nicrophorus devour my eidos

То, что умерло в той комнате, не было той женщиной. Умерло последнее дыхание во мне, которое оставалось человеческим. Interview with the Vampire

      Яркий всплеск света и хлопок, на мгновение лишающий слуха. Поползновение черных мушек перед глазами от сильно зажмуренных век отгоняется легким покачиванием головы. Хосок поднимается со своего места и, под колеблющиеся отблески от пламени свечей, подходит к окну, чтобы его закрыть. Тонкий тюль развевается от яростного ветра, который сразу же принимается и за пряди волос, стоит только встать под бушующие потоки воздуха. Сигнализации машин, уязвленных нарушенным покоем, переплетаются звуком с грохотом грома и шумом ливня, создавая в этой какофонии звуков действительно устрашающую мелодию.       Время — двадцать три сорок девять. Хосок улыбается, оголяя зубы в причудливом оскале, и глубоко вдыхает, отчего его грудь поднимается и, замерев на несколько секунд, вновь опадает. Время — двадцать три пятьдесят четыре. Хосок все же поворачивает ручку на вымокшей деревянной раме окна, закрывая его. Время — двадцать три пятьдесят шесть. Сердце Хосока больше не бьется, поэтому ему становится немного грустно, но предвкушение все же берет верх над старыми привычками. Когда до полуночи остается лишь одна минута, он перестает дожидаться подходящего момента: жажда берет свое.       Он берет в руки холодный скальпель, спрятанный в верхнем ящике комода, и выходит из комнаты, оставляя свечи гореть, а листы исписанной бумаги устилать столешницу его письменного стола. Говорят, что прошлое необходимо оставлять в прошлом, поэтому Хосок больше не боится. Его страх умер вместе с последними отзвуками пульса. Теперь Хосок лишь тень, окутанная ночью, и попрощавшаяся с прошлой жизнью. Хосок к этому не стремился, но он это получил. Больше пути назад нет.       Лица, что раньше были родными и близкими теперь смазываются в серости и безликости. Хосок все еще помнит своих родных, но уже чувствует, что забывает. Картина разбирается пазл за пазлом и аккуратно убирается обратно в коробку. Единственный способ оставить для себя хоть что-то — попробовать их кровь.       В голове промелькивает настороженность, напоминающая былое чувство страха. Хосок осознает, что главное — вовремя остановиться. Мельчайшие порезы на предплечьях, и припадающие к ним жадные, сухие губы. Кожа под скальпелем режется, словно теплое масло. Алые капли крови прорисовывают тонкие линии к запястьям: Хосок старается слизывать их шершавым языком как можно скорее. Чужие воспоминания врезаются в разум, оставляя навечно толстые рубцы шрамов. Эти образы Хосок уже не забудет, даже если очень сильно захочет.       Хосок знает, что в его новой жизни не останется ничего от его старого «я». Хосок знает, что не сможет запомнить ни одной из своих эмоций, ни одного из событий своей жизни.       Всё, что у него останется — их память. И в этой памяти он будет помнить, что был живым когда-то. Каким он был когда-то. И хоть он не сможет понять те чувства, он будет помнить то свое лицо, что выражало раньше чувства. Вся палитра эмоций скрасится черно-белым фильтром, но он хотя бы сможет отличить мрак от света.       Это осознание понемногу меркнет на задворках его сознания, когда он выпивает их до дна.