nicrophorus devour my eidos

Нельзя сломать то, что уже сломано. The Jacket

      Твой образ всегда рисовал мне цветы слив в моей голове. Где-то во сне чудился тонкий гриф твоей шеи из чёрного эбенового дерева. Одинокий мальчик с севера: я аккуратно поливал твое усердие, чтобы пожинать осторожно плоды твоей иллюзорной любви, а затем точёным смычком выводить лишь мне понятную мелодию.       Твоя апология в мой адрес — самозабвенная глупость, но я не буду тебя переубеждать. Лишь буду ждать, ведь мне на руку твое заблуждение. Момент преддверия растягивать и закупоривать в изощренную линию уробороса, чтобы после разорвать хрупкие звенья и позволить хаосу смыть твое повиновение.       Не играй со мной в кошки-мышки: я каждый взгляд твой читаю и просчитываю наперед всякое действие. В невинности вижу бесчестие, что ты упрямо скрываешь под маской из кожи и мяса, почему-то рисующей остальным детский лик. Наивность — эфемерный блик в твоих расширенных зрачках. Абсолютный крах ждет того, кто ищет в тебе абсолют. Тебе подарены богом дырявый парашют и безграничное чувство падения. Твое спасение в том, чтобы нити судьбы сплелись в один прочный канат, тянущийся прямо в мои руки. Твои пороки окрасить в негатив черно-белый, чтобы сменить полюса убеждений. И пылью лопнувших вселенных нарисовать новые звезды в глазах, но пазл за пазлом тебя разобрать.       Одно непонятно мне: почему же ты продолжаешь кричать?       Чонгук отрывает кисть от своего полотна и подушечками пальцев мягко обводит идеальный силуэт. Папиллярным узором цепляет капли гранатовой крови и растирает ее по чужой смуглости и линиям вен. Предавая тленному, куда же девать сожаление о быстротечности времени? Чонгук жаждет растянуть мгновение, но лишь глубже уходит под воду, где времени нет вовсе. Не для легких, переполненных водой.       Чимин поскуливает тихо, и слезы размывают пот и грязь на его щеках: чудесная гамма для больного художника. Лишь граммы для сломанного заложника уже рождают безбожие и неистовое желание. Пока снег росой сливается с багровой эмульсией, эйфория незримым колебанием передается от атома к атому. Чонгук ослабил резиновый жгут, а теперь черничную ветвь отпускает от плена блестящей иглы. Тщетны мольбы на продолжение, ведь у Чонгука своя игра, пока еще неведомая Чимину.       Пока капилляры назойливой коркой сшиваются где-то на манящих бедрах, Чонгук сверкающим лезвием чертит новые линии лестницы к собственному чистилищу. Чудищу верится, что наслаждение, поделенное на телесное страдание, равно прямому пути к нирване, лишенному всех основополагающих ступеней. Поэтому он сжимает запястья и трепетно разбавляет телесную чистоту светящимися гематомами. И собираются скопами пустые слова, обзаведясь окопами несуществующего смысла. Вечного помысла желать при соприкосновении с обветрившимися губами. В языке, окутанном грубостью сигаретного дыма, мерещится привкус морфина, что на задворках сознания рушится после неловкого мановения руки. И сладостны муки, что крошат любовно в безумность остатки разумности.       Я твой путь к спасению. Надежда на новую жизнь. Познай мной созданную епитимью. Я в твоем хриплом шепоте ведаю миллионы эскизов эсхатологии. Решишь ли ты ребус моей патологии?       Чонгук всего лишь ребенок, что не ведал контроля, и не будет ведать в дальнейшем. Заброшенный в пламя инквизиции, но спасенный случайным порывом одинокого глупца, что отдавал последние ценности за летний снегопад. Где-то между Чонгук был этому рад, но позывы рвоты душили последнюю сентиментальность. Познав вариацию истинных правил, он варил в космосе пучки марихуаны, мешая с перечной мятой и кошачьей грацией. Победоносно взыскать корреляцию, чтобы после любую нотацию игнорировать смело. И пусть неумело рубцуются старые шрамы ментальной личины, понятны причины каждого глубокого пореза. У Чимина своя дегазация, что Чонгук кратко зовет деградацией. И единственно возможной эвакуацией Чонгук с печалью признает смерть.       У Чимина свои галактики, что открываются в рисунках фосфенов. Он тлеет в пасти гиены, но робко равняет ее с доменом своего спятившего короля. Целуя колени, тот просит прощенья, но все же опустошает обойму и кротко отпускает кровь на прогулку, взамен зовя погостить анемию. Чонгук поглощен истерией, пока пар, оседающий на зеркалах, бесследно теряется в новых мирах. Все люди созданы в парах, но время настало выкинуть брак. Чонгук не мастак предсмертных речей, но всю свою боль он вплетает в бессмысленный крик. И вязнет в несказанном гвоздичный миг.       Однажды я должен тебя навестить.       У Чонгука теперь другая обитель: под белым небом, на белой земле, где давят белые стены, но чудно мягка перина. Ему пресна эта долина: он лучше бы втер в этот сахар малины.