата».
Сдается. Отпускает, отстраняясь. Для этих простых и быстрых движений требуется, кажется, целая вечность. Не падает, но стоит на полу нетвердо. Судорожно хватает воздух открытым ртом. Вдох. Выдох. Грудная клетка ощущается как какая-то неведомая птица, жаждущая распахнуть свои ребра-крылья, разорвав ее плоть, чтобы выбраться на волю. Сердце-голова отчаянно пытается проклевать себе дырочку наружу.
— Иди. Я хочу… немного поспать. Пожалуйста, оставь меня ненадолго, — уточняет, будто боится, что Канаме примет слова буквально и уйдет насовсем.
И он выходит, так и не сказав ни единого слова.
Юки знает, что делать. Юки знает, в чем ошиблась и что делала не так. Они оба слишком много ошибались. Он — когда отстранялся, чувствуя, что не имеет права быть с ней. Она — когда не боролась с этим, ничего не предпринимала, уходя в свои фантазии.
Они оба невольно причиняли друг другу слишком много боли, но только теперь Юки, наконец, понимает это. Теперь нужно окончательно признать правду и посмотреть ей в лицо. Она прожила уже долгую и достаточно насыщенную тяжелыми и счастливыми событиями жизнь, можно сказать — две, — но ни одно горе не могло сравниться с тем, что она пыталась пережить, потеряв Канаме. И все-таки: почему там он погиб?
Теперь совсем нетрудно понять, достаточно провести простую и понятную параллель, вспомнить свои прежние умозаключения, ведь ответ, давно ждущий своего часа, прячется в подсознании, полученный на интуитивном уровне и проецированный в мире, рожденном ее умом: это необходимое ему искупление.
Как больно и жутко признавать. Ведь так нельзя жить, просто невозможно. Юки не может позволить себе потерять его снова, несмотря на всю своенравность Канаме и его принцип делать все «по-своему». Нет, больше никогда. Больше нельзя убегать, теперь она приложит все усилия, чтобы он, наконец, ей поверил.
Юки закрывает глаза, сидя на софе, и падает навзничь, теряя сознание.
***
— Мама! — лицо Ай бледное и невообразимо красивое. Боги, как же она похожа на своего отца: те же точеные черты, глубокий взгляд двух карих вишен, аристократическая бледность, те же курчавые темные волосы. — Наконец-то, я так испугалась, — Ай обнимает очнувшуюся мать. Дает волю чувствам, и Юки ощущает горячие слезы на своем плече. Ее дорогая девочка так напугана, что вся дрожит. — Я впущу… Зеро. Он ждет снаружи. Можно? — Ай, обычно рассудительная и сдержанная, растеряна и не знает, что делать. — Нет… Не надо. Подожди, дай мне посмотреть на тебя, — сухие губы Юки трогает слабая улыбка. Ай слегка отстраняется, чтобы выполнить просьбу матери. В любимых глазах тревога и непонимание. О силе чистокровных, говорят, знают только сами чистокровные. Но даже вампирам класса А порой неизвестно, на что они могут быть способны, когда в игру вступает пресловутая любовь. — Ты уже такая большая… — Юки не знает, как сказать то, что хочет. Судя по реакции дочери на ее пробуждение, здесь она «спала» как минимум все то время, что была с Канаме. От этого особенно больно, ведь тогда, если она осуществит задуманное… «Но я должна это сделать».
